Жанр: История
Тайный советник вождя - части 1-7.
...хватает сил, растянутых по
фронту. Будучи не согласен с таким мнением, я всюду, где мог, повторял: нельзя
терять бдительность ни на минуту, немцы - фокусники, они обязательно придумают
какую-нибудь пакость. Хватит с нас одного внезапного нападения.
Спустя время из опроса пленных летчиков, из других каналов мы узнали, что
гитлеровское командование готовило воздушный удар по Москве неторопливо и
тщательно, придавая этому акту не только военное, но и большое политическое
значение. Весь мир должен был узнать о том, как германские военно-воздушные силы
стирают с лица земли древнюю русскую столицу. Узнать и устрашиться. На Москву
нацелены были бомбардировочные эскадры 2-го воздушного флота, укомплектованные
новейшими машинами - "Хейнкель-111 " и "Юнкерс-88", опытными летчиками,
бомбившими многие города Европы. Не только асы из авиационных эскадр "Вевер" и
"Легион Кондор" были там, но и эскадра особого назначения "Риф" - все они
прославились в небе Испании, Польши, Греции, Франции, Югославии, Англии. Немцы
рассчитывали с первого раза подавить нас количеством и мастерством. А нанести
этот удар было приказано ровно через месяц после начала войны.
Вечером 21 июля я находился в комнате связи по соседству с кабинетом Сталина. По
телеграфу начали поступать первые вечерние сводки с фронтов. Сидя за маленьким
столиком у окна, я занимался этими сообщениями, делая пометки на своей карте и
короткие записи в блокноте. Солнце уже склонилось до уровня крыш, но было еще
достаточно светло, электричество не зажигали. Это ведь не просто, как в мирное
время, включил лампочки и продолжай работать. Надо для светомаскировки наглухо
закрыть, зашторить окна, отрезать себя от мира, остаться без свежего воздуха,
без вечерней зари, без звезд...
Меня позвали к телефону. Спецдежурный командного пункта противовоздушной обороны
сообщил ровным, казенно-спокойным голосом, в котором все же угадывалось
напряжение:
- В двадцать один ноль-ноль над Смоленском прошли немецкие бомбардировщики. Курс
на Москву.
Я бросил взгляд на часы: двадцать один час две минуты - отлично сработало
оповещение.
- Сколько?
- Первая волна примерно шестьдесят машин. На подходе вторая. Высота первой волны
четыре тысячи метров, второй - пять тысяч.
Черт с ней, с высотой!
- Когда они будут над Москвой?
- В зону зенитного огня одиночные самолеты-разведчики войдут через час двадцать
пять минут.
- Значит, над Москвой не раньше, чем через полтора часа?
- Так точно. Сообщение принято?
Я подтвердил.
При сигнале "Воздух" все другие заботы отходят на второй план. Быстро - в
приемную Сталина. Сказал об опасности Поскребышеву, у того растерянно забегали
глаза.
- Сообщите сами?
- Да. Оповещайте членов ГКО.
Сталин был занят какими-то бумагами и не сразу, а медленно, заторможенно
воспринял, осмыслил мои слова. Поморщился - оторвали его от размышлений.
- Не будем торопиться, - произнес он. - Мне еще надо поработать. Пусть члены
Политбюро... Члены ГКО, - поправился Сталин, - пусть они соберутся здесь через
час.
- Через сорок минут, - уточнил я.
- Хорошо, Николай Алексеевич, - только теперь я уловил его тревогу. - Мы успеем?
- Вполне.
- Вчера фашисты впервые пытались бомбить Ленинград. Сегодня - нас. Это что-то
новое, над чем следует подумать.
- Новое, - сказал я. - Немцы, вероятно, считают, что приграничные сражения
закончены. И это действительно так. Начинается следующий этап. Фашисты
нацеливают свои силы на три главных объекта, на три наших столицы: на Москву, на
Киев, на Ленинград. Аэродромы передвинулись ближе - это существенное условие.
- Спасибо, Николай Алексеевич, ви-и помогли нам понять эту грань, будем
учитывать эти обстоятельства.
