Жанр: История
Тайный советник вождя - части 1-7.
...ень
расположен был посещать его учреждение, повторил несколько раз:
- Необходим ваш совет. Приезжайте вместе с Поскребышевым, мы договорились.
Присланный за нами капитан госбезопасности [Соответствовало общевойсковому
званию "полковник". (Примеч. И. Лукашова.)] Максимов доставил нас не в служебный
кабинет Берии, а в подземное бомбоубежище, где, впрочем, большая комната почти
ничем не отличалась от кабинета, и размер тот же, и отделка, и мебель. Там нас
уже ждал Власик. И еще несколько незнакомых мне работников НКВД. Берия без
обиняков сказал, что обстановка сложная, надо быть готовым к самому худшему,
вплоть до уличных боев. Надо прежде всего позаботиться о безопасности товарища
Сталина, Политбюро, Ставки и Генерального штаба. Для этой цели необходимо
создать специальную воинскую часть, точнее, специальное соединение, отдельную
мотострелковую бригаду особого назначения - ОМСБОН. Численность - до пяти тысяч
отборных бойцов. Разместить рядом с Кремлем (в обширном здании ГУМа). Это даст
определенные гарантии.
Лаврентий Павлович попросил высказывать предложения. Я, помнится, посоветовал:
командиром бригады или начальником ее штаба обязательно должен быть не сотрудник
НКВД, не чекист, а войсковой командир, к тому же с фронтовым опытом. Мне затем
еще дважды приходилось заниматься вопросами, связанными с формированием ОМСБОНа,
вместе с командиром бригады полковником Орловым и начальником штаба капитаном
Злобиным определял задачи бригады, разрабатывал ее штат, готовил приказ наркома
внутренних дел № 00481, узаконивший создание этого необычного воинского
соединения, родившегося на стыке двух ведомств - военного и государственной
безопасности.
Бригада состояла из двух мотострелковых полков и нескольких отдельных
подразделений. При этом каждый батальон формировался с учетом определенных
целей. Один батальон полностью состоял из чекистов и работников милиции, главным
образом тех, кто находился прежде на территории, которую оккупировали теперь
немцы. В этом батальоне готовились группы для заброски во вражеский тыл, чтобы
вести там разведку, совершать диверсии, развивать партизанское движение. Через
этот батальон прошли многие наши замечательные партизанские командиры и
разведчики, в том числе Д. Н. Медведев, Н. И. Кузнецов.
Другой батальон сформирован был из воинов-интернационалистов, по разным причинам
оказавшихся в нашей стране. В основном это были коммунисты, значительная часть
которых прошла через горнило войны в Испании. Каких только языков и наречий не
звучало! Этих людей, защищавших в сорок первом Москву, в конце войны и после нее
можно было встретить в разных странах мира, они получили известность как военные
и политические деятели.
Еще один батальон - сплошь спортивный, основу его составляли преподаватели и
студенты институтов физкультуры. Впрочем, "спортивных" батальонов было два, в
них были сосредоточены лучшие наши физкультурники со всей страны, чемпионы и
призеры соревнований, чьи имена до сих пор широко известны среди спортсменов.
Лыжница Любовь Кулакова, борец Григорий Пыльнов, гребец Александр Долгушин,
превосходные легкоатлеты братья Серафим и Георгий Знаменские... В этих
батальонах готовились отряды и группы для выполнения особых заданий. Часть людей
направлялась отсюда на оперативную работу в разведку и контрразведку.
В общем, так: у каждого подразделения отдельной бригады особого назначения была
своя цель, а вместе они выполняли важнейшую задачу по обороне центра нашей
столицы. Примерно по линии Садового кольца. Мне довелось инспектировать рубежи
1-го мотострелкового полка ОМСБОНа, который обязан был не допустить прорыва
противника со стороны Ярославского шоссе, Рижского вокзала и от Бутырской
заставы. Дома были приспособлены к обороне, имелись инженерные заграждения,
чтобы быстро перекрыть улицы, проходные дворы. Рубеж постоянно и тщательно
охранялся, проникновение в центр подозрительных лиц со второй половины октября
было почти исключено. В этом отношении Берия мог быть спокойным. Он и
успокоился, особенно после того как Сталин заявил: Москву не сдадим, будем
защищать до последней возможности.
