Жанр: История
Тайный советник вождя - части 1-7.
... Провидением, значит, были предначертаны Белову и его корпусу значительные
свершения; шаг за шагом, не отклоняясь, шел Павел Алексеевич к выполнению в
недалеком будущем своей исторической миссии.
19
О поездке на Юго-Западное направление я докладывал Сталину в присутствии маршала
Б. М. Шапошникова и генерал-майора А. М. Василевского. Точнее, не докладывал, а
рассказывал: в непринужденной обстановке домашнего кабинета Иосифа
Виссарионовича.
В неспешной беседе меня расспрашивали о подробностях событий, излагались мнения,
предложения. Подобные доверительные беседы не только, разумеется, со мной, но и
с различными другими специалистами отнимали много времени, зато приносили Иосифу
Виссарионовичу большую пользу, он не отказывался от них даже в самые напряженные
месяцы войны. Они обогащали его, позволяли лучше знать положение, поднимали выше
других руководителей партии и государства. Те пользовались лишь официальными
служебными сообщениями, документами, а Иосифу Виссарионовичу плюс к этому были
еще известны соображения и предложения специалистов. Он приходил на заседания,
на встречи с различными деятелями подготовленный по каждому вопросу, еще и еще
раз подтверждая мнение: Сталину известно все. Сталин может принять самые
правильные решения. И если говорить о мудрости, то разве это не мудрость?!
Для Бориса Михайловича Шапошникова и для меня приватные беседы со Сталиным были
обычны, а вот Александр Михайлович Василевский еще только начинал привыкать к
ним, чувствовалась его скованность, напряженность. Хотя, конечно, Василевский
понимал, что Сталин относится к нему весьма благожелательно, причислив к разряду
тех людей, которым доверял, от которых получал пользу и, что очень важно,
присутствие которых не раздражало его.
Странно: Василевский человек интеллигентный, вежливый, муху зря не обидит, но у
него имелось довольно много недоброжелателей. А может, не так уж и странно. К
ворошиловско-буденновскому клану, из которого вышло подавляющее большинство
новых генералов, он не принадлежал. Рьяные ревнители классовых интересов,
главным жизненным козырем которых было бедняцкое происхождение (из рабочих, из
батраков), считали его скорее чужаком, нежели своим. Тоже мне, нашли богача -
сына священника из провинциального городка, кажется, из Кинешмы. Вероятно, люди
недалекие, лишенные способностей, просто завидовали Василевскому, его культуре,
умению мыслить масштабно и своеобразно. А вот Сталин сразу, при первой же
встрече, оценил широкий военный кругозор Василевского, добросовестность в
работе, отрешенность от всего личного ради дела. Как у самого Иосифа
Виссарионовича. И еще, Василевский имел мужество говорить правду о положении на
фронте, в войсках, с достоинством отстаивал свое мнение, как правило,
продуманное и обоснованное. При этом был скромен, никогда не выпячивал себя, не
подчеркивал свои заслуги, не претендовал на авторство идей. Как раз то, что
нужно было Иосифу Виссарионовичу. Думаю, что при определенных условиях
Василевский, будь он ближе по возрасту к Сталину, знай его личные качества,
семейные обстоятельства и тому подобное, мог бы играть при Иосифе Виссарионовиче
почти такую же роль, какую играл я, мог бы стать его личным советником если не
по всем, то хотя бы по военным вопросам. Из этих моих слов понятно, сколь высоко
и без ревности ценил я этого человека.
В тот раз первый заместитель начальника Генерального штаба Александр Михайлович
Василевский участвовал в нашей беседе потому, что сам непосредственно "вел" ЮгоЗападное
направление, занимаясь его проблемами и перспективой. Он одним из
первых, а может и самый первый в Москве, в Генштабе, ощутил угрозу,
разраставшуюся на юге. Может, потому, что досконально знал положение на том
участке фронта, а может, не отягощенный правилами-привычками минувших сражений,
лучше, чем мы, пожилые люди, Шапошников, Сталин и я, чувствовал особенности,
специфику новой войны с ее быстротой, техникой, сложными внезапными поворотами.
