Жанр: История
Тайный советник вождя - части 1-7.
..., положительная, высокая. А глобус в
кабинете Сталина действительно имелся. Очень большой глобус. Это естественно.
Руководитель великой державы, втянутой в мировую войну, должен был знать, где и
какие события происходят на земном шаре. Это, конечно, второстепенно по
сравнению с событиями нашими, внутренними, но знать все-таки нужно.
Закончим, однако, короткий рассказ о командире танкового взвода Дмитрии
Федоровиче Лавриненко. Действуя в составе своей бригады, его взвод не раз
отличился еще в боях на Волоколамском шоссе, на берегах Истры. Только лишь за те
сутки, когда двадцать восемь героев-панфиловцев в неравном бою отразили удар
немецких танков, группа старшего лейтенанта из шести машин, сражавшаяся в том же
районе, из засад и неожиданными атаками уничтожила двенадцать вражеских Т-III и
Т-IV. И это был не последний бой. Мужественный танкист погиб в середине декабря,
когда мы наступали на Волоколамск, после долгих поражений испытав наконец
радость победы. Погиб возле станции Горюны, где его и похоронили.
Ох уж эти Горюны - станция и деревня! На страдном пути от Волоколамска до Истры,
до Дедовска и потом обратно до Волоколамска в октябрьских - декабрьских боях
бессчетно и безвестно полегли многие тысячи наших воинов. Там, если похоронить
каждого убитого по-христиански, в отдельной могиле, обочь дороги, то могильные
холмики тянулись бы непрерывной чредой. А так - кого в братской зарыли, а кто
остался лежать, засыпанный листвой да хвоей, со временем затянутый мхом: большие
деревья выросли над павшими воинами, скрыв солдатские кости среди корней. Где-то
там лежат девушки - подруги Зои Космодемьянской из группы, с которой она первый
раз переходила через линию фронта. В лесах и на полях остались танкисты
Катукова, пехотинцы Панфилова, кавалеристы Доватора. Я в ноябре часто бывал там
и еще расскажу об этом. А сейчас добавлю только вот что. Ходом сражения на
Волоколамском шоссе каждый день, а то и по нескольку раз в день интересовался
Иосиф Виссарионович. Это направление особенно тревожило его. Он знал не только
фамилии генералов и полковников, но и многих командиров среднего звена, таких,
как Лавриненко. Часто звонил командарму 16 К. К. Рокоссовскому, подбадривал,
старался помочь ему из скудных наших резервов. Сказал мне:
- Надо не скупиться на награды для тех. кто сражается под Москвой. Эти люди
заслуживают самого высокого поощрения. Они дерутся как львы, как гвардейцы!
- Иосиф Виссарионович, почему бы не дать гвардейский статус - танковой бригаде
Катукова?! Это будет первое в мире гвардейское танковое соединение. Катуковцы
достойны.
- Гвардия была только пешая или конная, - полувопросительно произнес Иосиф
Виссарионович и, подобрев лицом, шагнул ко мне. - Это правильное предложение,
Николай Алексеевич. Возьмите на себя труд подготовить соответствующий документ.
Сознаюсь, с большим удовольствием составлял я черновик приказа, представляя,
какой радостью озарятся прокопченные дымом, задубелые на морозе лица знакомых
танкистов! Сам поехал бы к Катукову с хорошей вестью, но не довелось, были
другие дела. А танкисты, их боевые друзья по 16-й армии действительно
радовались, прочитав в одном и том же номере "Правды" постановление о присвоении
полковнику Катукову звания генерал-майора танковых войск и указ о награждении
его орденом Ленина. Об этом я не знал, это Сталин сделал по своей инициативе. В
тот же день в подразделениях бригады был зачитан подготовленный мной документ.
Вот они, слова, прозвучавшие перед строем танкистов возле заиндевелых машин,
где-то на лесных полянах, на окраинах населенных пунктов, а то и в открытом
поле. Слова признания воинской доблести и заслуг перед Родиной:
"ВСЕМ ФРОНТАМ, АРМИЯМ, ТАНКОВЫМ ДИВИЗИЯМ И БРИГАДАМ
ПРИКАЗ НАРОДНОГО КОМИССАРА ОБОРОНЫ СОЮЗА ССР
№ 337
11 ноября 1941 г.
