Жанр: История
Тайный советник вождя - части 1-7.
...цы тоже слушают! Он сам, его штаб, пользуясь любой возможностью, передают
сводки в штаб Западного фронта, составители сообщений для радио и газет
торопятся порадовать советских людей новыми успехами. Немцам остается только
записывать да принимать меры.
После трудного дня, когда вражеские бомбардировщики нанесли конникам особо
большие потери, Белов не выдержал, взорвался. Отправил в штаб фронта и в
Совинформбюро телеграмму с требованием не распространять информацию, приносящую
вред корпусу. А в Тулу, командиру базировавшейся там авиационной группы, послал
радиограмму: "Прекратите нейтралитет, начинайте воевать!" Эту радиограмму
перехватила контрольная радиостанция, вечером она стала известна в Ставке. А в
Совинформбюро поднялся переполох: еще бы, выдают военную тайну, сообщают
противнику важные сведения! К счастью, все замкнулось на Шапошникове. Он
побранил кого следует, попросил Сталина основательно помочь Белову авиацией.
Тот, в свою очередь, позвонил Жукову, чтобы все истребители, способные
дотянуться до ушедшего далеко Белова, прикрывали его корпус. Так и было два дня:
истребители фронтовой авиации работали на кавалеристов. Но лететь туда было
действительно далеко и рискованно, были задачи более близкие, где использовать
авиацию было целесообразней. До Белова добирались лишь отдельные самолеты.
Из дневника Ф. Гальдера:
"28 декабря 1941 года (воскресенье), 190-й день войны.
Брешь на Оке - по-прежнему предмет особой заботы. Кроме передовых частей 208-й
пехотной дивизии в район Сухиничей подтягивается 10-я моторизованная дивизия.
Главные силы этой дивизии перебрасываются по железной дороге, остальные части -
на автомашинах. С севера на этот участок будет также переброшена 10-я танковая
дивизия...
Вечерние данные об обстановке: крайне тяжелое положение на участке разрыва
фронта в районе Оки..."
(Немецкое командование заметалось, штопая дыры. Что означала, к примеру,
переброска хотя бы 10-й танковой дивизии, действовавшей на стыке наших 16-й и 5й
армий? Наши там вздохнули бы с облегчением, решительнее пошли вперед.)
"29 декабря 1941 года. 191-й день войны.
Очень тяжелый день!.. В районе разрыва фронта у Оки (в районе Сухиничей) создана
сильная боевая группа, которая ведет разведку боем (Штумме). Однако это не
мешает главным силам противника беспрепятственно продвигаться в направлении
Юхнова...
Придется сдать участок фронта у Калуги и севернее ее (выдвинутая вперед дуга
фронта восточнее Малоярославца). Это необходимо, чтобы высвободить часть сил с
этого участка фронта и бросить их против частей противника, прорвавшихся через
Оку..."
Я не стану больше цитировать Гальдера, и так все ясно. Если до сей поры наши
войска лишь вытесняли фашистов, то теперь, впервые, в результате действий
Белова, вражеский фронт раскололся, и теперь действительно наши контрудары,
начавшие было затухать, переросли в общее контрнаступление. Генерал Белов еще не
раз отличится в ходе войны, но главная, величайшая его заслуга - это победа под
Каширой и прорыв через Оку. [После войны по ходатайству ветеранов 1-го
гвардейского кавалерийского корпуса одна из новых улиц Москвы была названа в
честь Павла Алексеевича улицей генерала Белова. (Примеч. автора).]
Плоды созрели и начали падать, наши войска один за другим освобождали города,
крупные населенные пункты. В ночь под Новый год взяли Калугу. Возвращены были
Малоярославец, Можайск, Уваровка... В первых числах января 1942 года на фронтах
сложилось новое, многообещающее положение, требовавшее пересмотра наших планов.
Я уже подумывал, что Иосиф Виссарионович был близок к истине, объявив народу,
что через полгода, в крайнем случае через год с фашистской Германией будет
покончено. Дело вроде бы шло к тому.
