Жанр: История
Тайный советник вождя - части 1-7.
...и главе семьи, но в общем-то к человеку приезжающеуезжающему,
переложившему на ее плечи заботы о подрастающей девочке, о себе
самой, да и в какой-то степени и обо мне. У дочери и у нее были теперь свои
секреты, может, и малые, а может, уже и большие. И не я отодвинулся от них, а
они несколько отгородились от меня, не все знавшего, не все понимавшего теперь в
их жизни.
А дочь изменилась еще и тем, что очень вытянулась за минувшую осень, из девочки
оформилась в девушку. Пышные густые волосы, большие глаза. Она ощущала, конечно,
свою привлекательность, это придавало ей уверенность в мыслях, в поступках, даже
в жестах. Она еще взрослела, но, как бывает в таком возрасте, опережая события,
уже считала себя взрослой, в душе оставаясь ребенком и зачастую поступая подетски.
Очень опасный период. Как я тревожился бы за нее, не будь рядом с ней
очень любящей ее женщины. И нам было хорошо всем вместе.
Пребывая в столь благостном расположении духа, я спросил дочку, чего ей сейчас
хочется больше всего? Не только потому, что интересно было это знать - я
постарался бы сделать для нее, для Ани все, что в моих силах. Все же возможности
у меня были большие, даже очень большие; хотя я никогда не пользовался ими, но
тут захотелось сделать приятное моим близким, доставить им радость. Дочь надолго
задумалась, беззвучно шевеля губами, будто перебирала мысленно варианты. Аня,
затаив улыбку, не сводила с нее глаз. Тоже любопытно было - о чем мечтает
девочка? О красивом платье, об интересной книге, о коробке шоколадных конфет? А
она сказала:
- Помните, когда-то зимой мы все вместе пошли в лес на лыжах? Вечером или даже
ночью. Был мороз, сугробы были под луной голубые, а на них черные тени деревьев.
Все дачи спали, было тихо, только снег скрипел под лыжами, а лыжи катились будто
сами. Оттолкнешься палками и катишься. Мы даже ни о чем не говорили, только
смотрели и слушали. Было так празднично, так легко... Папа! - протянула она руки
ко мне. - Папа, я хочу в тот лес, в ту тишину! Чтобы ничего не бояться, чтобы не
ждать все время сирены и телефонных звонков...
Встала и быстро вышла из комнаты Анна. Показалось, что всхлипнула. Я опустил
голову. Выполнить такую неожиданную и такую простую просьбу дочери я был не в
состоянии при всех своих обширных возможностях. Любимый наш лес все еще
находился в прифронтовой полосе. Дальняя дача Сталина, где мы тоже иногда
катались на лыжах, была взорвана. А по телефону меня могли вызвать в любую
минуту: неизвестно зачем и неизвестно насколько.
10
Как встретил Новый год Иосиф Виссарионович - сие, выражаясь языком романтической
классики, окутано загадочной дымкой. К этой "дымке" мы вынуждены будем вернуться
в одной из последующих глав, чтобы понять, кому и для чего понадобилось
напускать туман. А пока - известные мне факты. Примерно до полуночи Сталин
находился в рабочем кабинете. Поскребышев принимал телефонные звонки, на
некоторые отвечал сам, некоторых абонентов переключал на "хозяина". Я поздравил
Сталина часа в двадцать три. Потом мне звонил адмирал Кузнецов Николай
Герасимович и после соответствующего поздравления сказал, что несколько минут
назад говорил с Верховным и что у всех "приподнятое настроение". Я, естественно,
такое состояние постарался не омрачить.
Сам Иосиф Виссарионович или Поскребышев отвечали по телефону до часа ночи. После
этого трубку брал дежурный генерал. Говорил всем: товарищ Сталин отдыхает.
Только Шапошникову, поколебавшись, добавил уклончиво: "хозяин" не один и лучше
его не тревожить. Отдыхал Иосиф Виссарионович до полудня и в тот раз нарушил не
только свой распорядок, но и в какой-то степени и привычный строгий ритм всего
управленческого механизма.