У Василевского еще не было твердого мнения, но он явно склонялся к тому, что
главная опасность грозит теперь Киеву не столько с запада, сколько с юга, со
стороны 1-й танковой группы Клейста, которая в любой момент может изменить
направление и оказаться восточнее столицы Украины, а мы там ничего не сможем
противопоставить врагу.
Василевский высказал два предложения: усиливать нашу тыловую линию обороны в
районе Ростова-на-Дону, дабы надежно прикрыть "ворота" Кавказа, а также быть
готовыми к повсеместному отводу наших войск за Днепр. Освободившиеся при этом
войска послужат резервом... Но уйти за Днепр - значит потерять Киев. Это было бы
не только тяжелым стратегическим уроном, но и поражением политическим, с
большими неприятными последствиями; ко всему прочему сложилась бы благоприятная
обстановка для активизации украинских националистов всех мастей и оттенков...
Василевский, разумеется, понимал все это и говорил не о немедленном отводе войск
за Днепр, а лишь о готовности к быстрому отходу за водную преграду, если
возникнет явная угроза окружения возле Киева и севернее его, в, полосе
Центрального фронта, где образовался опасный для нас выступ.
Не отрицая мнения своего помощника, которое к тому же было подкреплено и моими
сообщениями, Борис Михайлович Шапошников, рассуждая, высказался в том смысле,
что главным направлением боевых действий было и остается московское. Тем более,
что здесь сложилось весьма своеобразное, чреватое неожиданностями положение.
- Во всех войнах, которые Россия вела на Западном театре, всегда так или иначе
присутствовала Припятская проблема. Чаще всего как положительный для нас фактор,
- напомнил Шапошников. - Казалось, так будет и теперь. Ан нет. Теперь эта
проблема вызывает особое беспокойство.
Иосиф Виссарионович кивнул в знак согласия. Подошел к карте. Шапошников хотел
подняться, приблизиться к нему, но Сталин сказал: "Сидите, пожалуйста, Борис
Михайлович". Рядом со Сталиным, за его спиной, остановился генерал-майор
Василевский, готовый отвечать на вопросы. Все мы, находившиеся в кабинете Иосифа
Виссарионовича, один лучше, другой хуже, знали, разумеется, историю и суть
военной проблемы Полесья, или, как она именуется в документах, научных трудах, -
Припятскую проблему. Для людей несведущих поясню коротко. Почти все большие реки
на великой русской равнине текут в основном с севера на юг или с юга на север. А
из тех немногих, которые текут на запад, особо выделяется Припять, имеющая
огромную площадь водосбора в труднодоступной лесисто-болотистой местности.
Ширина этой полосы, начинающейся от Бреста и Владимира-Волынского, колеблется от
150 до 200 километров и тянется между Белоруссией и Украиной в глубь страны
примерно на 600 километров: просторы, согласитесь, немалые.
Вся эта местность, именуемая в общем Полесьем, испокон веков считалась
непригодной для ведения крупных боевых действий и разбивала на два потока все
вражеские войска, пытавшиеся с запада проникнуть в Россию. Не вдаваясь в давнюю
историю, вспомним о Наполеоне. Он со своими армиями прошел на Москву севернее
Полесья, не затронув южных, богатых и жизнетворных губерний. Германский фронт
1914 -1918 годов был раздвоен Припятью, немцы смогли продвигаться по двум
изолированным направлениям севернее и особенно южнее припятских болот. Для нас
же они особых препятствий не представляли. Более того, особо уважаемый мною
генерал А. А. Брусилов очень удачно использовал условия местности при своем
знаменитом прорыве. Наша прославленная 8-я армия нанесла сокрушительный удар по
германцам от края Полесья, южнее Полесья, обезопасив свой правый фланг от любых
неожиданностей. Я еще тогда, в шестнадцатом году, думал: откуда такое название -
Припять? Может, как препятствие для наших врагов, движущихся с запада? Или с
севера, от Литвы, на Украину?