8
На очередном докладе Верховному Главнокомандующему генерал армии Жуков, подробно
осветив положение на южном крыле Западного фронта, сказал:
- Есть мнение преобразовать группу войск генерала Белова в армию.
Сталин, спокойно и благожелательно слушавший, оторвал взгляд от карты:
- Какая в этом необходимость, товарищ Жуков?
- У Белова армейская полоса наступления. По количеству соединений, по личному
составу и вооружению он превосходит некоторые армии. А Белов фактически лишь
командир кавалерийского корпуса, аппарат управления у него минимальный.
- Но он неплохо справляется.
- Пока, - с нажимом произнес Жуков, - пока еще справляется. Одна группа уходит
все дальше, полоса ее продолжает расширяться, трудности прибавляются. Я считаю,
что генералу Белову пора быть командармом.
Сталин ответил не сразу и заговорил негромко, вроде бы сам с собой:
- Группа войск генерала Белова сложилась в ходе боев и воюет с похвальным
успехом. Это мобильное объединение рождено самой жизнью. Объективные условия
потребовали создать его. В подвижности, стремительности и решительности сила
этой группы. А мы вмешаемся, дадим Белову штаб, тылы, управления, службы... Нет,
пусть пока останется группа войск, которую можно легко рассыпать и быстро
воссоздать на нужном направлении. Когда такая форма перестанет приносить
реальную пользу, мы возвратимся к этому вопросу, товарищ Жуков. - Помедлив,
Сталин добавил: - А генерал Белов действительно очень хорошо проявил себя. Его
надо особо отметить.
- Он представлен к ордену Ленина.
- Это правильно. И правильно было бы повысить его в звании. Это укрепит его
авторитет, ему легче будет командовать, общаться с соседними командармами, да и
с вами, товарищ Жуков. Меньше будет ощущаться разница в положении. Как вы
считаете?
Георгий Константинович уловил, конечно, сарказм. Ответил:
- Я об этом не думаю, есть заботы поважнее.
- Это тоже имеет значение, - усмехнулся Иосиф. Виссарионович.
Вообще в те предновогодние и новогодние дни, после успехов под Ленинградом, под
Ростовом и под Москвой, впервые довольно щедро давались награды. Если говорить
про особо отличившийся Западный фронт, с которым я был тогда непосредственно
связан, то там ордена получили все командармы, начиная от Кузнецова, от Власова
и до южного крыла - до Болдина и Голикова (Белов был в том же списке, хотя
официально командовал лишь кавкорпусом). Практически все командиры частей,
соединений и объединений были повышены в звании (Лелюшенко, Власов,
Рокоссовский, Белов и некоторые другие товарищи из генерал-майоров стали
генерал-лейтенантами). Справедливо и закономерно. Однако в списках поощренных,
кои были обнародованы 3 января 1942 года, не оказалось самых главных фигур: не
упоминались Сталин, Жуков и, если не изменяет память, не упоминался Шапошников.
Ну а меня-то вообще никогда ни в какие официальные списки не заносили.
Между тем, и я это категорически утверждаю, Жуков был в числе представленных к
награде и к повышению в звании. У меня сомнений не было в том, что он должен
стать маршалом. Представлял его Генштаб. А вычеркнул из списков Сталин - и на
повышение, и на награду. Как, кстати, вычеркнул и самого себя. Но почему? Я
мысли не допускал о мести со стороны Иосифа Виссарионовича за то, что Жуков в
какие-то дни и недели подмосковной битвы превосходил, подавлял Сталина, был
непочтителен, груб с ним. Нет, Иосиф Виссарионович не забывал обид, но до мелких
пакостей не опускался. Да и нужен был ему Жуков, как и всем нам. На мой вопрос о
справедливости Сталин, ответил если и не коротко, то уж во всяком случае
вразумительно:
- Отмечены люди, которые непосредственно сражались за Москву или, скажем, за
Ростов... которые руководили боями, участвовали в боях. А товарищ Сталин и также
товарищ Жуков не только руководят сражением за столицу, не только отвечают за
это направление, но возглавляют и ведут всю большую войну. Вот если мы будем
выигрывать, если мы выиграем эту войну, тогда народ и партия воздадут нам по
заслугам. А пока рано хвалить нас.