А вот Поскребышев, заботясь о Сталине, да и о себе, пошел значительно дальше.
Может быть, и не по собственной инициативе, может быть, ему намекнул Иосиф
Виссарионович - этого я не знаю. Во всяком случае, у Поскребышева состоялся
разговор с генерал-лейтенантом авиации Павлом Федоровичем Жигаревым, который
руководил в Московской битве действиями наших военно-воздушных сил. Сказал ему
Поскребышев о мерах, которые приняты для эвакуации Ставки в случае
необходимости. О спецпоезде, об автомашинах. Ну а если вдруг срочно потребуется
вывозить в безопасное место Верховного Главнокомандующего? Если даже аэродромы,
в том числе и Центральный, будут под контролем противника? Как быть, на что
способна авиация? У вас, мол, у командующего ВВС, есть все права и возможности.
Детали - это ваша забота.
Бывший буденновец (и этот тоже!), сменивший в двадцатые годы кавалерийское седло
на кресло летчика, быстро набравший высоту после волны репрессий, особенными
способностями не отличался, но человек был энергичный, исполнительный,
дисциплинированный. Слова Поскребышева воспринял как указание, узрев в них
доверие и честь для себя. И принял меры. Быстро создал взлетную площадку так
близко, что ближе некуда. На широком и прямом отрезке Садового кольца, от
Красных ворот до Колхозной площади, были сняты все уличные провода, убраны все
препятствия. В двух дворах, в укрытиях, стояли в полной готовности два "Дугласа"
с лучшими экипажами. В самолетах имелась теплая одежда, продовольствие,
медикаменты. От Кремля или от здания у Кировского метро, где размещалась Ставка,
до самолетов не то что доехать, добежать можно было в случае необходимости за
считанные минуты. Там же, во дворах, замаскированы были и истребители прикрытия
в готовности к немедленному взлету. Охрану несло подразделение из отдельной
бригады: этот участок защищен был особенно надежно. Всю систему объединяла
безотказная, дублированная схема связи. Кто, кроме Поскребышева и Жигарева, знал
о том, для кого и для чего предназначены самолеты? Во всяком случае, знали
Берия, Власик, Шапошников и я. Не сомневаюсь, что было известно и Сталину. Но
одно дело знать, а другое - говорить. Иосиф Виссарионович умел молчать, а
простодушный авиатор Жигарев - не всегда. И вот однажды в конце зимы или в
начале весны, когда обстановка под Москвой нормализовалась, фронт отодвинулся, в
столице наладился определенный жизненный ритм, Жигарев спросил Сталина, не пора
ли снимать с постоянного дежурства "дугласы" и истребители, предназначенные для
срочной эвакуации. Ну, осведомился бы через Поскребышева или наедине, а то ведь,
ничтоже сумняшеся, спросил при членах Политбюро, при генералах. И это у Сталина,
о котором все знали, что он не собирался покинуть столицу, у вождя, который
теперь, когда пришло облегчение, гордился своим поведением в трудные осенние
дни.
- А кого вы собирались срочно эвакуировать на этих самолетах?
- Вас, товарищ Сталин.
- Странно, товарищ Жигарев, очень странно. У нас никогда не было желания улететь
из Москвы. Скажите, кто приказал вам держать наготове машины, чье это
распоряжение?!
В нелегкое положение попал Жигарев. Приказа-то у него не было, а ссылаться на
разговор с Поскребышевым - это даже неловко. Иван кивает на Петра, так, что ли!
Ответил:
- Мы сами, товарищ Сталин, на всякий случай.
- Значит, товарищ Жигарев, вы не верили в то, что мы отстоим Москву?
- Война есть война, всякое бывает.
- Значит, все-таки сомневались... Сомневались и позаботились. - Усмехнулся
Сталин. - И о себе тоже?