По одной из многочисленных градаций люди, как известно, делятся на "сов" и
"жаворонков". Понятно, что "жаворонки" начинают сновать с рассветом, они быстры,
суетливы, к вечеру выдыхаются и рано ложатся спать. А "совы", наоборот, ночью
бодры, поздно ложатся, поздно встают, пробуждаются вяло, постепенно набирая
трудовой темп. Был ли Сталин от природы "совой" - утверждать не берусь. На его
образ жизни большое влияние оказывали внешние обстоятельства. В разные годы поразному
складывался его режим. Детство провел в полусельской местности, а там
встают с петухами. В тюрьме, в ссылке он, конечно, и спать ложился и поднимался
вместе со всеми. Ну а если взять полярные дни или полярные ночи, длившиеся
месяцами, то они просто ломали представление о распорядке.
Знаю, что во время обороны Царицына Сталин ложился поздно и подчиненных держал в
напряжении, они засыпали позже него. Это не каприз. Сводки о событиях за день
поступали по телефонам, по телеграфу, с нарочными вечером, иной раз к полуночи.
Тогда же подводились итоги, намечались планы на завтра, отдавались распоряжения.
Глядишь, уже и светает. Труднее всех было легкому на подъем, кипучему Клименту
Ефремовичу Ворошилову. Энергии ему хватало только до вечера. Выдохнется, а делато
еще впереди. Едва задремлет под опекой своей заботливой, уравновешенной
женушки (Екатерина Давыдовна Горбман следовала за мужем по всем фронтам), только
начнет похрапывать - звонок Иосифа Виссарионовича: "Товарищ Ворошилов, тебе
известно, куда переместился штаб генерала Фихцелаурова? Нет? Узнай и подумай,
куда и зачем он переместился". Какой уж тут сон!
Впрочем, в ту пору Сталин еще как-то щадил своих соратников, не очень докучал им
после полуночи. Это уж потом стало привычным, естественным: если он сам
работает, то почему же другие ответственные товарищи должны отдыхать?!
Более-менее нормальная жизнь наладилась у Иосифа Виссарионовича в двадцатые
годы, в то недолгое время, когда он был счастлив с Надеждой Сергеевной, когда
она поддерживала добрую, спокойную обстановку в семье. Сталин тогда покидал
кабинет до полуночи, бывал в театрах, в концертах. Весел был, бодр, часто шутил,
пополнел.
После смерти Аллилуевой тоже складывалось по-всякому. Обычно работал Сталин до
двадцати четырех. До часу можно было позвонить ему на квартиру. А резкий слом
режима произошел с началом войны. Опять же все объяснимо. Сведения с фронтов
стекались в Генштаб, в Ставку до позднего вечера. Их обобщали и анализировали,
прежде чем представить Верховному Главнокомандующему (за исключением экстренных
случаев, когда Сталин получал информацию сразу). Ему докладывали, он вникал в
подробности. Тут же намечались дальнейшие действия. Лишь после этого, часа в
четыре, Иосиф Виссарионович уходил отдыхать. Иначе не получалось.
Практика, сложившаяся под влиянием военных событий, в свою очередь в какой-то
мере влияла и на режим, на порядок боевых действий. Атаки, как правило,
начинались утром, на рассвете. Я не раз высказывался против этого штампа. Это же
на руку противнику. Да откажитесь же, генералы, от этого шаблона, начинайте
наступление среди дня, под вечер, поломайте стереотип, к которому привыкли
немцы. Сами-то они ломают свои стандарты, когда это им выгодно. Однако реальная
действительность сильнее теоретических выкладок. Наши полевые командиры
ссылались на то, что ночью можно подготовить атаку незаметно для противника.
Завязав бой на рассвете, можно потом, среди дня, разобраться в обстановке, лучше
управлять подразделениями. Лишь немногие наши офицеры поступали иначе, атаковали
в разное время. К концу войны таких офицеров становилось все больше: сказывался
накопленный опыт. А немцы, наоборот, постепенно утратили охоту к импровизации,
чем дальше, тем шаблоннее действовали. Пожалуй, это закономерно. Разнообразить
время и формы боя на войне чаще позволяет себе тот, кто сильнее, кто полон
уверенности...