Нас? Он подразумевал, думаю, и Шапошникова, и Василевского, и меня, грешного.
Однако Сталин не был бы Сталиным, тем внимательнейше-скрупулезным руководителем,
который не оставляет без наказания даже проступки, не говоря о преступлениях,
но, с другой стороны, обязательно поощряет отличившихся. Генералу армии Жукову,
несомненному герою Московской битвы, без лишних слов было предложено выбрать для
себя любую дачу в лучших местах ближнего Подмосковья. В пожизненное пользование.
Независимо от любых обстоятельств. Дар правительства от имени народа. Жуков и
выбрал тогда упоминавшуюся уже Сосновку, полюбившуюся ему, где и провел
опальные, но по-своему счастливые последние годы, согретые семейным теплом,
любовью к дочери Машеньке, очень похожей на отца. Там бы музей создать
Жуковский, но нет: едва Георгий Константинович ушел от нас в мир иной,
новоявленные дельцы сразу захапали прибежище замечательного полководца!
Ну и меня не оставил без внимания Иосиф Виссарионович, сделал существенный, с
его точки зрения, шаг: еще более четко определил мое официальное положение, мой
формальный статус, подчеркнув особое доверие.
Как известно, все формы деятельности в нашей стране, превратившейся поневоле в
военный лагерь, борьбу с фашистами, вообще всю жизнь нашей Родины организовывал,
направлял в ту пору Государственный Комитет Обороны, сосредоточивший у себя всю
полноту власти. Ход событий показал, что уровень руководства ГКО в целом
оказался значительно выше уровня соответствующих структур противостоявшей нам
стороны. Мы все же победили, а не немцы при их прекрасной организованности, при
их внушительном начальном превосходстве. О делах судят по результатам.
За время своего существования, с июня 1941 года и до сентября 1945 года, до
полной капитуляции японских вояк, ГКО принял почти десять тысяч постановлений и
решений, в основном по военным и военно-экономическим вопросам. И все - с
участием Сталина. Труд колоссальный. При этом ни одно постановление не повисло в
воздухе, все вершилось точно и по возможности в срок. Выполнение жестко
контролировалось. Для этого имелась четкая, бесперебойно действовавшая система.
Вот лишь часть се. Более чем в 60 городах страны были созданы местные комитеты
обороны, объединявшие гражданскую и военную власть, непосредственно выполнявшие
постановления Государственного Комитета Обороны. Немаловажной составной частью
этой системы были уполномоченные ГКО, наделенные очень большими полномочиями.
Они выезжали на места для контроля, для организации того или иного дела, чаще
всего выпуска военной продукции, подолгу оставались на крупных заводах,
стройках, на предприятиях транспорта.
Так вот, в разряд уполномоченных ГКО Иосиф Виссарионович зачислил и меня. Но не
просто зачислил. По его желанию я стал тогда единственным особоуполномоченным,
обретя уникальные права и уникальный документ, подтверждающий их. Иосиф
Виссарионович вручил мне красно-кирпичного цвета книжечку с золотым тиснением.
На развороте моя фотография и типографски отпечатанный текст:
УДОСТОВЕРЕНИЕ
в одном экземпляре
НАСТОЯЩИМ УДОСТОВЕРЯЕТСЯ, ЧТО ПРЕДЪЯВИТЕЛЬ СЕГО ЛУКАШОВ НИКОЛАЙ АЛЕКСЕЕВИЧ, В
КАКОМ БЫ ЗВАНИИ ИЛИ ДОЛЖНОСТИ ОН НИ ПРЕДСТАВИЛСЯ, ЯВЛЯЕТСЯ ОСОБОУПОЛНОМОЧЕННЫМ
ПРЕДСЕДАТЕЛЯ ГОСУДАРСТВЕННОГО КОМИТЕТА ОБОРОНЫ. РАСПОРЯЖЕНИЯ, ПЕРЕДАННЫЕ ИМ ОТ
ЛИЦА ПРЕДСЕДАТЕЛЯ ГКО, ЯВЛЯЮТСЯ ОБЯЗАТЕЛЬНЫМИ ДЛЯ ВСЕХ ДОЛЖНОСТНЫХ ЛИЦ НА ВСЕЙ
ТЕРРИТОРИИ СССР".