- Мое место было здесь, с летчиками, а ваше - со всей страной.
- Да, тяжелое время мы пережили, - задумчиво произнес Иосиф Виссарионович. - Это
было испытание для всех. А не переменить ли вам, товарищ Жигарев, место службы,
не поехать ли вам на Дальний Восток? Там поспокойней. Посмотрите на события со
стороны, подумаете.
- Как будет приказано, - растерянно ответил Жигарев. Да ведь растеряешься. От
неожиданности, от знания того, что подобные отстранения и перемещения для многих
руководителей заканчивались весьма печально. Удивлен был и я. Наедине потом
спросил Сталина, чем же провинился Жигарев, ведь воевал он неплохо, во всяком
случае, не хуже других.
Глаза Иосифа Виссарионовича лукаво блеснули.
- Что за люди у нас, Николай Алексеевич! Ведь мы направляем Жигарева не в пекло,
даже наоборот, перебрасываем его в тыл, на более спокойный участок. Подальше от
опасности. А Жигарев воспринимает это как наказание... Хорошие люди у нас,
Николай Алексеевич, прямые, откровенные люди, - посерьезнел Сталин. - У нас на
Дальнем Востоке осталось мало войск, мало авиации, а ведь там тоже пожар... Чем
можно возместить нехватку личного состава и техники? Хотя бы опытом наших
военачальников. Товарищ Жигарев хорошо показал себя под Москвой. Его знания, его
мастерство будут полезны на Дальнем Востоке.
Разве возразишь? По существу все правильно. Как я понял тогда, а вскоре убедился
окончательно, уже в то время, в разгар войны на западе, Сталин думал о
предстоящих событиях на далеком восточном театре. Вслед за Жигаревым отправились
к Тихому океану некоторые другие полководцы, пережившие и горечь отступления, и
радость наших успехов. Среди них был генерал Пуркаев, командовавший 3-й ударной
армией, а затем и фронтом. Сталин ценил Пуркаева, надеялся на него и не ошибся:
в сорок пятом году войска Пуркаева проведут блестящую операцию против японцев.
Ну и еще о "пострадавшем" Жигареве. Пройдет время, после войны встанет вопрос о
назначении нового главнокомандующего Военно-воздушными силами. Обсуждалось
несколько кандидатур. А Иосиф Виссарионович предложил... Жигарева.
- Он воевал на западе, он воевал на востоке, его хорошо знают наши боевые
летчики. Человек он добросовестный и надежный. Помню, как осенью сорок первого
года он позаботился о нашей безопасности. Мы тогда поругали его, но по-своему он
был прав, совершенно прав... Давайте назначим его.
Бывший кавалерист Павел Федорович Жигарев возглавил мощную воздушную армаду
нашего великого государства, распростершегося от Атлантического до Тихого
океана. Огромное небо открылось ему. На плечах Жигарева засияли золотые погоны
главного маршала авиации.
15
Определимся по времени: самый разгар ноябрьского наступления немцев на Москву.
Иосиф Виссарионович, колебавшийся на грани психического срыва, успешно преодолел
эту грань, был здоров, дееспособен, энергичен. Его внимание, как и внимание
Жукова, было приковано к тому, что происходило в Подмосковье. Северная большая
клешня немцев представлялась наиболее опасной. Возле Истры, Солнечногорска,
канала Москва-Волга фашисты подошли к пригородам столицы, наращивали здесь свои
удары. Казалось, именно на Ленинградском и Волоколамском шоссе у Рокоссовского
решается вопрос: быть или не быть? Да, решался, но не более чем на некоторых
других направлениях. Увлеклись там немцы, ободренные успехами, бросали в бой
последние силы: вот она - Москва, рядом совсем. Для Сталина, не очень-то
опытного в военных делах, для конкретномыслящего Жукова это был не самый плохой
вариант. Держи врага и накапливай резервы, что, как мы знаем, и делалось.