г.Москва
О переименовании 4-й танковой бригады в 1-ю гвардейскую танковую бригаду
4-я танковая бригада отважными и умелыми боевыми действиями с 4.10 по 11.10,
несмотря на значительное численное превосходство противника, нанесла ему тяжелые
потери и выполнила поставленные перед бригадой задачи прикрытия сосредоточения
наших войск.
Две фашистские танковые дивизии и одна мотодивизия были остановлены и понесли
огромные потери от славных бойцов и командиров 4-й танковой бригады.
В результате ожесточенных боев бригады с 3-й и 4-й танковыми дивизиями и
мотодивизией противника фашисты потеряли: 133 танка, 49 орудий, 8 самолетов, 15
тягачей с боеприпасами, до полка пехоты, 6 минометов и другие средства
вооружения. Потери 4-й танковой бригады исчисляются единицами.
"..."
Боевые действия 4-й танковой бригады должны служить примером для частей Красной
Армии в освободительной войне с фашистскими захватчиками.
Приказываю:
1. За отважные и умелые боевые действия 4-ю танковую бригаду впредь именовать:
"1-я гвардейская танковая бригада".
2. Командиру 1-й гвардейской танковой бригады генерал-майору танковый войск
Катукову представить к правительственной награде наиболее отличившихся бойцов и
командиров.
3. Начальнику ГАБТУ и начальник ГАУ пополнить 1-ю гвардейскую танковую бригаду
материальной частью боевых машин и вооружением до полного штата.
Народный комиссар обороны Союза ССР
И. СТАЛИН
Начальник Генерального штаба Красной Армии
Маршал Советского Союза
Б. ШАПОШНИКОВ".
Так родилась она, наша танковая гвардия, и я горд, что хоть в какой-то степени
причастен к ее появлению. От окраины Москвы пройдет потом 1-я гвардейская
танковая бригада долгий путь через всю войну: завершающий выстрел ее
тридцатьчетверки прозвучит возле Силезского вокзала в Берлине. А Михаил Ефимович
Катуков закончит войну командующим 1-й гвардейской танковой армией. Станет он
маршалом бронетанковых войск, две Звезды Героя украсят его грудь. На одной из
редких наших встреч в мирное время я спрошу Михаила Ефимовича, что вспоминает он
чаще всего из той неимоверно длинной войны. И он ответит без колебаний: "Бои под
Орлом и на Волоколамском шоссе. Это было самое трудное, самое напряженное и, не
удивляйтесь, счастливое время. Я ощутил свою силу, обрел уверенность, что могу
бить любого врага. И эта уверенность никогда потом не покидала меня". Нечто
подобное чувствовали, вероятно, и многие другие наши воины - участники великого
сражения за Москву.
Глубокая ночь. В кабинете Сталина кроме него трое. У Берии красные, воспаленные
глаза на бледном одутловатом лице. Настороженный, напряженный начальник Особого
отдела РККА Абакумов. И ваш покорный слуга. Я редко встречался тогда с
особистом, мало знал его, а он меня - еще меньше. Осторожен он был, любил
перестраховаться. Власик однажды намекнул: интересуется, мол, вами Абакумов.
"Спрашивал?" - "Да". - "А вы что? Посоветовали не совать нос?" - "Вроде бы
начальство...", - уклончиво ответил Власик. А я предупредил: "Сообщите товарищу
Сталину, иначе могут быть неприятности, и для вас в том числе". Сообразительный
Власик, вероятно, таким образом и поступил. Не ведаю, как было, но при следующей
встрече Абакумов почтительно вытянулся передо мной. Это уж слишком привлекало
внимание к моей персоне. Пришлось еще раз предупредить через Берию.
В общем-то я был равнодушен к нему, такие, как он, исполнители появлялись в
различных ведомствах, функционировали, исчезали почти бесследно. Рядовые
граждане-товарищи, взаимозаменяемые. Но - каждый сверчок знай свой шесток.
