Жанр: История
Тайный советник вождя - части 1-7.
...ть внутри кольца. Наши
пропагандисты раздували много страстей. Гитлер, мол, намерен стереть столицу
большевиков с лица земли, уничтожить Кремль. Затопить всю территорию города,
чтобы следа не оставалось от центра и символа славянской, российской
государственности. Возможно, что и так, но я подобных документов не видел. Зато
знаю те распоряжения и указания, которые имелись в немецких войсках,
участвовавших в Московском сражении. Войскам надлежало сохранять и учитывать для
пользы рейха материальные и культурные ценности, захваченные у русских. Заводы,
фабрики, научные лаборатории, медицинские учреждения, а также музеи, картинные
галереи, учебные заведения, различные склады, предприятия транспорта, связи и т.
д. и т. п. Мародерство не поощрялось. Немцы не дураки, чтобы терять доставшиеся
им богатства. Захватом Москвы для них война не кончалась ни с Советами, ни тем
более со всемирной империей англосаксов. Немцам нужен был прочный тыл, надежная
материальная база для снабжения войск, для создания и вооружения новых
формирований. А в первую очередь Москва нужна была им как главная база в центре
России для отдыха и укомплектования измотанных дивизий.
Штурмовать Москву фашисты не намеревались. Это принесло бы огромные потери в
уличных боях, вызвало бы пожары, разрушения, то есть уничтожение тех
колоссальных ценностей, которые гитлеровцы хотели прибрать к рукам. Одни запасы
сырья чего стоили! Аккуратные немцы распорядились бы ими в лучшем виде. Не
сбрасывался со счетов и горький опыт французских захватчиков. Вспоминали,
наверное, балладу одного своего соотечественника, написанную с присущей немецким
литераторам прямолинейностью, грубовато, но достоверно воспроизводившую
обстановку. Балладу я читал по-немецки (звучит лучше) и в русском переводе. На
авторов у меня память плохая, а стихи помню:
В сгоревшей Москве голодуху
Не выдержал Наполеон.
Вороны клевали трупы.
Французы жрали ворон.
Когда истощились силы,
Дело кончилось так:
Вороны остались живы,
Французы погибли в снегах.
А немцы хотели спокойно провести зимние месяцы в теплых московских домах,
отъедаясь на трофейных продуктах. При этом обогревать и кормить трехмиллионное
(как считали гитлеровцы) население города и ближайших пригородов фашисты,
разумеется, не намеревались. В Москве должно было остаться лишь минимальное
количество людей, необходимых для работы в промышленности, на транспорте, для
обслуживания оккупационных войск и учреждений, все остальные жители должны были
в кратчайший срок покинуть город. Для этой цели в районе Ногинска и ОреховоЗуева
создавалось несколько контрольно-пропускных пунктов. Без задержки
пропускались бы с носильными вещами женщины, дети, старики. Мужчины военноактивного
возраста подвергались бы проверке. Таким образом немцы достигали сразу
несколько целей. Отбрасывали все хлопоты, связанные с местным населением.
Наводняли беженцами те районы, где еще предстояло вести бои. Советам надо было
размещать, лечить, кормить недееспособных людей, нахлебников, а с доставкой
продовольствия у русских уже были трудности... Беженцы, ко всему прочему, сеяли
панику.
Ну, довольно нам о больших клещах, это ведь только часть немецкого замысла.
Вернемся опять к нашей простенькой схеме. Немцы, значит, нанесли удары из района
Калинина и Тулы. И там, и там шли вперед танки. Ну а что же в промежутке между
этими городами, на пространстве западнее Москвы, на очень большом пространстве:
я не мерил, но протяженность линии фронта с изгибами составляла километров
триста.