Стоявшая против центра Западного фронта немецкая 4-я полевая армия все еще
залечивала раны, полученные при контрударе Белова, и только приступала к
решительным действиям. На южном крыле, возле Тулы, тоже было полегче. Впрочем,
не знаю, кому как, а мне тошно бывало при одном упоминании о Гейнце Гудериане,
наиболее умном и дерзком фронтовом генерале противника. В памяти стремительные
броски его танков во Франции, рейд через всю Польшу. Да и у нас: внезапные
прорывы на Минск, Киев, Орел, в значительной мере определившие ход летне-осенней
кампании. 2-я танковая армия Гудериана и теперь была сильна, но считалось, что
она завязла под Тулой, пытаясь окружить и захватить этот город.
Не вся, впрочем, армия была скована. Ее подвижные соединения продолжали медленно
продвигаться на северо-восток и восток в общем направлении на Каширу, Рязань. Но
боеспособность этих соединений заметно снизилась. Наша разведка перехватывала
прямо-таки мольбы о помощи, адресованные высшему командованию. Кончилась для
фашистов сравнительно легкая война. Немцы жаловались на вшивость, на холода, на
отсутствие зимнего обмундирования (112-я пехотная дивизия почти полностью
переоделась, используя запас теплых вещей, захваченных на наших складах, но не
всем дивизиям так повезло). Перед запуском двигателей немцам приходилось
разогревать их, так как горючее замерзало, а смазка густела (но в таких же
условиях находились и мы, только двигателей у нас было поменьше). В трех
танковых дивизиях Гудериана осталось около 600 танков, примерно половина. В
моторизованных дивизиях процент еще ниже. В передовом ударном отряде полковника
Эбербаха - 50 танков. По нашим тогдашним понятиям это много, но немцы считали
иначе.
Успокаивало вот что. Нам удалось создать довольно многочисленную группировку,
преграждавшую путь Гудериану. Называли ее по-разному: веневский боевой участок,
венсвская группа войск. По наименованиям - солидно: 413, 294, 173-я стрелковые
дивизии, 31-я кавалерийская, 108-я танковая дивизии, 11-я и 32-я танковые
бригады, несколько отдельных танковых батальонов, артиллерийские дивизионы.
Карта района Венева испещрена была номерами частей и соединений. Психологически
это действовало. Неужели такая группировка не отразит натиск двух-трех немецких
дивизий?! Но ни в Ставке, ни в Генштабе тогда, при быстро менявшейся обстановке,
не имели точных данных о состоянии перечисленных войсковых единиц. А состояние
после многочисленных боев было плачевное, как выяснилось потом при
расследовании. В веневской группировке номеров соединений и частей было едва ли
не больше, чем личного состава. 299-я стрелковая дивизия насчитывала менее 800
человек, одну десятую штата: батальон, а не дивизия. В 11-й и 32-й танковых
бригадах, вместе взятых, имелось всего три десятка устаревших легких танков.
Туда, правда, должна была подойти полностью укомплектованная 239-я стрелковая
дивизия, только что прибывшая с Дальнего Востока, но не успела.
Генерал-полковник Гейнц Гудериан еще раз, и теперь уже последний раз, проявил на
восточном (для немцев) фронте свои недюжинные способности, хотя действовал не
столько по собственному желанию, сколько по настоятельному требованию Гитлера.
Медленно ползла и ползла южная большая клешня Гудериана, оттесняя наши войска,
нащупывая удобное место для решающего удара. И вот 23 ноября всей своей мощью
обрушилась на нашу веневскую группировку, обходя ее с двух сторон и рассекая
наступлением в центре. Короче говоря, на следующий день, менее чем через сутки,
эта группировка перестала существовать. Она пыталась сопротивляться, но была
разгромлена, рассеяна, много людей попало в плен. Гудериан открыл себе путь на
Рязань, к нашим важнейшим коммуникациям, связывавшим Москву с юго-востоком и
востоком страны, по которым поступали резервы, шло горючее, продовольствие. Но
еще страшнее было другое. Выполняя личный, приказ Гитлера, танки Гудериана, не
встречая противодействия, двинулись на Мордвес, в сторону Каширы, чтобы
захватить переправы через Оку. А дальше - хоть на Ногинск, чтобы замкнуть кольцо
вокруг нашей столицы, хоть прямо на Москву: немцы знали, что на этом пути у нас,
у русских, нет никаких войск. Скорость продвижения определялась лишь наличием
горючего, состоянием техники и дорог.