Абакумов же со своей подозрительностью вклинивался куда не следует. Когда я
вернулся из Мценска, Борис Михайлович Шапошников вроде бы бесстрастно, подавляя
возмущение, рассказал мне вот о чем. Рано утром 5 октября в воскресенье два
летчика 120-го истребительного полка Московской зоны обороны, возвращаясь с
задания, заметили две длинные колонны, приближавшиеся к Юхнову. Что за войска?
Сделали круг и убедились - идут немецкие танки и мотопехота.
В Москве, в штабе ВВС округа, летчикам не очень-то поверили. Юхнов - глубокий
тыл, откуда там гитлеровцы? Командующий ВВС округа Николай Александрович Сбытов
послал на Юхнов для уточнения очень опытного летчика, майора, и в то же время
сообщил о случившемся по начальству и в Генеральный штаб. Шапошников, кстати,
тоже засомневался: танки, мотопехота - полная неожиданность, прямая угроза
Москве! Но дополнительная разведка подтвердила: да, две колонны приближаются к
Юхнову.
Сталин спал. Шапошников сам принял экстренные меры. Готовились для выдвижения
навстречу врагу несколько воинских частей. Летчики установили наблюдение за
колоннами. Командованию ВВС было приказано задержать противника ударами с
воздуха. Для этой цели было выделено несколько сотен самолетов. Вероятно,
массированный налет остановил бы немцев, а может быть, вообще сорвал бы их
замысел. Но... В 14 часов за генералом Сбытовым пришла машина. Генерала
доставили к Абакумову. А тот заявил: все намеченные мероприятия отменяются до
выяснения обстановки. Летчики - паникеры, они приняли за немцев своих. Потому
что фашистов там просто не может быть. Не должны быть там гитлеровцы!.. Веский
довод.
К чести Николая Александровича Сбытова надо сказать - он не дрогнул перед
главным особистом Красной Армии. К этому времени пятеро летчиков подтвердили,
что немцы идут на Юхнов, а он верил своим людям. И готов был ответить за них.
Протоколируемый разговор или, вернее, полуофициальный допрос продолжался
недолго. Абакумов на всякий случай обзавелся спасительным для него документом.
Он, дескать, сомневался, предостерегал от паники, от того, чтобы нанести удар по
своим. А Сбытов до конца выдержал характер. Он не просто подписал протокол, а
запечатлел на ответственном документе следующее: "Последней разведкой
установлено, что фашистские танки находятся уже в районе Юхнова, к исходу 5
октября город будет занят ими". Очень большое мужество, очень большая боль за
судьбу Отечества требовались для того, чтобы написать такие слова. Что было бы с
генералом, если бы немцы втот день не заняли Юхнов?! Но они, увы, заняли этот
важный опорный пункт на дороге к Москве. Не встретив сопротивления, не
подвергшись ударам сотен бомбардировщиков, уже готовых для вылета.
Виновник один - Абакумов. Не удержаться бы ему на посту, не сносить бы головы,
узнай обо всем Иосиф Виссарионович. Но как раз тогда он заболел, на двое суток
вышел из строя, а когда выздоровел, юхновская история уже потеряла остроту,
отодвинулась в прошлое, заслоненная новыми.
В ту ночь, о которой сейчас говорим, Абакумов докладывал о действиях немецких
диверсантов, войсковой и агентурной разведки в нашей прифронтовой полосе и в
Москве. Подчеркнул, что последнее время немцы проявляют повышенный интерес к
району дач на Успенском шоссе от Барвихи, от Жуковки до деревни Борки. Иосиф
Виссарионович обратил на это внимание:
- Может быть, они ищут и стремятся уничтожить наши зенитные батареи? Может, они
ищут штаб Жукова? (Штаб Западного фронта разместился тогда в густом лесу
неподалеку от станции Перхушково, в небольшом военном городке с таким же
названием).
- По нашим данным, местонахождение штаба противнику неизвестно. Там надежная
маскировка, надежная система охраны. Немецкая разведка не проявляла себя. А в
районе дач уничтожены две группы диверсантов. Дважды в Горки Вторые пытались
прорваться мотоциклисты. По проселкам, по лесным дорогам. Один раз со стороны
Звенигорода, а другой - из-за реки, через Уборы и Дмитровское. Только
бдительность наших...