В этой полосе непосредственно на нашу столицу должна была наступать в ноябре 4-я
полевая армия фельдмаршала фон Клюге, насчитывавшая в своем составе более
двадцати пехотных, танковых и моторизованных дивизий. И не просто наступать по
всей полосе, оттесняя советские войска, а тоже нанести два мощных удара, вбить
два клина: один от Можайска вдоль Москвы-реки, в основном по ее правому берегу,
а второй из района северо-западнее Серпухова, вдоль железнодорожных и
автомобильных магистралей киевского направления. Это были малые клешни, малые
клещи. Цель - охватить, окружить, уничтожить советские войска, оборонявшиеся в
центре нашего Западного фронта. Сомкнуться две клешни должны были в ближайшем
пригороде столицы, в Кунцеве, чтобы затем вытеснять, выбивать из Москвы ее
защитников. [Девятиэтажная "хрущебка", в которой создастся эта книга, стоит над
противотанковым рвом (это часть подвала) окраинного оборонительного рубежа, где
должны были сомкнуться малые клешни 4-й полевой армии. Ров, заплывшие траншеи,
воронки авиабомб местами еще сохранились, но разрастающийся город стирает,
уничтожает последние следы великой битвы. (Примеч. авт.)]
По плану, все четыре ударные группировки, две большие и две малые, начинали
наступление почти одновременно, с разносом не более двух суток. Четыре мощных
удара лишили бы советские войска возможности маневрировать силами и средствами.
Ан не получилось такой опасной для нас одновременности. Правая малая клешня
фельдмаршала фон Клюге перед самым началом наступления сама попала вдруг под
удар группы войск генерала Белова. Немцы были ошеломлены, немцы начали
отступать, неся потери, строить оборонительные рубежи, втянулись в изнурительные
бои. Сам не зная того, генерал Белов практически исключил малую правую клешню из
общего ноябрьского наступления. И левая малая надолго зависла в нерешительности:
что ей делать, идти ли вперед или помогать соседям?
О делах судят по конечным результатам. Не знаю, чья заслуга больше, Шапошникова
и Сталина, коим принадлежит замысел; Жукова ли, который твердо добивался
достижения намеченной цели, или непосредственного исполнителя Белова, - не знаю,
но результат был явно в нашу пользу. Единого наступления у немцев не получилось,
и это осложнило их положение. Большие фланговые клинья продвигались вперед, а
фон Клюге стоял на месте, приходя в себя после основательной взбучки. В центре
нашего Западного фронта, в полосе обороны 5, 33 и 43-й советских армий,
сохранялось относительное спокойствие. Конечно, и там велись бои, и там
обстановка складывалась иногда трудная, но это было совсем не то напряжение,
которое царило на флангах. 19 ноября немцы атаковали наши позиции на
звенигородском направлении, 21 ноября - правый фланг 33-й армии, но это были
атаки, а не зубодробящие удары. Фон Клюге окончательно опомнился и активизировал
свои действия лишь к концу ноября, когда большие клешни уже ослабли и нам стало
полегче. "В общем стабильное положение трех центральных армий Западного фронта и
относительно спокойная обстановка там в начале второй половины ноября дали
возможность командованию фронта использовать часть сил этих армий для переброски
на наиболее угрожаемые участки на флангах фронта, где развернулись ожесточенные
сражения. Однако было ясно, что и здесь с часу на час следует ожидать вражеского
наступления"... Это не мои слова, это я цитирую В. Д. Соколовского,
возглавлявшего тогда штаб Западного фронта и досконально знавшего обстановку.
Общее положение в период ноябрьских боев под Москвой было очень напряженным. До
предела? Нет, скорее почти до предела. Линия обороны прогибалась, отодвигалась
назад, но противнику нигде не удалось прорвать ее. Фронт держался как единое
оперативное целое, и это очень важно. Командующий вражеской группой "Центр"
фельдмаршал фон Бок произнес тогда фразу, получившую широкую известность: "Исход
сражения за Москву будет решен последним батальоном, введенным в бой с той или с
другой стороны". У немцев в ноябре такого батальона не нашлось. Да что там
батальоны, три вражеские дивизии, готовые к наступлению, были задержаны на
длительный срок контрударом Белова. Значение этой операции, как говорится,
трудно переоценить. Но почему же о ней не знают в народе, почему историки
упоминают о ней редко и скупо по сравнению с другими, даже менее важными
операциями? Тут редчайшее сочетание случайных и долгодействующих причин. Скажу
лишь о некоторых.