Вот какую характеристику этому обширному региону дает известный немецкий генерал
Гюнтер Блюментритт, воевавший в Полесье дважды, в 1915 и в 1941 годах:
"Сама область отнюдь не представляет единого целого. Леса, растущие нередко на
мокром грунте, как правило, превратились в дикие, непросматриваемые заросли, но
местами прерываются довольно значительными свободными участками. Населенные
пункты, за исключением небольшого числа местечек, представляют собой примитивные
деревни. Особенно неприятны для действий войск многочисленные мелкие реки и
ручьи, впадающие в Припять. Они являются фронтальным препятствием для всякого
противника, который пожелал бы прорваться через болота с запада на восток или с
востока на запад. Годных для передвижения дорог совсем мало. Легкие деревянные
мосты построены в давние времена и выдерживают лишь местные телеги...
Хотели того или не хотели гитлеровские стратеги, но Припятская проблема дала
себя знать и в самом начале Отечественной войны. Опять у немцев не получилось
единого, монолитного фронта, два наступающих потока были разобщены, между
группами армий "Центр" и "Юг" образовался разрыв, где довольно прочно держались
советские силы, основу которых составляла 5-я армия генерал-майора М. П.
Потапова, умело извлекавшего выгоды из своеобразного положения своих войск. Они
постоянно давили на правое крыло немецкой группы армий "Центр" и на левое крыло
группы армий "Юг", создавая фланговую угрозу для тех и других, притормаживая их
движение. А силы Потапова постоянно пополнялись за счет остатков других
советских соединений, разбитых в боях и искавших укрытия в припятских лесах и
болотах. Там же зарождалось и партизанское движение.
С июня в Полесье действовала 1-я (и единственная в немецких вооруженных силах)
кавалерийская дивизия, входившая тогда в состав танковой группы Гудериана.
Гитлеровцы считали, что болотистые леса для конницы не преграда: во всяком
случае, русская кавалерия активно действовала там в годы гражданской войны. Ан
обманулись стратеги. Немецкая конница, привычная к хорошим дорогам, завязла,
застряла со своей тяжелой техникой на мокрых проселках среди редких населенных
пунктов. Фашисты вынуждены были подкрепить свою конницу целым пехотным корпусом,
если не ошибаюсь, 35-м армейским корпусом, и уж он стал медленно выдавливать,
теснить наши части на восток. В Полесье немцы значительно отстали от своих
войск, продвинувшихся правее и левее болотистой местности.
Вот она, беспристрастная карта, много говорящая глазу военного человека.
Севернее Полесья немцы, захватив Смоленск, далеко вырвались вперед, взяв Ельню и
образовав выгодный для них ельнинский выступ, нацеленный на Москву. Южнее
Полесья гитлеровцы пробились на подступы к Киеву. Между этими двумя клиньями
зияло пространство, контролировавшееся нашими войсками. Этакий опасный мешок. От
Киева до Гомеля, на протяжении 250 километров, почти не было вражеских войск, мы
располагали там свободой маневра, но не имели достаточно сил и средств, могли
вести только оборонительные действия. Этот разрыв мог сулить нам в будущем
определенные выгоды, но теперь доставлял большое беспокойство. Ударят немцы с
севера и с юга, возьмут в гигантские клещи наши дивизии, и у нас не окажется
войск, способных прикрыть брянское направление, дорогу от Брянска к Москве.
Такой вот головоломкой обернулась пресловутая Припятская проблема.
- Что вы предлагаете? - обратился Сталин к Шапошникову и Василевскому.