Ну, мы речь повели о том, что Иосиф Виссарионович в новогоднюю ночь отступил от
режима: не выслушав вечернего доклада Генштаба, удалился в свои скромные
апартаменты и, как можно было предположить, не оказался там в одиночестве.
Хорошо, если действительно так. Разрядка для человека. Во всяком случае, на
следующий день он был добродушен, спокоен. Я понял его состояние по голосу,
когда он позвонил мне, часов этак в семнадцать. Поздравили друг друга с
наступившим, Сталин справился о моем самочувствии. Он и до войны, случалось,
начинал разговор с немолодыми людьми вопросом о здоровье. А в напряженные дни
подмосковного сражения и в последующее время спрашивал об этом почти
обязательно. Впечатление производилось сильное. Представьте себе генерала на
передовой, ведущего тяжелые бои без сна и отдыха. Или директора завода, которому
поручено сделать невероятное: развернуть цеха в чистом поле и за месяц наладить
выпуск военных самолетов. Нервы на пределе. Где уж тут думать о себе, о своем
состоянии! Да у некоторых даже собственная жена не решалась спрашивать о
самочувствии. А тут вдруг звонит Верховный Главнокомандующий и начинает не с
разноса, а участливо, по-отечески:
- Здравствуйте, товарищ Еременко. Как ваше здоровье?
Дальше Сталин претензии выскажет, и обругать сможет, и с должности снять, но
забота оставалась в памяти, вселяла любовь и уважение к вождю, некоторых трогала
до слез: вот ведь помнит, думает, беспокоится...
Кое-кто, правда, считал этот интерес к здоровью собеседника просто восточной
вежливостью или даже наигранным, расчетливым психологическим ходом. Если и да,
то и одно, и другое лишь в небольшой степени. Как и нельзя считать это только
сложившейся привычкой. Иосифа Виссарионовича действительно интересовало
физическое и душевное состояние людей, находившихся на ответственных постах. Сам
испытывавший недомогание довольно часто (и по возрасту, и из-за глубоких
переживаний, потрясений), он хорошо понимал, как важен здоровый дух в здоровом
теле. И учитывал состояние того или иного исполнителя в своих замыслах, планах.
Вот конкретность. В декабре сорок первого Сталину доложили о том, что генералполковник
Еременко (возьмем его, раз уж вспомнили) завершает лечение в госпитале
и хотел бы получить новое назначение. Иосиф Виссарионович засомневался: очень уж
быстро поправился генерал, торопится, хотя, конечно, организм у него крепкий.
Навел справки. Велел Поскребышеву связаться с Еременко по телефону. Ну, и
обычное начало:
- Здравствуйте. Как ваше самочувствие?
Тот, к счастью для себя, ответил честно: рана еще побаливает, но воевать он
способен. Обидно сидеть без дела.
- Хотите воевать или можете воевать? - уточнил Сталин.
- Могу!
- Уверены, что здоровье не подведет?
- Полностью уверен.
- Хорошо, товарищ Еременко, мы подумаем.
Верно, Иосиф Виссарионович и подумал, и посоветовался. Учел не только физическое
состояние Андрея Ивановича, но и наше с Шапошниковым пожелание не возвращать
пока Еременко на должность командующего фронтом. Он морально не восстановился
после разгрома Брянского фронта, ему нужно, не горячась, постепенно обрести
былую уверенность. Лучше поручить ему пока армию. Хотя бы создаваемую 4-ю
ударную, которая по боевым возможностям не уступала тому фронту, которым
Еременко неудачно командовал. И назначение состоялось. Так что вопрос о
здоровье, повторяю, не был для Сталина пустой формальностью, проявлением
восточной вежливости. Вот и тогда, в первый день нового года, Иосиф
Виссарионович прежде всего справился о моем самочувствии, потом произнес весело:
- Николай Алексеевич, послезавтра у нас суббота, я сказал Власику, чтобы топили
баню в Блинах... Давненько мы с вами не парились, а морозы стоят сибирские...