Контрудар группы войск генерала Белова готовился в строжайшей тайне. О Белове, о
его кавкорпусе ни в каких документах не упоминалось. Речь шла о контрударе 49-й
армии генерала Захаркина. Но какой там контрудар: возможности пехоты иссякли
через двое суток. Однако история документально зафиксировала действия именно 49й
армии. Верно, Белов наступал в ее полосе, оперативно взаимодействуя с ней, но
выполняла его группа приказы командующего Западным фронтом, подчинялась
непосредственно Жукову и Ставке. Все руководство шло напрямик.
Сыграла, разумеется, отрицательную роль и строка, вписанная Жуковым в
распоряжение о прекращении наступления. Помните:
"В связи с невыполнением задачи группой Белова..." Значит, очередная неудача,
только и всего...
А каково мнение Сталина, имевшее решающее значение? Да просто не было тогда в
той ситуации никакого мнения. Здоровье Иосифа Виссарионовича, как мы знаем,
колебалось на грани срыва. Он не способен был осмысливать всю обширную
информацию, стекавшуюся к нему. Сосредоточился на том, что тогда представлялось
главным. Волоколамское и Ленинградское шоссе, канал Москва - Волга были рядом,
от событий там напрямую зависела судьба столицы. Иосиф Виссарионович знал
досконально, какие части и как сражаются на ближних рубежах. А лесной массив
возле Серпухова - это все же подальше, не на первом плане.
Ну и, конечно, не могли не сказаться личные взаимоотношения между Жуковым и
Беловым, между этими друзьями-соперниками. После войны на новой даче Жукова (об
этом вскоре расскажу подробнее) задал я Георгию Константиновичу вопрос: почему
генерал Белов, сорвавший наступление 4-й вражеской армии, добившийся ряда других
успехов, обречен у нас на безвестность? Рокоссовского, Панфилова, Доватора знают
все по боям под Москвой, а про Павла Алексеевича Белова редко кто слышал, хотя
сделал он не меньше названных генералов. Жуков был настроен добродушно, ответил
полушутя:
- Такая у него планида... Знаменитыми становятся те, кто ближе к руководству, на
виду у начальства, у журналистов. А Павла черт носил незнамо где, по лесам и
болотам.
- Он же не сам выбирал, его направляли туда. И вы в том числе.
- Но его не просто посылали куда подальше, - сострил Жуков. - Ему доверяли
трудные участки, ставили трудные задачи. А для настоящего генерала это честь,
это важнее, чем в газете о тебе напечатают.
Наверно, Георгий Константинович опять был прав, как и тогда, когда любой ценой
требовал от Белова развивать контрудар, казавшийся бессмысленным, но принесший в
конечном счете очень большую пользу.
13
Почти целую неделю, первую неделю нового немецкого наступления, Иосиф
Виссарионович военными делами практически не занимался. Он лишь, казенно
выражаясь, кратковременным присутствием обозначал свое пребывание на должностях.
Хорошо отлаженные аппараты Ставки и Генерального штаба действовали сами по себе.