Как заведено в таких случаях, первым ответил младший по званию:
- Постепенно выводить войска из угрожаемого района за Днепр, за Сож для создания
прочной обороны и чтобы лишить немцев соблазна отсечь весь выступ. - Так
сформулировал свое мнение Василевский.
- И активизировать наши действия в районе Ельни, - дополнил Шапошников, -
связать там боями подвижные силы противника, танковую группу Гудериана.
- Согласен с вами. - Чубук сталинской трубки, будто указка, "ходил" над картой.
- Выводить войска будем, но в том случае, когда угроза окажется реальной.
Ельнинским выступом занимается товарищ Жуков. Там немцы слишком близко подошли к
Москве... Слишком, - повторил Иосиф Виссарионович. - Надеюсь, товарищ Жуков
отбросит их... Но то, что вы предлагаете, это еще не решение вопроса... Не
полное решение, - смягчил он. - Брянское направление остается недостаточно
прикрытым как со стороны Ельни, так и с запада и с юга. Даже когда мы оттянем
туда из-за Днепра наши войска. Их будет мало. Мы уже говорили прежде о создании
нового, Брянского фронта, помните, Борис Михайлович?
- Да, предварительный разговор был, разработка ведется.
- Считаю - пришло время. Брянский фронт не только обезопасит важное направление,
но и послужит барьером между немецкими группировками "Центр" и "Юг", между
силами противника в районе Смоленска и в районе Киева. До сих пор таким барьером
была наша пятая армия, но теперь, когда мы оставляем Полесье... - Сталин не
закончил фразу, но все было ясно.
Борис Михайлович, подавив вздох, вынул из портсигара папиросу, закурил. И,
поскольку Сталин молчал, поднялся: не пора ли уходить.
- Какие войска мы можем сейчас включить в Брянский фронт? - спросил Иосиф
Виссарионович.
- На первом этапе пятидесятую и тринадцатую армии. Затем часть войск
Центрального фронта, - ответил Шапошников. - К двадцати четырем часам могу
доложить подробности.
- Хорошо. Вместе с Николаем Алексеевичем подумайте о кандидатуре командующего
фронтом. - Сталин коротко взмахнул правой рукой: ставший привычным отпускающеблагословляющий
жест.
Я не принадлежу к числу людей, которые считают начальный период войны
катастрофическим для нас. Думаю, это облегченная формулировка однопланово
мыслящих или не искушенных в военных делах сограждан. Начало действительно было
неудачным. Даже очень неудачным, но не более того. Катастрофа - это разгром, а
до разгрома было далеко. Да, мы понесли весьма ощутимые потери как в личном
составе, так и материальные. И моральные. Да, мы утратили значительную часть
территории, пропустив неприятеля в глубинные, жизненно важные районы страны.
Успех гитлеровцев был очевидным. Но что стояло за этим успехом?
Потери были не только у нас, их несли и немцы, причем такие потери, каких у
фашистов еще не было. Потом, после войны, мы узнали, какой кровью платили
гитлеровцы за свои победы, а тогда, летом сорок первого, я буквально всем
существом своим ощущал, как слабеет, истощается напор вражеских войск. Цифры
теперь названы неоднократно, и все же я повторю некоторые из них. За два месяца
войны на просторах нашей страны легли костьми 400 тысяч немецких солдат и
офицеров. А ведь это - кадровые войска, покорители всей Европы, цвет вермахта.
Количество потерянных самолетов приближалось к двум тысячам. Но особенно большие
утраты понесли танковые группы противника. Они потеряли от пятидесяти до
шестидесяти процентов боевой техники. В основном в сражениях с советскими
танковыми частями. Ударная сила сократилась более чем наполовину.
4 августа на совещании в штабе группы армий "Центр" а городе Борисове Адольф
Гитлер, узнав о таких потерях, не удержался от горького восклицания: "Если бы я
знал, что у русских действительно имеется столько танков, я бы не начал эту
войну!" Поздно спохватился! Пожар уже полыхал, Россия уже качнулась, сдвинулась,
а это страшно для любого врага. Великую страну, великий народ трудно
всколыхнуть, но уж если весь этот необозримый и бездонный океан всколыхнется...