Воистину тяжел был понедельник, 24 ноября. В тот день немцы захватили Клин и
Солнечногорск. Кавалерийская группа генерала Л. М. Доватора попыталась выбить
противника из Солнечногорска, но сил не хватило, не получилось. Панфиловская
дивизия под натиском вражеских танков оставила опорные пункты Рождествено и
Алехново, отошла на восточный берег Истринского водохранилища. Плотину
водохранилища взорвали не очень удачно, однако вода в реке все же поднялась,
став дополнительной преградой на пути неприятеля. И в довершение всего -
неожиданный, дробящий удар Гудериана на южном крыле Западного фронта. Было от
чего нашему командованию потерять голову. К счастью, этого не произошло. В
Москве работали довольно спокойно. Жуков латал дыры, снимая части и даже
отдельные подразделения с менее опасных участков, и срочно на автомашинах,
поездами, электричками перебрасывал туда, где было особенно скверно. Подчищал
тылы, отправляя на передовую последние пушки, учебные подразделения, формируемые
Западным фронтом резервы. Под метелку!
Нет, чрезмерного уныния, а тем более паники у нас не было. Уверенность
объяснялась тем, что мы к тому времени имели кое-что в запасе. Дальновидный
Шапошников придерживал в глубоком тылу довольно крупные силы, предназначенные
для контрударов под Москвой. Готовились к переброске 1-я ударная армия, которой
командовал знакомый читателю генерал-лейтенант В. И. Кузнецов, 20-я армия
генерал-майора А. А. Власова и 10-я - генерал-лейтенанта Ф. И. Голикова. Вводить
эти армии в сражение намечалось в тот момент, когда противник начнет выдыхаться,
и не частями, а целиком, чтобы добиться перелома событий. Ожидаемый момент еще
не наступил, но Гудериан, черт бы его побрал, опять спутал нам карты. В кабинет
Сталина прибыли срочно вызванные им Шапошников и Жуков. Выслушав краткие доклады
того и другого, Иосиф Виссарионович подвел неутешительные итоги. Спросил Жукова:
- Сколько способен продержаться Рокоссовский при полном использовании всех
возможностей?
- Двое суток гарантирую. Потом полное истощение. Войска правого крыла фронта
измотаны до предела, в полках по двести, даже по сто человек.
- Держитесь до самого последнего бойца. Кое-что мы вам дадим из того, что есть в
Москве. Но немного. - Иосиф Виссарионович оборотился к Шапошникову: - Что же мы
будем делать, Борис Михайлович? Не пора ли тронуть Кузнецова и Власова?
- Вынуждены. Предлагаю с двадцать пятого ноября начать переброску войск
Кузнецова из внутренних округов в районы Загорска, Дмитрова, Яхромы. Для войск
Власова - Лобня, Сходня, Химки. Армию Голикова - в район Рязани. Голиков еще
слаб, доукомплектовывать и вооружать будем в пути следования.
- Это еще сброд в шинелях, а не армия, - буркнул Жуков.
- Что есть, то и есть, время не терпит. Ко второму декабря Голиков закончит
сосредоточение. Документация по трем армиям подготовлена.
- Улита едет, когда-то будет. Не опередят ли нас немцы? Наши в пути, а немцы в
Москве, - сказал Сталин. В ответ Шапошников только руками развел, а Иосиф
Виссарионович продолжал нетерпеливо: - Что с Мордвесом? Как под Каширой?
- Изменений нет.
- Сто километров расстояния от Оки. Хорошее шоссе для танков Гудериана, - хмуро
произнес Иосиф Виссарионович. - Товарищ Жуков, какие меры приняты?