Руководили войной двое: маршал Шапошников и генерал армии Жуков. Сама жизнь, без
указаний свыше, определила тогда их задачи, функции и меру ответственности
каждого. Генеральный штаб, естественно, занимался не только московским
направлением. Значительные события происходили и на других участках. Анализ,
предвидение, планирование, согласование, обеспечение текущих и предполагаемых
операций силами и средствами, новые формирования, выпуск боевой техники - вот
только часть того, что входило в круг обязанностей Бориса Михайловича и
"мозгового центра", который он возглавлял. Возьмем хотя бы замысел и проведение
ноябрьской серии контрударов по фашистским войскам. Мы знаем, что один из них,
на Волоколамском шоссе, успеха не принес, зато другой, генерала Белова, дал
ощутимые результаты. Но эти контрудары лишь часть замысла, который в случае
успеха мог бы привести к перелому в ходе событий. Ведь одновременно с
упомянутыми контрударами наносились в разных местах еще два.
В середине ноября началось наше наступление под Ленинградом, рассчитанное на то,
чтобы облегчить участь северной столицы, не дать немцам соединиться с
белофиннами и полностью блокировать город. Да и конфигурация линии фронта была
там такова, что просто грех не воспользоваться: фашисты клином прорвались к
Тихвину, идея срубить этот клин так и напрашивалась. Там начал вырисовываться
наш успех, его требовалось развивать, наращивать, координируя действия
нескольких армий.
Еще своеобразней и сложнее было положение на юге. 1-я танковая армия немцев
методично и, казалось, неудержимо двигалась к устью Дона, к Ростову-на-Дону,
чтобы захватить этот важный стратегический пункт - ворота Кавказа, открыть
Германии доступ к нефтеносным районам. Цель была близка, немцы так увлеклись ее
достижением, что не придали значения контрудару наших войск с северо-востока, из
района Ровеньки, Бирюково. Наша хорошо укомплектованная 37-я армия перешла там в
наступление 17 ноября, почти одновременно с контрударами под Серпуховом и под
Тихвином. 37-ю поддерживала справа 18-я армия, а слева более успешно 9-я армия.
На штабных картах ситуация вырисовывалась неординарная. Немецкие танки и
мотопехота клином шли на Ростов, а с северо-востока и с севера на основание
клина давили наши войска, грозя перерезать вражеские коммуникации. Опьяненные
победами, фашисты пренебрегли угрозой. Захватим, дескать, Ростов, достигнем
главного, а потом и наступающих с севера разобьем. Действительно, взяли немцы
Ростов 23 ноября, но к этому времени и сами оказались в мешке, их связывал с
тылом, с Таганрогом, лишь узенький коридор. Продержавшись в Ростове несколько
дней, фашисты попятились, побежали. Не вырваться бы им из мешка, если бы не
помощь крупных сил, спешно брошенных на выручку из района Харькова.
Связанные неудачными для них боями под Ленинградом и под Ростовом, немцы ничем
не могли помочь своим войскам, наступавшим на главном направлении, на Москву. А
это уже само по себе было очень важно. Конечно, по долгу службы Шапошников
занимался и обороной столицы, но тут положение было особое. Сражение за Москву
вел и отвечал за него человек, принявший на свои плечи тяжкий крест, - Георгий
Константинович Жуков. Его голос был главным, никаких подсказок, никакой опеки он
не терпел, готов был встретить в штыки любое вмешательство. А Шапошников
напрямик и не вмешивался. У Жукова была одна цель - не допустить немцев в
Москву, продержаться как можно дольше со своими быстро таявшими войсками. И было
одно жесткое требование - ни шагу назад! Никто не мог бы лучше осуществить это
требование, чем он сам с его твердым характером. А Генштаб, как и положено,
нетолько жил нынешним днем, но и заботился о будущем. В Генштабе думали не
только о том, как остановить фашистов, но главное - как и чем отбросить их от
Москвы. Генеральный штаб готовил резервы, накапливал силы для контрударов,
причем накапливал их не возле Москвы, а в глубинных военных округах. Чтобы
противник не знал. И чтобы свои не претендовали, не раздергивали новые
формирования. Умудренный опытом Шапошников понимал: окажись резервы поблизости
от столицы, Жуков сумеет подчинить их себе, они растают в оборонительных боях,
не добившись перелома событий. А так что же: Георгию Константиновичу известно
было о готовящихся резервах, но дотянуться до них он не мог, он вынужден был
оперировать тем, что есть, упорно выигрывая час за часом, день за днем. Жуков
был в тот период главной фигурой решающей битвы, и все, желая того или нет,
признавали это. Жукову тогда позволялось и прощалось многое.