- Цель? - прервал Абакумова Сталин. - Что нужно немцам?
- Предположительно: захват руководителей партии и правительства или членов их
семей. Захват документов, в том числе и личных.
- Молотов, Микоян предупреждены?
- Так точно.
Сталин прошелся по кабинету, остановился перед Берией:
- Эти дачи не должны достаться врагу. Но уничтожать их пока преждевременно.
Только в крайнем случае. И пусть каждый отвечает за свою дачу. Товарищ Берия -
за свою, мы с Николаем Алексеевичем тоже. А дачу товарища Микояна можно
превратить в надежный опорный пункт на перекрестке дорог. Посадить туда гарнизон
с пушками и пулеметами.
- Там есть наше подразделение.
- Ваши люди - охранники, а не солдаты, а там нужна настоящая пехота и
артиллеристы.
Отпустив Берию и Абакумова, Иосиф Виссарионович предложил мне:
- Николай Алексеевич, поезжайте на Дальнюю дачу, позаботьтесь, чтобы там все
было в порядке.
- Не думайте больше об этом.
Он удовлетворенно кивнул. Он знал, что я хорошо понимаю его, и безоглядно
доверял мне. А я был доволен, что освобождаю Иосифа Виссарионовича хотя бы от
некоторых второстепенных забот.
Короткий тусклый денек угасал, когда я выехал на Успенское шоссе. Дорога,
перегороженная кое-где рядами ежей, была пустынна. Предупрежденные заставы без
проверки пропускали мою машину. Большая застава была возле Барвихи, а дальше, до
поста № 1, вообще никого. Ветер трепал ветви придорожных лип, сбивая последние
листья. На вершинах оголенных деревьев чернели грачи. Остывшее, расплывшееся
солнце появилось на несколько минут в разрыве серой пелены и, не порадовав и не
обогрев, утонуло в непроглядной хмари.
Решил заночевать на своей дачке. Соскучился по уютному гнезду. А уж с утра, при
свете, разобраться с делами на сталинской даче. В домике под старыми соснами -
промозглый холод. Дочь моя и экономка с конца лета жили в Москве, иногда наезжая
сюда по выходным дням. Сторож ушел в армию, его жена с детьми перебрались кудато
к родственникам, то ли в Калчугу, то ли в Лайково. И соседние дома были
пусты. С наступлением темноты - ни одного огонька (затемнение), ни голоса, лишь
уныло, с подвывом, жаловались на судьбу брошенные голодные собаки.
Когда истопил печку, оттаяли, появились в доме родные, привычные запахи. Будто
бы даже звуки ожили. И затосковал я. Вот ведь странно: редко вижу свою дочь,
занятый делами, бывая в поездках. И ничего: помню постоянно, но не скучаю. Даже
когда один где-нибудь в гостинице, в чужом доме, в вагонном купе. Но если
оказываюсь без дочери там, где бывал с ней, - не могу, задыхаюсь от грусти. Вижу
ее, слышу ее, не могу без нее. Особенно на даче, где все связано с ней, все
проникнуто ее теплом, ее звучанием. Такая грусть, такая тоска и охватили меня,
когда оказался в пустом доме, оглушенный тишиной, одиночеством, воспоминаниями.
Готов был вернуться в город, побыть с дочерью, помолчать рядом с ней. Но машину
отпустил до утра.
Откинув светомаскировку, долго сидел у окна, прислонясь лбом к холодному стеклу,
глядя на клумбу, на смутно черневшие, побитые заморозками цветы, еще недавно
такие яркие, душистые, беззаботные. И думал: увижу ли еще весеннюю прелесть,
летнюю, животворную красоту?! Ну, я-то уж так-сяк, насмотрелся. А молодые?!