- Я повернул туда кавкорпус Белова.
- А, "пожарная команда"! Спасательная команда, - припомнил Сталин. - Что там
сделает Белов на своих лошадях...
- Придадим танковую дивизию Гетмана.
- Остатки дивизии... Делайте как можно быстрей. Где находится Белов?
Трое склонились над столом, над большой картой. Я на диване развернул свою.
Жуков сообщил:
- Девятая кавдивизия на марше, двигалась в район Лопасни. Приказано повернуть на
новый маршрут. Ей до Каширы сто пятьдесят километров. Пятнадцатому полку
гвардейских минометов - тоже. У пятой кавдивизии расстояние короче, но она еще
не снялась с передовой, сдает свою полосу пехоте.
- Когда ожидаете немцев в Кашире?
- Двадцать шестого.
- Когда подойдет корпус Белова?
- Приказано завтра, к концу дня.
- За сутки сто пятьдесят километров, это нереально, - вмешался Шапошников. - А
время на подготовку марша? Довести задачу до командиров, выбрать маршруты,
распределить силы по колоннам...
Георгий Константинович не ответил на эту реплику. Спросил Сталина:
- Можно отсюда связаться с Беловым? Я звонил от себя, но он был в войсках.
На этот раз Белов оказался поблизости от телефонного аппарата. И сразу, если
судить по словам, по выражению лица Жукова, в резкой форме высказал ему свои
соображения. Сталин внимательно прислушивался к разговору.
- Расстояние?.. Что ты мне толкуешь, сам знаю. Не считай меня за дурака, карта
передо мной... Гололед, а лошади не перекованы по-зимнему? Понимаю, Паша, все
понимаю, но и ты тоже пойми: там дыра, и закрыть ее некому, кроме тебя. Пусть
твои орлы берут любые машины, любой транспорт. Гони в Каширу все, только бы
опередить немцев. Кто у тебя по разведке, Кононенко? Это же ас! Сам давай на
машине в Мордвес, найдешь там командарма пятидесятой Болдина, уточнишь
обстановку. Каширскую электростанцию береги до последней возможности. Подчиняй
себе всех, кого сочтешь нужным. Тебе даем все права, но на тебе персональная
ответственность за удержание Каширы. Персональная! Не пропусти Гудериана, Павел!
Действуй! До связи!
- Значит, вопрос сейчас в том, кто окажется быстрее, конница или танки, -
негромко произнес Сталин. - И кто окажется сильнее... Борис Михайлович,
подумайте, чем нам подкрепить Белова.
- Будет сделано... И все-таки это нереально, - качнул головой Шапошников. - За
сутки, за полутора суток столько километров по зимней дороге, по гололеду... Без
сна, без отдыха. И с марша - в бой... От усталости падать будут... Нет, это
невыполнимо.
- Согласен, - сказал Жуков, и Сталин резко повернулся к нему, глянул
вопросительно, гневно. - Согласен, что теоретически невозможно. И никто другой
не выполнит такой приказ. А Павел... А генерал Белов, - поправился Георгий
Константинович, - он выполнит. Сделает все, чтобы выполнить.
- Ладно, будем надеяться, что Павел не подведет, - невесело усмехнувшись,
завершил разговор Иосиф Виссарионович.
От Сталина я ушел вместе с Шапошниковым. Он предложил мне заглянуть к нему
несколько минут. По делу, разумеется: в гости, разговоры городить тогда не
ходили. Генеральный штаб той осенью размещался вместе со Ставкой в большом
здании на улице Кирова, поблизости от метро. Если начиналась бомбежка, люди
укрывались под землей, где оборудованы были комнаты и кабинеты, снабженные всем
необходимым для работы, в том числе надежной связью с фронтами. Если что и
мешало, так это грохот метропоездов, проносившихся за тонкой фанерной стеной. Но
поезда тогда ходили редко, с вечера вообще прекращалось движение.