Показательный случай приводит в своих воспоминаниях Константин Константинович
Рокоссовский, в ту пору командарм 16. Он рассказывает о том, что было известно
ему, что задело его, а я позволю себе дополнить и уточнить кое-что. У
Рокоссовского, оборонявшегося на двух важнейших направлениях, на Волоколамском и
Ленинградском шоссе, полностью иссякли резервы, в частях оставалось примерно
тридцать процентов бойцов, а враг все давил и давил, особенно на Клин и
Солнечногорск. Рокоссовский видел такой выход из положения: те войска, которые
держались в 12-13 километрах западнее Истринского водохранилища, быстро отвести
на восточный берег, занять очень удобные для обороны, подготовленные позиции.
Тут и водная преграда, и заранее поставленные минные поля. Гораздо легче держать
немцев, чем на голом месте. А высвободившиеся силы перебросить на самые
угрожаемые участки.
Требовалось разрешение командующего фронтом. Рокоссовский обратился к нему с
обоснованным предложением, упомянув об измотанности войск, о том, что немцы с
ходу, на плечах наших отступающих частей форсируют реку и водохранилище, если
заранее не занять выгодные рубежи. Но Жуков категорически отказал: для всех один
закон, один приказ - стоять насмерть.
Особенности Георгия Константиновича давно и хорошо известны были Рокоссовскому.
Служба не один раз сводила их. В начале тридцатых годов Жуков был командиром
полка в дивизии, которой командовал Рокоссовский. Затем арест приостановил его
продвижение. Перед началом войны Жуков возглавлял военный округ, куда направлен
был командиром корпуса освобожденный из заключения Рокоссовский. Знали друг
друга. Понятно было Константину Константиновичу: если Жуков упрется - не
сдвинешь. Но и Рокоссовский умел добиваться того, что считал нужным. Обратиться
через голову Жукова непосредственно к Верховному Главнокомандующему он не имел
права, поэтому избрал другой путь. Послал мотивированную телеграмму в Генштаб.
Шапошников положительно оценил предложение Рокоссовского, понял его маневр и
позвонил Сталину. Сам-то Шапошников решений по конкретному руководству войсками
обычно не принимал, а обратиться к Верховному - его право и обязанность. Сталин
же тогда, как мы знаем, был нездоров и особенно полагался на Шапошникова.
Спросил:
- Вы считаете, что Рокоссовский прав?
- Предложение разумное.
- Пусть выполняет.
Получив из Генштаба разрешение, Константин Константинович не медлил. Оставив на
рубеже заслоны для задержания немцев, главные силы войск приготовились к ночному
отходу за водохранилище. Некоторые подразделения уже снялись с мест. А тут
телеграмма:
"Войсками фронта командую я! Приказ об отводе войск за Истринское водохранилище
отменяю, приказываю обороняться на занимаемом рубеже и ни шагу назад не
отступать. Генерал армии Жуков". Пришлось срочно все переигрывать, получилась
неразбериха. Ну и что ни говори, а когда распоряжение выполняется неохотно - это
тоже имеет значение. Короче говоря, немцы продолжали наступление, отбросили
левый фланг 16-й армии за Истру, захватив плацдарм на восточном ее берегу.