Следующий день выдался столь же хмурым, как и предыдущий. Небо было затянуто
плотным, серо-грязным сукном окопной шинели. Накрапывал дождик, перемежавшийся
редким снежком. Машина с двумя охранниками пришла часов в десять. На этот раз
Успенское шоссе не было пустынным, как вчера вечером. В лесах обочь дороги можно
было заметить военных. На шоссе - беженцы. Горько было смотреть на них.
Навстречу нам брели женщины, дети, старики с узлами и чемоданами, усталые,
грязные, прокопченные дымом костров. Гнали отощавших коров, коз. На тележках
везли остатки домашнего скарба. Особенно трудно было людям преодолевать спуск к
Медвенке у дачи Микояна, а затем крутой подъем к Калчуге.
Скользили, падали. Там встретился нам эвакуировавшийся детский дом. Измученные
воспитательницы тащили на себе груз - продукты. Ребята постарше несли на руках
малышей, закутанных в шали, в платки, в куски материи. Шли привычно, вероятно,
не первые сутки, без голосов, без плача. Сердце защемило. Приказал водителю
сделать несколько ездок, перебросить всех детей к станции Усово, а сам с
охранниками пошел на микояновскую усадьбу. Там было все в порядке. Хозяйственная
семейка перебиралась в Куйбышев, подальше от войны, с собственными запасами. Во
дворе загружали две полуторки. В одну - бочонки и бочки. В другую - мешки.
Работники бережно несли из подвалов ящики со стеклянными банками - варенье.
Воинское подразделение для обороны дачи-крепости еще не прибыло, и мне нечего
было там делать.
В Горках Вторых обратил внимание на людей, тащивших стулья, столы, оконные рамы,
двери, какие-то объемистые узлы. Это были явно не беженцы.
- Курочат, - ухмыльнулся шофер. - Лучше уж своим, чем немцу достанется.
- Правь туда, откуда несут.
Вскоре за Горками - знакомый поворот вправо, мостик через овраг, скрытый в
лесном массиве забор. Всегда запертые массивные ворота, преграждавшие путь к
роскошной молотовской даче, были распахнуты настежь, оттуда и тянулась цепочка
людей, тащивших добычу. Одни - по шоссе к Горкам. Другие сворачивали на
Знаменское. Рослые, крепкие бабы пересекали дорогу, направляясь к большому
двухэтажному дому в зарослях: бывший хутор, превращенный в совхозное общежитие.
Эти несли не барахло, а кур и визжавших поросят, окорока и бутыли с вином.
Молотовский дворец на поляне над рекой, с красивым белоколонным фасадом, зиял
теперь черными проемами окон и дверей. Тускло блестели в пожухшей траве осколки
стекол. Валялись затоптанные в грязь бумаги и, книги. - Молча, воровато, не
показывая лиц, сновали окрестные жители - грабили. Первым желанием моим было
разогнать их, но тут же подумал: может, действительно, пусть своим достанется,
чем фашистам. Да и бесполезно гнать: я уеду, а они опять возникнут здесь, как
черви на разлагающемся трупе.
Нет, наверно, не сдержал бы я гнева, если бы не одна картина, отвлекшая
внимание, поразившая меня. Правее крыльца стоял, опираясь на клюку, сутулый
старик в заскорузлых сапогах, в истертом, с клочьями шерсти, кожушке, в ветхом
картузе, надвинутом на седые брови, под которыми настороженно, зло поблескивали,
глаза. Он не просто стоял, он охранял вынесенное из дома и прислоненное к стене
высокое, в рост человека, трюмо в дорогой, черного дерева, резной оправе. А в
чистейшем этом зеркале отражалась тусклая река, невысокий песчаный обрыв
противоположного берега, издырявленный гнездовьями ласточек, и плоский обширный
луг, и широкий, возвышающийся простор между Уборами и Грибановом, и зубчатая
кромка леса, замыкавшая горизонт. А на фоне этой красоты, на первом плане, две
женщины, не поделившие полосатый матрац, тянувшие каждая на себя, с
перекошенными злыми лицами. И по-городскому одетая девочка, как куклу,
прижимавшая к груди большую белую статуэтку...