Короче говоря, даже само немецкое руководство начало понимать: потери велики, но
результатам не соответствовали. Ни на одном из трех направлении немцы решающего
успеха не достигли, все более втягиваясь в затяжные бои. Блицкриг не удался,
"молниеносной воины" не получилось. Более того, устанавливалось примерное
равновесие сил, что было очень страшно для фашистов. Ведь начинали действовать
такие факторы, как количество населения и территория, экономический потенциал
государства, в чем фашисты уступали нам. А ведь против них воевали не только мы,
но и другие государства: хоть вяло, но воевали. Время работало против
гитлеровцев.
Клаузевиц в свое время писал: "Наступающему так же трудно остановиться, как
лошади, везущей тяжелый воз". Правильно сказано. Тяжелый воз по инерции еще
катился вперед, но это было уже не планомерное стремительное движение немцев по
всему фронту, а отдельные судорожные рывки то в направлении Ленинграда, то в
нижнем течении Днепра. И вот теперь, при шатком равенстве положения, очень много
зависело не от войск, а от компетентности высшего командования.
Задача со многими неизвестными, возникшая перед нашей Ставкой и Генштабом, была
в общем решена правильно. Мы предусмотрели, предугадали замыслы фашистского
военного руководства. Свидетельство тому хотя бы своевременное создание
Брянского фронта на том направлении, которое было пассивным, но стало вдруг
очень важным. Мы правильно поняли, что, пройдя восточное полесских болот, немцы
обязательно постараются сомкнуть фланги групп армий "Центр" и "Юг". Все верно,
однако это не помешало нам потерпеть поражение более тяжелое, чем в приграничных
боях, предопределившее, на мой взгляд, развитие многих дальнейших событий,
действительно поставившее нашу армию, нашу страну на грань катастрофы. Мы
переоценили свои возможности и недооценили вражеский потенциал, способности
вражеских полководцев.
Приказ о создании Брянского фронта был подписан 16 августа. А накануне произошло
вот что. В присутствии членов Государственного Комитета Обороны и начальника
Генерального штаба Сталин принял двух генералов, срочно вызванных в Москву. При
этом из-за поспешности или по чьему-то умыслу случилась такая путаница, что я
тогда в ней не разобрался, да и некогда было разбираться.
На должность командующего Брянским фронтом я предлагал генерала В. И. Кузнецова
(прошу читателя не смешивать двух генералов Кузнецовых, о которых пойдет речь, с
нашим замечательным адмиралом Н. Г. Кузнецовым - наркомом ВМФ СССР). Мое
предложение со стороны Шапошникова возражений не встретило. Да и с чего бы
возражать: Борис Михайлович знал Василия Ивановича Кузнецова не хуже меня.
Офицер нашей старой армии, он в гражданскую войну командовал красным полком. Не
из политических выскочек. Образованный, рассудительный, волевой. Отечественную
войну встретил на границе, на Немане, возглавляя 3-ю армию, дислоцировавшуюся в
районе Гродно, на одном из самых ответственных участков, на стыке Прибалтийского
и Белорусского военных округов, или с 22 июня соответственно Северо-Западного
фронта, которым, кстати, командовал его однофамилец Ф. И. Кузнецов, и Западного
фронта. А стыки - всегда самое притягательное место для ударов противника.