Две подписи: И. Сталин и Л. Берия.
На другой стороне разворота, внизу, напечатано помельче: "Любые запросы по этому
удостоверению направлять только через органы государственной безопасности лично
народному комиссару внутренних дел".
Я видел, что Иосифу Виссарионовичу нравился сей документ, еще раз подтверждавший
его открытость ко мне. Доволен был он, что нашел возможность сделать приятное. И
совет присовокупил:
- Николай Алексеевич, вы можете являться в любой ипостаси, в любом звании, но
желательно не выше генерал-лейтенанта, чтобы избежать лишнего любопытства к
себе.
- И кривотолков, - понял и согласился я. - Генерал-полковников, а тем более
генералов армии, у нас единицы, они известны. А генерал-лейтенантов значительно
больше. Только я, Иосиф Виссарионович, предпочитаю все-таки форму без знаков
различия. Так свободней. И полезней.
- Дело ваше, - улыбнулся Сталин. - Но все же в зеркало на себя полюбуйтесь в
форме генерал-лейтенанта. Перед дочерью покрасуйтесь. Интересно, что она скажет?
Привыкайте.
- С этого и начнем, - согласился я. И, не дав Сталину передышки, повернул
разговор: - Раз уж о наградах и поощрениях... У нас теперь в войсках очень много
людей старших возрастов, сражавшихся с германцами еще в ту войну. Есть даже
такие, которые в русско-японской участвовали. Это опытные, умные бойцы, а стоят
они в одном ряду с зеленой молодежью, стрельбы не слыхавшей. Никакого отличия.
Многие награждены Георгиевскими крестами, а ведь эта награда давалась только
нижним чинам, и только за подвиг, за личное мужество. Обидно ветеранам, что
забыли об этом, что ими помыкают неоперившиеся мальчишки. Почему бы не дать
разрешение носить Георгиевские кресты наравне с советскими наградами? Это
повысит авторитет ветеранов, они станут заметнее, к ним будут прислушиваться,
перенимать опыт.
- Пожалуй-пожалуй, - задумчиво произнес Иосиф Виссарионович. - Еще одна
укрепляющая цепочка.
- В самом начале войны, - продолжал я, - в кавкорпус генерала Белова влился
добровольческий кавалерийский полк, созданный в Николаеве из тех, кто раньше
воевал с германцами, с четырнадцатого года по восемнадцатый. Две тысячи сабель.
Их, этих ветеранов, распределили по эскадронам. На шесть-семь молодых и
неопытных пришелся один видавший виды кавалерист. В каждом отделении один-два
ветерана. Это же цемент! Правая рука командира. При надобности и командира
заменят. Прошлые награды сразу выделили бы их.
- Пожалуй, - повторил Сталин. - У нас товарищ Буденный полный георгиевский
кавалер?
- Да, один из немногих. Два серебряных, два золотых креста. Полный бант.
- Интересно, будет ли Семен Михайлович носить эти награды? - тихо засмеялся
Иосиф Виссарионович, вероятно представив себе кресты на широкой груди Буденного
рядом с теперешними орденами.
- А почему бы и нет?
- Согласитесь, Николай Алексеевич, несколько странно: Буденный командует парадом
на Красной площади, а у него царские кресты блестят...
- Почему царские? Русские награды, заслуженные в борьбе с супостатами, с врагами
Отечества.
- Меня вы убедили, я ценю традиции русской армии. Польза будет. Но как отнесутся
к этому наши военные? Тот же товарищ Ворошилов... Я постараюсь повлиять на
них... Мы говорим сейчас только про Георгиевские кресты или и про офицерский
орден Святого Георгия?