Я вовсе не желаю осуждать кого-то, разбираться, кто виноват, просто говорю об
авторитете, которым пользовался Жуков, о том, какую власть он имел, позволяя
себе не считаться ни с кем. У Рокоссовского - обида и неприятности. В несколько
странном положении оказался Шапошников, ведь Жуков отменил приказ, подписанный
им. Памятуя одну из заповедей русского офицерства "жизнь - Родине, честь -
никому", Борис Михайлович должен был бы высказать свое недовольство, вплоть до
подачи в отставку. Но в сложнейшие для страны моменты в отставку уходят только
трусы, да и честь начальника Генштаба была не очень задета. Ведь приказ-то
согласован с Верховным Главнокомандующим и фактически исходил от него. Но Сталин
в тот момент не хотел, видимо, конфликтовать с Жуковым, сделал вид, будто ничего
не случилось, хотя, конечно, на ус намотал. Задержавшись после вечернего доклада
в кабинете Сталина, Шапошников сказал:
- Поступок Жукова пока без последствий.
- Пусть он таким и останется. Без последствий. - Похоже, Иосиф Виссарионович
обрадовался найденной формулировке. Это как раз тот случай, когда все правы.
Рокоссовский хотел как лучше. Но и Жуков прав - он командует фронтом, мы
спрашиваем с него.
- Представляю, каково сейчас настроение Рокоссовского, - произнес Борис
Михайлович. - Чувство вины за неудачу, резервов нет, немцы атакуют. Приободрить
его хотя бы словом...
- Одних слов мало, - ответил Иосиф Виссарионович. - Я позвоню, поговорю с ним.
Его надо поддержать. Лучшие его дивизия заслужили звание гвардейских, и не будем
медлить... А какими войсками мы можем сейчас подкрепить товарища Рокоссовского?
- Очень мало.
- И все же? Что я могу ему пообещать?
- Полк "катюш", два противотанковых полка, три танковых батальона.
- Немного, но все же... А людьми?
- Не более двух тысяч москвичей.
- Так и скажу - две тысячи. Я сейчас свяжусь с товарищем Рокоссовским. А вы
позаботьтесь, чтобы все перечисленные подкрепления утром находились у него в
армии.
Указание, разумеется, было выполнено.
Еще эпизод тех дней, когда Сталин боролся с болезнью. Во вторник, 25 ноября,
развернул я газету, начал читать сообщение о потерях советских и немецких войск
за пять месяцев войны, и даже виски заломило: вероятно, подскочило давление. То,
что наши потери не очень велики, это ладно - кто не преуменьшает своих утрат!
Есть даже старая формула исчисления собственных потерь - по минимуму. А
противника - по возможному максимуму. Но на этот раз максимум оказался столь
невероятным, что мне кроме всего прочего стыдно стало за тех, кто составлял и
подписывал сообщение.
Связался по телефону с Василевским. Он сразу понял, о чем речь, сказал, что в
Генштабе удивлены, что в Генштабе нет тех сведений, которые опубликованы.
Попросил позвонить ему, если я что-либо выясню. А как выяснишь? Самое верное -
через Поскребышева. Поехал к нему. Поскребышев несколько сконфуженно сказал мне,
что было уже несколько звонков по этому поводу, что в случившемся отчасти
повинен он сам. А произошло, с его слов, вот что. В тот день, когда Иосиф
Виссарионович чувствовал себя особенно плохо, Поскребышев, как условились,
оберегал его от трудных забот, ответственных решений. Была лишь видимость
работы. А проект сообщения о потерях показался Поскребышеву документом не
особенно важным. Как раз по состоянию здоровья Иосифа Виссарионовича. Вот и
понес на доклад. Но реакцию Сталина даже многоопытный Поскребышев мог
предугадать не всегда. Сталин, обычно быстро просматривавший подобные бумаги на
этот раз медленно вчитывался в сообщение, все больше и больше хмурясь. В
кабинете находился начальник Главного политического управления Лев Захарович
Мехлис. Сталин обратился к нему:
- Мы что, воюем с фашистами или воду в ступе толчем? Мы пять месяцев бьем
немцев. Газеты каждый день пишут о потерях противника. Немцы сами признают, что
не ожидали таких потерь. Мы говорим о том, что фашизм близок к поражению, что
надо потерпеть еще полгодика, может, год, а если судить по этой бумажке...