Замер я, потрясенный. Ведь это же все было, было давно, в такой же вот осенний
день, когда крестьяне растаскивали, разоряли родовую усадьбу моей милой жены
Веры. И белоколонный дворец и прекрасный пейзаж, отраженный венецианским
зеркалом, и грабеж, разгром, дикость на фоне умиротворяющей вечной природы.
Только тогда грабили как-то откровенней, азартней, без смущения, без боязни
расплаты. Но суть - все та же.
Я не стал вмешиваться. Может, надо было пройти по комнатам, по кабинетам,
посмотреть, не осталось ли важных бумаг. Но это заняло бы слишком много времени.
Да и следовало предполагать, что опытный политик и дипломат Молотов позаботился
не бросить тут, на радость врагу, секретные документы.
Лишь в полдень оказался я, наконец, на Дальней даче. Несколько охранников,
находившихся там, обрадовались моему появлению. Немцы-то приближались, были уже
на Нарских прудах, а от Власика не поступало никаких указаний. Взрывать ли дом,
сжечь ли постройки? И когда, кому?
Обитатели дачи разлетелись кто куда. Светлана, бабка ее Ольга Евгеньевна
Аллилуева, няня Шура Бычкова, относившаяся к детям Сталина, как к родным, - все
уехали в Куйбышев. Сергей Яковлевич Аллилуев - в Тбилиси. А здесь, в просторном
доме, в сосновом лесу между двумя дорогами, было спокойно, царствовала осенняя
тишина, нарушаемая лишь приглушенным постукиванием металла о металл. Это в
подвале, в слесарной мастерской Сергея Яковлевича, продолжал в одиночку
трудиться давний напарник Аллилуева из местных жителей. По фамилии, кажется,
Бовин. Обычно они вместе с удовольствием ремонтировали примусы, велосипеды, даже
часы. Два мастера на все руки. А теперь Бовин восстанавливал невесть как
попавший к нему ручной пулемет Дегтярева, запросто называемый в войсках
"дегтярь". Бовин почему-то решил, что я выдворю его с дачи, и сразу заявил, что
никуда не уйдет. У него есть оружие (ремонтируемый РПД), и, если появятся немцы,
сможет постоять за себя, уж одного-то фашиста пристрелит, и это будет его вклад.
А в армию его не берут по здоровью. Я успокоил пожилого мастера.
Пообедали вместе в столовой, за большим столом, где усаживалось прежде много
народа. Теперь были охранники, Бовин, три минера и я. Оказывается, повариха
Настя, жившая в соседней деревне, продолжала дважды в день кормить обитателей
дачи. Готовила она превосходно. Подала нам щи из квашеной капусты с грибами, а
на второе жареную картошку со шкварками. Мы ели с аппетитом, а она, скрестив
руки под грудью, прислонившись к дверному косяку, грустно смотрела на нас.
Спросила, как ей быть. Все уехали, а про нее забыли, но если придут немцы, то
как же она. Ведь числится в органах, у нее воинское звание... Я дал ей два
телефона по ведомству Власика. Поколебавшись, дал еще и свои координаты, зная,
как поморщится Иосиф Виссарионович, если узнает об этом. Не хотел он раскрывать
меня. К счастью, немцы до тех мест не дошли, повариха моим адресом не
воспользовалась, но об этой женщине мы еще вспомним, когда будем говорить о
попытке гитлеровцев физически уничтожить Иосифа Виссарионовича. [Дачу при
приближении фашистов поторопились взорвать. А через несколько месяцев
восстановили, вернее, построили новую. (Примеч. Н. Лукашова.)]
После обеда мы с охранниками и Бовиным осмотрели весь дом, начиная с чердака до
подвала. Обнаружилось довольно много различных бумаг, в том числе написанных
рукой Иосиф Виссарионовича. Наброски статей, несколько неотправленных почему-то
писем Светлане. Наверное, черновики. И письма Светланы, адресованные отцу.
Детские, наивные письма, но все же... Ничто не должно было попасть в руки
гитлеровцев. А уничтожить жалко.
Поступил таким образом. Все бумаги, написанные рукой Сталина, все письма от него
или к нему завернул в клеенку, затем в бумагу. Довольно большой пакет получился.