Можете приехать к двадцати трем?
- С удовольствием. А веники-то есть? Запасли в этом году?
- Власик говорит, что есть сеголетошние. Немного, но запасли... И просьба к вам,
Николай Алексеевич. Давно не брал в руки шахмат. (По голосу я чувствовал, что он
улыбается.) Захватите с собой шахматы... Наши, старые, еще целы?
- С "Сетанкиной фигурой"? - не удержался от улыбки и я. - Берегу как память.
- Захватите, пожалуйста, их.
Вот о чем вспомнил Иосиф Виссарионович в новогодний день! О временах давно
минувших, сравнительно спокойных, с забытыми неприятностями, теперь уже
согревающих, радующих душу. "Что пройдет, то будет мило", - сказал поэт. Я,
разумеется, готов был доставить Сталину (да и самому себе) разрядку,
удовольствие. К тому же и история, связанная с шахматами, была довольно
любопытной. Незначительная, но памятная. Когда любимый ребенок Иосифа
Виссарионовича, его радость и надежда, его дочка была еще совсем маленькой, она
некоторое время не выговаривала букву "в". Не то чтобы не выговаривала, а будто
проглатывала, что вообще-то случается довольно редко. На обычный вопрос взрослых
"Как тебя зовут?" отвечала: "Сетана... Сетана". Братик у нее был не Вася, а
"Ася", вместо "виноград" - "иноград" и так далее. Любящего папу все удивляло и
умиляло в его несравненной крохе, в том числе и особенности, отличавшие ребенка
от других, придававшие индивидуальность. Эти маленькие, очень личные, семейные
особенности как-то размягчали его душу.
До самой войны Светлана была в его представлении ребенком, милой, умной,
послушной девочкой, его будущей опорой. В коротких и ласковых письмах своих он
по-прежнему называл ее Сетанкой, не желая расставаться с той радостью, которую
подарила она ему в детстве. Это была его надежда. Хотя не только я, но и другие
уже начали замечать то, чего не мог осознать любящий отец: это, в общем, вполне
естественно. Меня поражало, как округлялись, становились белесыми и зло блестели
глаза девушки, когда что-то было ей не по нутру, как искажалось при этом
неприятной гримасой ее лицо. Все чаще искала она поддержки у "дяди Лаврика" - у
потакавшего ей Лаврентия Берии. Метания, издержки молодости? А мне казалось, что
нет у нее внутренней опоры, крепкого корня, как, например, у моей дочери. Тут
все твердо: "Я русская (хотя в роду у нас были и татары, и украинцы), по сути
своей я русская; вот мое огромное, замечательное государство, я неотделима от
него; мои интересы - это прежде всего интересы моего Отечества". А у Светланы,
вырожденной из неопределенного многонационального месива, такого корня словно и
не было. Немцы, цыгане, евреи, грузины, русские - кто же она в конце концов,
какому ей Богу молиться, какую землю любить? Вообще-то национальность
определяется не только происхождением. Я спрашивал многих людей, кто в их
представлении россиянин, русский? И мне часто отвечали: тот, кто душой предан
России, кто готов идти на плаху ради ее интересов, могущества и величия. У
Светланы же не было ничего этого. Довлела космополитическая сущность,
осложненная обостренной страстностью аллилуевских женщин, вплоть до утраты всех
других восприятий, кроме чувственности. Слава Богу, что Сталин не дожил до ее
позора.