- Только про кресты. С орденом сложнее. Давался он редко, удостаивался лишь тот,
кто не только обязанность свою воинскую исполнил во всем по присяге, чести и
долгу, но сверх того ознаменовал себя на пользу и славу российского оружия
особым отличием, - так примерно записано в статусе. Получивший Святого Георгия
автоматически становился потомственным дворянином... Боюсь, что теперь носить
будет некому. Может быть, найдутся единицы... А Георгиевские кресты хранятся у
многих. Не полные банты, конечно, но по одному, по два.
- Пожалуй, пожалуй. - Привязалось к Сталину это словечко. - Разница
существенная... Подготовьте проект решения.
Прошло еще некоторое время, и засияли на гимнастерках ветеранов рядом с новыми
традиционные награды нашего доблестного воинства. Бывало потом на фронте, и не
раз бывало: в тяжкий момент боя, когда не оставалось в цепях решительных
командиров, когда по призыву "Коммунисты, вперед!" уже некому было подняться,
звучало, как прежде над полем брани: "Георгиевские кавалеры, вперед!" И
вставали, и шли ветераны навстречу смерти, на штурм, на прорыв!
Хорошо встретили мы Новый год. Со всех точек зрения хорошо. Радовали успехи, не
по воле богов сыпавшиеся из рога изобилия, а завоеванные, достигнутые нашими
ратными трудами. Калугу мы взяли, Белев, Боровск. Генерал Белов кромсал немецкие
тылы от Сухиничей до Мещовска. На юге черноморцы освободили Керчь и Феодосию,
облегчив тем самым положение осажденного Севастополя. На севере открылось
сквозное движение поездов на ветке Тихвин - Волхов. Если до декабря угнетали нас
ежедневно сообщения горькие и печальные, то теперь вдохновляли радостные.
Имелись все основания весело отметить праздник. Конечно, кто-то встречал его в
промерзшем блиндаже, в стылой траншее или даже в сугробе перед атакой, может
быть, истекая кровью, но моя совесть перед ними была чиста. Бывало, не в лучшем
положении отмечал торжества и я. Тут уж без зависти и без злости: какой кон тебе
на войне выпал сегодня, с таким и мирись. Мне в этот раз повезло, я встретил
Новый год дома, по-семейному: с дочерью и нашей экономкой Анной Ивановной. Возле
елочки, на которой горело несколько тоненьких свечек.
Беспокоило лишь одно: не преподнесут ли немецкие авиаторы нежелательный
"подарок". В предыдущую ночь, на 31 декабря, большая группа вражеских самолетов
пыталась прорваться к Москве, некоторые машины достигли столицы, сбрасывали
фугасные и зажигательные бомбы. Не разведка ли это перед массированным налетом?
Немец, конечно, не тот, что летом, но все же. Для противовоздушной обороны
тревожной была новогодняя ночь, однако, фашисты на массированную атаку не
решились. Пытались пройти, прокрасться лишь отдельные самолеты, но до Москвы не
допустили ни одного.
Впрочем, разговаривая с дочерью, я отвлекался от внешних обстоятельств, отдыхал
от них, она посетовала, что очень редко видит меня, и сказала полушутливо, что
начинает отвыкать, тем более, по ее словам, я сильно изменился за последнее
время даже внешне, будто высох, реже улыбаюсь, шучу, глаза холоднее стали.
Отдалился от нас и от тети Ани. Я, конечно, сослался на непомерную занятость, не
оставляющую времени для себя, для семьи, для личных переживаний. Сказал, что
Иосиф Виссарионович вообще с лета не видел Светлану, только по телефону
разговаривал несколько раз.
- А насчет того, что отдалился, ты не права. В чем это выражается?
- Ну, в разном, - сдвинула дочь черные брови и продолжала не без лукавства. -
Раньше ты, уезжая, наставления мне делал, целовал меня... И тетю Аню... В щеку,
- пощадила она зардевшуюся нашу хозяюшку. - А теперь ни меня, ни ее. "До скорого
свидания, мои дорогие!" И пошел.
- Повзрослела ты.
- И тетя Аня?
- Обе мы повзрослели, грустно пошутила Анна Ивановна. - Время меняет.