Так было и в тот раз. Именно на стыке фронтов нанесла удар мощная 3-я танковая
группа гитлеровцев. Она глубоко охватила нашу 3-ю армию (кузнецовскую армию) с
севера. А с запада обрушилась на нее 9-я фашистская армия. Как это выглядело на
практике? Вот пример. 56-я танковая дивизия оборонялась в полосе сорок
километров. Это слишком большое расстояние. Против нее действовал 8-й армейский
корпус гитлеровцев из трех пехотных дивизий, каждая из которых по силам и
средствам вдвое превосходила нашу стрелковую. Получалось соотношение один к
шести. Вполне естественно, что 3-я армия В. И. Кузнецова, оказавшись в
окружении, в изоляции, вынуждена была отступать, пробиваться к своим, неся
большие потери. Но какова была школа для командарма, продолжавшего сражаться в
самых немыслимых условиях!
В то лето, в лето наших неудач, редко кто из полководцев удостаивался наград,
благодарности Верховного Главнокомандования. А вот В. И. Кузнецов и еще
несколько человек удостоились такой чести в приказе № 270 от 16 августа 1941
года. За мужество, за умение руководить войсками. Конкретнее - за то, что
организовал выход из окружения 108-й и 64-й стрелковых дивизий и лично вывел из
вражеского кольца пятьсот бойцов и командиров своей армии.
Василий Иванович Кузнецов, проведя на передовой всю войну от первого до
последнего залпа, стал в конце ее генерал-полковником, Героем Советского Союза.
Мы еще не раз встретимся с ним. Он принял на себя вражеский удар на границе
утром 22 июня 1941 года. он будет в числе тех полководцев, которые опрокинут
фашистов под Москвой, и он же поставит самую последнюю точку в Великой войне:
это ведь Кузнецов приведет в Берлин свою 3-ю армию, простите, к тому времени
прославленную 3-ю ударную армию, воины которой возьмут рейхстаг и водрузят над
ним победное знамя. Фамилии тех знаменосцев известны. А замечательный русский
офицер, советский генерал Василий Иванович Кузнецов окажется в числе многих
позабытых теперь славных сынов Отечества. Увы, даже побежденные нами немцы
больше знают о генерале Василии Ивановиче Кузнецове, чем знают о нем люди в
нашей стране. Печально.
Товарищи дорогие! Что случилось с россиянами, с нашим патриотизмом, с нашим
отношением к родной истории в хрущевские и последующие времена?! Такого в нашем
государстве не бывало: и печатно, и устно воспевают не героев, а наоборот -
дезертиров, диссидентов, предателей, перевертышей, то есть тех, кто приносил и
приносит не пользу, а вред своей стране. Благодаря усилиям демагогов обеляются и
превозносятся генералы-вероотступники, христопродавцы. Задумайтесь, молодые, кто
и зачем с завидным постоянством настойчиво подрывает ваши корни, отравляет ваше
сознание, образуя в мозгах ваших вакуум, чтобы заполнить его ядовитым снадобьем,
чтобы новые поколения, не помнящие родства, пляшущие под чужую музыку, стали
послушными роботами для определенного рода господ! Враг теперь стал
дальновиднее, хитрее, глумливее и коварней. И, в конечном счете, безжалостнее:
он не остановится ни перед чем.
(Извинившись за небольшое отступление, возвратимся к тем непредвиденным
обстоятельствам, с которыми столкнулся Н. Лукашов в кабинете Сталина. - В. У.).
На прием к Иосифу Виссарионовичу был вызван (по согласованию с Шапошниковым)
генерал Кузнецов. Но, как говорится, Федот, да не тот. Не Василий Иванович, а
его однофамилец генерал-полковник Федор Исидорович, командовавший, как мы уже
говорили, Северо-Западным фронтом. Каким образом это произошло - один Бог знает.
Вообще-то, сие не было особенно огорчительно: я мало знал Федора Исидоровича, но
представлял себе, что достоинства обоих Кузнецовых как полководцев примерно
равны, а для дела важно лишь это. Но одновременно с Ф. И. Кузнецовым в кабинете
Сталина появился генерал-лейтенант Андрей Иванович Еременко. Вот уж это было для
меня полной и неприятной неожиданностью. И для Шапошникова тоже.