После его смерти Светлана свершит тройное предательство. Она предаст дела и
заветы отца, отречется от него, взяв другую фамилию. Она предаст сына и дочь,
бросит их на произвол судьбы, бежав с любовником за границу, не сумев справиться
с чрезмерной сексуальностью, которая выбивала из колеи, калечила жизнь семей ее
бабки Ольги Евгеньевны и матери - Надежды Сергеевны. Самим этим женщинам
подобное их состояние приносило удовольствие и удовлетворение, но мужьям,
близким родственникам - только беды. А Светлана вообще пошла дальше бабки и
матери, она предала самое святое, что есть у человека, предала Родину. Не только
изменила, но и в своих печатных трудах охаяла наши нравы, порядки, обычаи. Нас,
русских, оскорбляет, унижает она от имени русской женщины, хотя русской крови в
ней разве что десятая капля; о русских имеет она смутное представление, потому
что росла, училась, работала хоть и в СССР, но зачастую среди людей чуждого нам
племени, чуждого духа. При полном непонимании русской натуры С. Аллилуева
позволяет себе самоуверенно судить о нас. Какое искажение реальности для
иностранных читателей! Какая субъективность, предвзятость, неуравновешенность!
Где кончит Светлана Иосифовна свой путь? В сумасшедшем доме? А ведь Иосиф
Виссарионович связывал с ней большие надежды, о которых нам еще предстоит
рассказать.
Простите, опять я одергиваю себя ушел в сторону. Перегруженная память мешает
укладываться в сюжетные рамки, отступления торчат, как колючки у ежа. Но ведь и
ежа не было бы без этих колючек. Так вот, в первой половине двадцатых годов,
когда семейная жизнь Сталина доставляла ему радость и успокоение, когда
маленькая Сетанки проглатывала букву "в", мы с Иосифом Виссарионовичем нередко
сражались в шахматы. И был такой случай. Расставили фигуры, а белой туры не
хватает. Обшарились - нету. Спросили Надежду Сергеевну, спросили Шуру Бычкову -
нет, не видели. Ну, потеря не у нас первых - мышь утащила. Поставили вместо туры
спичечный коробок, и Иосиф Виссарионович сделал ход.
Партия была в разгаре, смирились мы с коробком вместо туры, как вдруг возникла
возле отцовских колен рыжеватая детская головенка. И прозвучало очень серьезно:
- Па-па, Сетанка нашла!
Девочка протянула отцу почти новую катушку от ниток. Деревянную белую катушку -
поясняю это потому, что теперь наматывают нитки на какую-то бесформенную
пластмассу. А деревянными-то катушками, не лишенными определенной эстетики, дети
играли.
- Спасибо, ты помогла нам, - Иосиф Виссарионович ласково коснулся ладонью виска
дочери.
Спичечный коробок мы сняли. И вот с катушкой Иосифу Виссарионовичу тогда
повезло. Он спас почти безнадежную партию и уверовал, что "Сетанкина фигура"
приносит ему удачу.
Сейчас пишу и чувствую, что ни по здоровью, ни по отпущенному мне сроку уже не
будет возможности вернуться хоть и не к первостепенной, но любопытной теме:
Сталин и шахматы. Не надо забывать, что все или почти все российские
революционеры, проведшие долгие годы в тюрьмах и ссылках, неплохо освоили
старинную игру, которая помогала коротать время, не давая засохнуть мозгам. В
камерах вылепливали фигурки из хлебного мякиша, чтобы быстро смять или
проглотить при досмотре. В ссылках вырезали фигуры из дерева, даже из камня. В
туруханской ссылке Иосиф Виссарионович сражался за шахматной доской особенно
часто и столь же часто добивался победы.
Играл он действительно хорошо. Сочетание двух особенностей способствовало ему.
Быстрая реакция, умение точно оценить тактическую обстановку сразу после хода
противника, даже очень коварного хода. И врожденная способность заглядывать
вперед, думать о последствиях, мысленно прокатывать различные варианты, учитывая
технические, материальные и моральные возможности соперника - это уже стратегия.