Правы они были, и та и другая, правы в том, что суть изменений - не только в
ожесточившей войне, но еще и в том, что сдвинулась, изменилась взаимосвязь наших
возрастных пластов, это резче высветилось именно теперь, когда мы стали реже
видеться. Постепенность, каждодневность сглаживает перемены, а для нас теперь
они проявлялись скачками, ступенями. И не столько, может быть, я изменился,
сколько дорогие мои домочадцы, и поэтому воспринимали меня несколько иначе. Под
другим углом зрения, что ли.
Ранее я уже писал о том, что первое время о моей дочери, оставшейся без мамы,
едва появившись на свет, заботилась та простая, добрая и мудрая русская женщина,
которая кормила и нянчила Светлану Сталину, Васю. Потом были и другие - на
небольшой срок. Но вот когда моей дочке исполнилось три года, в нашем доме
появилась Анна Ивановна. Мне порекомендовали ее как очень обязательного,
образованного человека. Правда, замкнутого, труднораскрывающегося. Это была
шатенка тридцати лет, среднего роста, полноватая, напоминавшая провинциальную
купчиху, привыкшую чаевничать у самовара. Но глаза в преждевременной сети морщин
выказывали и характер, и проницательность, и глубину переживаний. Она не любила,
чтобы ей заглядывали в глаза, понимая, вероятно, что они разрушают простоватость
ее образа. Первое время меня раздражала и настораживала эта двойственность,
непонятность, не нравилась словно бы нарочитая медлительность движений, скупость
в словах. Не спешит, а все успевает. Да и вообще, что это за купчиха, цитирующая
вдруг по-французски высказывания Вольтера о воспитании, читающая Диккенса на
английском, а Гете - по-немецки. И убаюкивающая ребенка деревенскими
колыбельными песнями. Все это я узнавал, слышал случайно. При мне -
сдержанность. Я бы отказался от услуг этой странной женщины, но очень скоро
понял, что ей, как никому другому, можно доверить заботу о дочке, а это для меня
было самое главное.
Раскрывалась наша няня-гувернантка, действительно, неохотно и постепенно. Отец -
филолог, преподавал в провинциальном университете. Мать, не закончив полностью
Бестужевских курсов, вела дом, воспитывала детей. Была ли Анна замужем? "Да, -
ответила она, и помолчав, уточнила: - Была, но не долго..." Все близкие ее,
включая и молодого мужа, горного инженера, умерли от тифа зимой 1920 года. Анна
находилась в это время у сестры в другом городе, поэтому уцелела и даже не
знала, в какой общей могиле зарыты ее родственники. Где и как скиталась она
потом, зарабатывая на жизнь, вспоминать не любила. Имея за собой гимназию и
хорошую домашнюю подготовку, преподавала в трудовой школе, была совслужащей,
переводчиком в редакции, жила в семье крупного советского деятеля, помогая его
жене воспитывать многочисленных отпрысков, пока не поняла, что это совсем не тот
человек, за которого себя выдает, а просто приспособленец, беспринципный жулик,
наживающий черные деньги на людских трудностях. Этакий капиталец для тех самых
отпрысков, которым Анна прививала хорошие манеры, которых обучала правильному
произношению по-французски и по-английски... Про это, кстати, при ее
порядочности, Анна рассказала мне лишь много лет спустя.
Был в отношении наших один важнейший переломный момент. Свыклись, сжились мы
втроем. Я уж, ей-богу, начал опасаться: Анна еще довольно молода, недурна,
хозяйка замечательная, чистюля и аккуратистка - вдруг выйдет замуж, ославит
нас?! Но испытание подступило с другой стороны. В тридцать пятом соду в
приволжском городе заболела, слегла старшая сестра Анны, у которой она когда-то
спаслась от тифа. Сестра одинокая, болезнь безнадежная. Уход требовался.
Помучившись раздумьями, Анна уехала к ней. И будто сумерки сгустились в нашей
квартире, на даче. Все было неуютно, пусто, уныло. Новая прислуга - не ко двору,
дочь не могла ни к кому привыкнуть, плакала по ночам. Я извелся, беспокоясь о
ней, особенно в командировках. И обида нарастала: вот привязала нас к себе Анна
- и бросила. Ей-то что, шлет деловые рассудочные письма. Я даже не отвечал на
них. Дочка писала. До того дня, когда пришло от Анны коротенькое письмо - вопль,
крик души: она истерзались без дочки, она больше не может, пусть дочь едет к
ней, здесь хороший деревянный дом, своя библиотека, большой сад, дочке будет
хорошо, Анне тоже, а я смогу работать спокойно...