Мы с Борисом Михайловичем спустились в бомбоубежище. Кабинет Шапошникова был
невелик, скромно обставлен. Письменный стол, несколько телефонов. Все хорошо,
если бы не запах табачного дыма, пропитавшего, как мне казалось, там все. Ейбогу,
я не выдержал бы долго в такой атмосфере, потерял бы работоспособность.
Кстати, на это сетовал и Жуков, никогда не куривший и обалдевавший, по его
выражению, от запаха табака. Бывая в этом подземелье, торопился скорее уйти.
При мне Шапошников не курил. Мы немного посидели молча, расслабившись, отдыхая.
Немолоды ведь были. У него, наверно, устали глаза. Сняв пенсне, ладонями со
сцепленными пальцами закрыл от электрического света верхнюю часть лица. На
секунду показалось, что передо мной не Шапошников, а Жуков: такой же волевой
подбородок, столь тяжелый, что оттягивает нижнюю губу, она, чуть отвисая,
выступает вперед. И даже когда Борис Михайлович опустил ладони на стол, ощущение
схожести между ним и Жуковым не исчезло. И у того, и у другого большая "львиная"
голова. Крупный нос, крупные, прижатые уши, просторный лоб, ничего лишнего,
никаких мелких штрихов. Разница в том, что у Жукова черты лица грубые, топорной
(извиняюсь) работы, а у Шапошникова все смягчено, облагорожено, будто вылеплено
искусным мастером. Ну и, конечно, необычайная шапошниковская прическа, которая
была только у него одного. Затылок и виски высоко оголены под ноль, как у
новобранца. Короткие волосы только от уголков лба и до макушки, но и они
разделены широким пробором, плотно и гладко уложены.
Нам принесли чай, коротенький отдых закончился. На лице Бориса Михайловича
блеснули стекла пенсне.
- Николай Алексеевич, не в службу, а в дружбу... Не пойму, что в Истре.
Рокоссовский сообщил, что немцы обошли город с севера и с юга. Однако
Белобородов еще в Истре, его семьдесят восьмая дивизия ведет бой... Я пока не
докладываю Верховному.
- Хватит ему неприятностей на сегодня.
- Не докладываю потому, что нет ясности. Но теперь о другом. Новоиерусалимский
монастырь, насколько я знаю, западнее города...
- На западной окраине, на холме над рекой. Отличный обзор, идеальная
оборонительная позиция, контроль над местностью.
- Она и держится, эта позиция, запирает Волоколамское шоссе. Монастырь в наших
руках, хотя неизвестно, кто там. Какая-то воинская часть отражает атаки.
- Как это может быть - неизвестно?
- Я привык не удивляться, Николай Алексеевич, но на этот раз... В штабе
Рокоссовского не знают. Дозвонились до Белобородова, он категорически
утверждает: его людей в монастыре нет. Были там какие-то саперы или зенитчики...
- Зенитчики не продержались бы против пехоты. Да и саперы...
- Все может быть. Они там почти отрезаны, а кто даст приказ об отходе? Немцы
бомбят и обстреливают нещадно. Гибнет прекрасное творение рук человеческих,
великолепные храмы, целый ансамбль, наши святыни... Поезжайте, Николай
Алексеевич. Если город придется сдать, то зачем напрасные жертвы и разрушения?!
Верю, мы вернемся туда, и хочу, чтобы там были не только руины. Некоторым
товарищам такой подход не по душе. Поэтому и обращаюсь к вам. Если вы, конечно,
согласны со мной. Что-то еще можно спасти, хотя бы основу.
- Воинская часть без хозяина, это упрощает дело. Белобородов будет знать обо
мне?
- Как о представителе Генштаба.
- Если позвонит Поскребышев, я послан выяснить обстановку в Истре.
- Камень с плеч, Николай Алексеевич! И берегите себя. Да простятся нам
прегрешения наши! - напутствовал меня Шапошников.
До деревни Высоково, что перед Истрой, доехал я на эмке быстро и без
приключений. На контрольном пункте предупредили: дорога впереди простреливается
немцами
...Поділитися у соцмережах