Но играл Сталин неровно, в зависимости от настроения, от отношения к человеку у
противоположной стороны доски. На мой взгляд, шахматы вообще вождям
противопоказаны. Общеизвестно: для серьезного в них слишком много игры, а для
игры они слишком серьезны. Одно дело тренировать умственные способности в
ссылке, где и заняться-то больше нечем, и совсем другое расходовать мыслительную
и нервную энергию, когда и то и другое на пределе, требуется восстановление,
накопление, а не бесполезная трата. Проиграл - выиграл, выиграл - проиграл:
азартный бег на месте. Даже опасный бег для натур, самолюбивых, обидчивых,
мстительных. Когда Иосиф Виссарионович выигрывал, он начинал подозревать
соперника в том, что тот поддается ему, и подозревал зачастую не без оснований.
Если же проигрывал раз за разом, то злился, раздражался, подсознательно затаивал
неприязнь. Это потом сказывалось.
Во мне Иосиф Виссарионович не видел сильного шахматиста. Я и правда часто
оказывался сраженным, хотя и старался добиться успеха. А Сталин играл со мной
спокойно, без напряжения. Отдыхал, а порой даже обдумывал что-то свое. Побеждая
- искренне радовался. Проиграв - слегка досадовал и, как правило, предлагал
реванш. Я чаще всего отказывался: это, мол, засасывающая трясина, это алкоголь,
способный опустошать, но ничем не обогащающий.
А еще Иосифу Виссарионовичу правилось играть с Ежовым (может, поэтому и
приблизил к себе человека, не отличавшегося порядочностью). Ежову он проигрывал
чаще, чем мне, общий счет у них был примерно равным, и каждая победа давала
Сталину удовлетворение. Он считал, что Ежов всегда ведет борьбу честно, с полной
отдачей и на нем, дескать, можно проверить свои способности. К концу карьеры,
правда, Ежов стал сознательно проигрывать, но это не пошло ему на пользу.
Наоборот, Сталин укрепился в мысли, что перед ним приспособленец. Кстати, одна
из их партий, в которой победил Иосиф Виссарионович, была признана шахматными
корифеями весьма оригинальной, поучительной и опубликована в соответствующем
справочнике... Рьяным борцам с культом личности поясню: не у нас воспевались
шахматные успехи Сталина, их заметили и отметили за рубежом.
Если говорить о предвоенном и теперь уже военном периоде, то Иосиф Виссарионович
действительно "давненько не брал в руки шахмат", не до этого было, поэтому
предложение прихватить на Ближнюю дачу нашу старую коробку с белой катушкой
порадовало меня. Тоска ли это у Сталина по прошлому, возвращение ли полного
душевного равновесия - я не знал. При всех условиях, независимо от причины, -
хорошо и полезно.
Ну а банька наша кунцевская, полусибирская, как всегда, доставила нам
удовольствие, тем более после долгого перерыва. И парок был на славу, и веники,
предусмотрительно заготовленные Власиком, показались на редкость духмяными.
Самый настоящий был отдых, особенно для Иосифа Виссарионовича.
Пусть простят меня за излишние подробности, но ведь речь идет не о рядовом
человеке, а о руководителе великой страны, о самом крупном политическом деятеле
определенной эпохи, и тут, по моему разумению, все детали важны для вдумчивого
читателя. На протяжении многих лет мне доводилось частенько видеть Иосифа
Виссарионовича обнаженным. И когда он полнел, обзаводясь брюшком, и когда по той
или иной причине терял вес. Не стоило упоминать об этом, если бы не худоба,
поразившая меня в тот первый субботний вечер 1942 года. Впалый живот. Обтянутые
желтоватой кожей ребра. Словно бы заострившиеся, потерявшие округлость локти,
плечи, колени, На сколько он похудел? Килограммов на десять или на целый пуд? И
подвижнее стал... А подумал я, глядя на него, вот о чем: война войной, но вот
тучный Черчилль ни грамма не сбросил. Другая война или другое восприятие?!
Не отощал, впрочем, и генерал Власик, всегда любивший закусить обильно и сытно.
Сталин подшучивал над ним, просил хлестать веником посильнее, чтобы хоть в этой
физической работе растряс начальник охраны избыток калорий. Советовал отказаться
от сала, поменьше употреблять мучного. Власику было неловко, это при его-то
непробиваемости.