Конечно, я стараюсь быть справедливым в изложении событий, в оценке людей, но
понимаю, что мои симпатии или антипатии не могут не сказываться. Знаю товарищей,
которые не разделяют моего отношения к Еременко, а я никогда не скрывал, что
Андрей Иванович и человеки его типа - нахрапистые, беспардонные, ограниченные и
в то же время очень даже себе на уме, были, мягко выражаясь, неприятны мне.
Удивляло вот что: когда и как умудрился Еременко произвести на Сталина хорошее
впечатление, какую услугу ему оказал, войдя в доверие? Может быть, еще на
гражданской? А может, на Дальнем Востоке, когда там убрали Блюхера и Штерна,
начались осложнения у генерала И. Апанасенко, бывшего буденновского комдива, в
котором Еременко мог видеть конкурента-соперника? Во всяком случае, Андрей
Иванович благополучно рос в должностях и званиях и перед началом войны
возглавлял одно из крупнейших наших объединений - 1-ю Краснознаменную
дальневосточную армию.
Срочно вызвав Еременко в Москву, Сталин и Тимошенко столь же срочно присвоили
ему звание генерал-лейтенанта и назначили командовать вместо Павлова самым
опасным и трудным фронтом - Западным. Исправляй положение! Все это делалось
поспешно, без учета мнения Генштаба, вызвало удивление не только у меня, но и у
Жукова и Шапошникова. Почему именно Еременко, полководческим талантом не
отягощенный и, как известно, не сталкивавшийся на поле боя с немцами?! Скорее
всего, это Тимошенко и Буденный предложили: требуется, мол, человек твердый,
уверенный в себе. Уж чего-чего, а самоуверенности Андрею Ивановичу действительно
хватало. Умел идти напролом. Да и здоров был детина - быку рога свернет. Косая
сажень в налитых силой плечах - он даже чуть сутулился под их тяжестью.
Соратники, давно знавшие Андрея Ивановича, между собой звали его "гориллой". Он,
по-моему, не обижался.
На посту командующего Западным фронтом Еременко ничем себя не проявил, положения
не выправил, да и не мог он ничего сделать, явно не по нем были масштабы.
Прокомандовал лишь несколько дней. На Западный фронт прибыл Тимошенко, а
Еременко остался его заместителем. Однако и вкус высокого положения изведал, и
некоторую известность приобрел. В должности зама помотался по военным дорогам,
насмотрелся и обрел кое-что на передовой, в штабах. Однако в историю начального
периода войны вписался главным образом полуанекдотичным случаем, когда
полковнику Мишулину было присвоено сразу, через ступень, звание генераллейтенанта
и вручена Звезда Героя.
И вот неожиданно для меня Еременко на приеме у Сталина вместе с генералом
Кузнецовым. И ни Шапошников в кабинете Иосифа Виссарионовича, ни я, находясь в
комнате за кабинетом и слыша все, ничего уже не могли изменить. Теперь решал
лично Сталин. О том, как это было, поведал в своих воспоминаниях (Воениздат,
1959 год) сам Еременко. Стремясь к объективности, посмотрим на случившееся
глазами самого Андрея Ивановича.
"Сталин... подчеркнул, что нужно остановить продвижение противника как на
брянском направлении, так и в Крыму. Затем он сказал, что именно для этой цели
создаются Брянский фронт и Отдельная армия на правах фронта в Крыму. Закончил
Сталин неожиданным вопросом, обращенным ко мне:
- Куда бы вы желали поехать: на Брянский фронт или в Крым?
Я ответил, что готов ехать туда, куда он сочтет нужным меня направить. Сталин
пристально взглянул на меня, и в выражении его лица мелькнула
неудовлетворенность. Стремясь получить более конкретный ответ, он спросил
кратко:
- А все-таки?
- Туда, - быстро сказал я, - где обстановка
...Поділитися у соцмережах