Взвесил на безмене и отправил с одним из охранников в Москву на имя
Поскребышева. А уж он разберется. Надо бы Власику, но тот находился в Куйбышеве,
готовил там место для работы и надежное убежище для Сталина - на всякий случай.
Всю остальную документацию, показавшуюся мне второстепенной, уложили в зеленый
ящик (не помню, металлический или деревянный). Рассуждал так. Если на даче будет
бой, все разрушится, землю изроют разрывы. А где безопасней, где памятное место?
С тыльной стороны ограды осталась когда-то грудка неиспользованных кирпичей. Ее
присыпали землей. Выросла трава. Этакий зеленый холмик, довольно приметный.
Возле него и закопали мы ящик.
По совести говоря, в череде важных событий забыл я о той захоронке. Но вот почти
через два десятка лет после смерти Сталина пришел ко мне на дачу совсем уже
старый Бовин. И рассказал вот что. Он, мол, иногда собирает малину в лесу, с
северо-западной стороны Дальней дачи. Грибы попадаются. И несколько раз встречал
там высокого худого человекас какими-то ненормальными, испуганными глазами. То
шарахался и исчезал. А в руках-то был тонкий стальной щуп, которым он вонзал в
землю в разных местах. Разыскивал что-то?
Я заинтересовался, вспомнил о ящике, о свидетелях захоронения. У меня хватило
сил дважды съездить туда и дойти до ограды дачи. В малиннике, в лесу я никого не
встретил и памятного бугорка не нашел. Вроде бы ясно представлял, где он,
помнил, сколько шагов от калитки в заборе. Но за многие годы все изменилось,
что-то стерлось, вырубались старые деревья, росли новые. Появились другие
холмики, другие ямы...
В общем, провозился я на Дальней даче до сумерек. А когда начало вечереть, меня
позвал к воротам охранник: какой-то майор, дескать, подъехал на машине и вас
спрашивает. Да кто бы это мог быть?! Оказывается, командир 193-го зенитноартиллерийского
полка Михаил Геронтьевич Кикнадзе собственной персоной. Каким-то
образом ему стало известно, что я нахожусь в зоне, где расположены его батареи,
и он не мог лишить себя радости увидеться - по его словам. Хотя главным скорее
всего было желание узнать новости, определиться в необычной, неясной обстановке,
когда враг рядом, когда неизвестно, что в Москве. И я был доволен встречей с
хорошо знакомым боевым комполка.
Поехали к нему на командный пункт. Там я первый и последний раз в жизни стал
свидетелем того, как зенитные орудия готовили для борьбы с танками. Мне,
разумеется, был известен приказ Ставки Верховного Главнокомандования от 12
октября 1941 года, параграф первый которого гласил: "Всем зенитным батареям
корпуса Московской ПВО, расположенным к западу, юго-западу и югу от Москвы,
кроме основной задачи отражения воздушного противника быть готовыми к отражению
и истреблению прорывающихся танковых частей и живой силы противника..."
В ту пору приказы и указы принимались не с бухты-барахты, не для того чтобы
очиститься перед современниками и историей, а для неукоснительного исполнения.
На зенитные орудия надевали щиты. В автомашины, которые должны были доставить
эти орудия с боевыми расчетами к недалекой (Нара!) линии фронта, грузили
бронебойные снаряды.
- Михаил Геронтьевич, жаль отпускать орудия? Не ослабит ли это противовоздушную
оборону столицы? - поинтересовался я мнением командира полка.
Он ответил спокойно, как говорят про обдуманное:
- Мы понимаем необходимость, хотя, конечно, жаль... Расчеты сработавшиеся,
обстрелянные, накопившие опыт ведения огня по воздушным целям. А в наземном бою
надо все познавать заново. Но мы посылаем лучших. Они быстро освоятся.
- Посылаете, рискуя ослабить себя? - повторил я вопрос.
- В какой-то степени. В смысле уменьшения количества боевых единиц.
- Это как раз восполнимо.
- А насчет людей наверху пусть не беспокоятся. Мы проучили противника. Начиная с
третьего ок
...Поділитися у соцмережах