О делах не толковали. Всплыл почему-то уже известный читателям банный же
разговор о народном артисте Москвине, который призывал любителей рыбной ловли 22
июня попытать счастья на Москве-реке, так как день ожидался теплый, а клев
хороший... Сталин вспомнил, а вспомнив, даже разволновался, как рыбачил он в
туруханской ссылке. Не каких-то окуньков да подлещиков ловили, нет: в устьях
ручьев и речушек, бурливших после дождей, добывали огромных (как бревна!) жирных
тайменей. Подробно поведал нам Иосиф Виссарионович: из большой реки таймень идет
к таким устьям кормиться, ведь мутная вода несет не только таежный хлам, но и
всякие погибшие, утопленные существа, среди них и не мелкие. И зайчат, и
бурундуков, и птиц. Особенно много мышей. Тайменю только пасть разевать. А тут и
рыбаки, в том числе и ссыльные. Нацепят на большой крючок кусок звериной шкурки
или материю, свернутую наподобие мышки, алчный таймень и заглатывает. Лучше
всего наживка из сукна солдатской шинели, но при бедности, в которой жили
ссыльные, об этом можно было только мечтать. Однако все равно уловы были
большие, в запас.
- Какая уха... Северная рыба особая. Давно енисейской рыбы не пробовал, -
прочувственно произнес Иосиф Виссарионович.
А я нарочно поерничал:
- Угости вас теперь ухой или жареным тайменем, вы что скажете? Откуда, мол, это?
Народ живет на строгом пайке, а товарищ Сталин, злоупотребляя своим положением,
питается вкусной сибирской рыбой. Почему так? Кто виноват?
- Скажу, - засмеялся Иосиф Виссарионович. - Скажу, потому что это правильно. Как
товарищ Сталин сможет понять жизнь людей, жизнь народа, если он одевается не как
все, питается не как все, лечится не как все.
- Но тайменя, однако, хочется.
- Конечно, хочется, да что поделаешь, - развел руками Иосиф Виссарионович.
- И мне тоже, - сказал я. - В Красноярске таймень не такой уж деликатес. У меня
там знакомые, могут прислать замороженного. Хоть самолетом, хоть поездом. Тем
более для товарища Сталина. Вагон рыбы пришлют.
- Нет, - посерьезнел Иосиф Виссарионович. - Для Сталина как раз не нужно. Это
было бы совсем неверно.
На том и закончили. А я все же решил доставить удовольствие нашему исхудавшему
Верховному Главнокомандующему, для общей пользы подкрепить его. Связался с
Красноярским крайкомом партии. Там был тогда молодой работник Константин
Устинович Черненко, кажется, второй секретарь. Я знал о нем: он собирал материал
о туруханской ссылке товарища Сталина, о его пребывании на берегах Енисея.
Остальное не требует объяснений. Дней через десять Иосифу Виссарионовичу
приготовили уху, а затем предложили и жареного тайменя. Он, конечно, понял,
откуда сие. С жареной рыбой мы расправились вместе...
Ну а после баньки продолжили привычную процедуру. Обсохли, оделись и,
закутавшись в тулупы, вышли на террасу. Расположились в креслах. Власик принес
коньяк, рюмки, фрукты. Все это - на столик между нашими креслами, куда Иосиф
Виссарионович велел поставить и шахматы. Те, старые, с "Сетанкиной фигурой". За
прошедшие годы катушка, заменявшая туру, потемнела, обветшала, надо бы новую, но
я знал приверженность Сталина к привычным вещам. Он взял катушку, согрел ее в
руках, поднес к щеке и долго держал, ощущая ее тепло, казавшееся, наверное, ему
теплом любимой дочки.
Поставил фигуру на место. Сделал ход, другой. Я отвечал. Паузы между ходами
становились все длиннее. Ночь была морозная, тихая. Редкие выстрелы зениток,
разрывы снарядов лишь контрастно подчеркивали эту тишину, которая делалась еще
более глубокой, звенящей
Поділитися у соцмережах