Думаю, потери у немцев значительно выше, чем указано здесь. Вот, ознакомьтесь.
Лукавый Мехлис, и бумагу-то не прочитав, поспешил присоединиться к "хозяину".
- Цифры, безусловно, не отвечают... Цифры должны не разочаровывать, а
вдохновлять наших воинов,
- Совершенно верно, - сказал Сталин. - А иначе зачем печатать такие сообщения?
Сел за свой стол, взял карандаш. Поскребышев хотел вставить свое слово: данные,
дескать, проверены, но не решился. Сталин был в таком состоянии, что напряженное
спокойствие его в любой момент могло кончиться непредсказуемым взрывом. А Иосиф
Виссарионович, подумав, спросил Мехлиса:
- Могли фашисты потерять за пять месяцев девять миллионов солдат и офицеров?
У Мехлиса глаза забегали, когда услышал. Кашлянул аккуратненько в сторону раздругой,
ответил:
- Это реально.
- А одиннадцать миллионов?
- Возможно, - поддакнул Лев Захарович.
- Ну вот, а ведь это входит в ваши обязанности, товарищ Мехлис, следить за
достоверностью информации.
-Учту, товарищ Сталин.
Иосиф Виссарионович был удовлетворен. Внес карандашом свои поправки в документ,
отдал Поскребышеву и закурил с чувством исполненного долга. Потом, прочитав
сообщение, будучи уже здоровым, он сразу понял свою оплошность. Слишком уж его
занесло, он одним росчерком пера уничтожил три состава немецких войск,
действовавших против нас. Получалось так, что нам и сражаться-то было уже не с
кем, а мы почему-то не Берлин штурмуем, а с трудом отстаиваем Москву. Неловко
чувствовал себя Сталин перед Шапошниковым, перед другими генералами. Тактичный
Шапошников не выказал укоризны, а вот Жуков прилюдно, в присутствии Сталина
рубанул без обиняков:
- Бред собачий! Не сообщение, а бабкины сказки на смех курам! Ну, куры-дуры, а
уж немцы-то посмеются...
Иосиф Виссарионович молча проглотил эту пилюлю от Жукова. Георгий Константинович
был тогда на коне!
Не припомню случая, чтобы Сталин даже в самые трудные дни, в самое опасное время
хоть раз поинтересовался, кто и как его охраняет, какие меры предусмотрены,
предположим, на тот случай, если немцы окружат Москву или ворвутся в нее. Он,
разумеется, знал, что его берегут, но не желал вдаваться в подробности,
раздражался, если замечал, ощущал такого рода заботу о себе. Есть люди, которые
должны заниматься этим. Им доверие, с них спрос.
Ну а действительно, может же так быть: столица окружена, бои идут в городе,
вражеские подразделения приближаются к Кремлю. Что делать? Был же случай, когда
батальон немецких мотоциклистов, маневрируя по проселкам между Ленинградским и
Волоколамским шоссе, на большой скорости проскочил от линии фронта до самого
города, до Сокола. Батальон, правда, только по названию, остатки батальона,
группа дерзких мотоциклистов, но прорвались же и были уничтожены лишь на рубеже
речки Таракановки (после войны эта речка, взятая в трубу, скрылась под землей).
А если бы не мотоциклисты, если бы сотня танков и автомашин с пехотой неожиданно
прорвались? От Сокола до Кремля рукой подать. Но... Берия и его люди тоже не
задаром ели свой хлеб.
В первые месяцы войны в охране Сталина, его дач, помещений, где он работал и
отдыхал, никаких принципиальных изменений не произошло. Охрану увеличили, но и
только. Но вот в начале октября, когда угроза нависла непосредственно над
Москвой, мне позвонил Лаврентий Павлович, что случалось весьма редко, и
пригласил приехать к нему на важное совещание. Зная о том, что я не оч
...Поділитися у соцмережах