Я тогда сел в поезд и поехал к Анне сам. Чтобы забрать ее и ее сестру. Пусть
ухаживает за сестрой у нас на даче. И всем будет хорошо. Но Анна не согласилась.
Не хотела быть обузой. Да и сестра не выдержала бы переселения из родного гнезда
в новую обстановку. Так и промучились мы вдали друг от друга целое лето и почти
всю осень. Лишь похоронив сестру, Анна вернулась к нам...
Вскоре после этих испытаний я и Анна стали совсем близки. Но считали, что никто,
в том числе и дочь, не догадываются об этом. Я был бы рад предложить Анне руку и
сердце, она была бы хорошей женой и не мачехой, а матерью для моей дочери, но
мистический страх, даже ужас сковывали меня при мысли об этом. Двум дорогим мне
женщинам наша женитьба не дала счастья, хуже того: принесла смерть. Я ведь дал
себе клятву не испытывать судьбу в третий раз. И теперь формально вроде бы и не
испытывал ее, капризную. Кто такая Анна Ивановна? Экономка. Наши отношения? А
кого это может интересовать? Мало ли что бывает между мужчиной и женщиной,
живущими в одном доме. Нет-нет, черные силы, не подступайте, отриньте, у вас нет
никаких прав!.. Наивно это? Пусть кажется наивным, но это была единственная
возможность успокоить себя: я не рискую жизнью близкой мне женщины. Побывав в
моей шкуре, не поддались бы и вы подобному суеверию?!
Помнится, перед поездкой на Финский фронт мы с Анной провели ночь на даче - дочь
была в городе. Проговорили долго. Намекнул я, что война есть война, всякое
случается, а дочь в том возрасте, когда все еще впереди: поиски, переломы,
ошибки... "Видит бог, Коля, как я люблю вас, - строго ответила Анна, всегда
обращавшаяся ко мне только на "вы". - Видит бог... Но если с вами что-то
случится, я переживу... Да, переживу. Потому что не одна в пустыне, потому что
есть росток, которому я нужна... Я буду с ней до последней своей возможности.
Или до той минуты, когда перестану быть нужной".
Как благодарен я был этой женщине! Была война, и впереди, я знал, будут войны. Я
не очень-то опасался за себя - двум смертям не бывать, а одной не минуешь. Я
переживал за дорогих мне людей, казавшихся такими беззащитными. Как они без
меня? Особенно дочка. Но теперь была уверенность - она под надежным крылом. И,
наверно, поэтому (без хвастовства) был смелее многих других. А смелым
сопутствует удача.
Это предисловие к тем переменам, которые открылись мне в Анне и в дочери в ту
новогоднюю ночь. У Анны Ивановны появилась этакая спокойная уверенность, которой
ей чуть-чуть недоставало прежде. Все же была она не хозяйкой, а няней,
гувернантской, экономкой. Это сказывалось. Вроде бы полноправный член семьи,
но... А теперь что произошло? За шесть тяжких месяцев, почти не видя меня,
одинаково тревожась обо мне, деля скудный паек, согреваясь под одним одеялом в
промерзшей квартире, подбадривая друг друга при бомбежке, дочь и Анна Ивановна
обрели привязанность неразрывную. Если раньше в отношении дочери к тете Ане
бывало всякое, вплоть до неосознанной эгоистичной ревности ко мне, то теперь
Анна была уже не тетей, а незаменимой матерью, со всеми сложными чувствами и
простотой отношений, которые вмещает это понятие. Анна Ивановна ощущала это,
свою неотделимость от дочери, подсознательно гордилась этим, чувствовала себя
желанно-полновластной хозяйкой дома. И уже несколько иначе относилась ко мне,
хоть и дорогому, хоть
...Поділитися у соцмережах