В исторической, в мемуарной литературе мне встречались после войны примерно
такие фразы: "На командный пункт ПВО прибыли члены. ГКО. Командующий Московской
зоной ПВО генерал М. С. Громадин и командир 1-го корпуса ПВО генерал Д. А.
Журавлев доложили воздушную обстановку..." Попробую хоть чуть-чуть раскрыть то,
что стоит за сухими строчками.
Среди членов ГКО не оказалось тогда начальника Генштаба Г. К. Жукова, -
вероятно, он находился на фронте. Некоторые другие члены, впервые очутившиеся в
оборудованном подземелье, были явно ошеломлены увиденным, обилием новой,
незнакомой им техники. Особенно привлекал внимание большой светоплан, на котором
отражалась воздушная обстановка (не только строй вражеских самолетов, но даже их
типы). Почти непрерывно звучал репродуктор - докладывала разведка из разных
точек Подмосковья. Я уже писал о том, насколько велики были наши достижения в
радиотехнике. Это уж после войны, восстанавливая разрушенную страну, мы, жестоко
пострадавшие, отстали от других государств, почти ничего не потерявших во время
мирового пожара или, наоборот, разжиревших на чужих бедах. А в сорок первом
году, напомню, у нас были хорошие радиолокационные станции, каких не имела ни
одна другая держава. Эти станции предупредили ленинградскую ПВО о первом налете
гитлеровской авиации. Такая же станция располагалась и в секторе 193-го зенитноартиллерийского
полка майора Кикнадзе.
Иосиф Виссарионович, как и я, был хорошо знаком с новой техникой, она не
удивляла его. Нас (сужу в основном по себе) обуревали иные чувства. Мы в
безопасности. А как же те люди, которые остались на поверхности, в домах -
миллионы москвичей? Тысячи авиабомб обрушатся на них, не исключено, что немцы
применят химическое оружие. Что мы увидим утром? Руины и трупы?
Надо понять, со временем все выяснится: и результативность авианалетов, и
возможности нашей противовоздушной обороны, но тогда это было впервые, мы еще
ничего не представляли себе. Нам было известно одно: над Смоленском, с
интервалом в десять минут, прошли по меньшей мере четыре волны гитлеровских
бомбардировщиков по 50-60 самолетов в каждой. Армада! А моя дочь была на даче,
как раз на пути этой армады. И Светлана Сталина тоже. И опять огромная тревога
за наших дочерей незримо, незаметно ни для кого, сближала, роднила нас. Мы без
слов понимали друг друга. Я чувствовал, как волнуется, переживает, даже робеет
Иосиф Виссарионович перед надвигавшейся угрозой, хотя внешне он был совершенно
спокоен и даже приветлив. Я мысленно пытался ободрить его, вселить уверенность.
Очень хорошо держались хозяева командного пункта генералы Журавлев и Громадин.
Не дрогнуть, остаться самим собой в присутствии самого высокого начальства - на
это способен далеко не каждый. А генералы, вежливо и коротко отвечая на вопросы
членов ГКО, продолжали делать свое дело. Сталин понял, что вопросы мешают
генералам, посоветовал не отвлекать их.
Из репродуктора раздался голос командира авиакорпуса полковника Климова:
- Товарищ командующий! Атака началась. Во взаимодействии с прожектористами нами
сбито два и подбито пять вражеских самолетов. Бомбардировщики подходят к зоне
зенитного огня.
"Молодцы истребители! - подумал я. - Отличились наши летчики-ночники!"
- Командующему зенитной артиллерией! Предупредить части о приближении самолетов,
- приказал Журавлев. Повернулся к Сталину: - Вводить в бой все средства?
- А как иначе?
- Придержать. Если враг засечет все наши огневые точки, он постарается подавить
их, у нас не будет никаких сюрпризов для гитлеровцев. А сейчас - не последний
налет.
Я нетерпеливо переступил с ноги на ногу: "Конечно, вводить, конечно,
использовать все имеющиеся средства!" Нынешний бой важен и политически, и
психологически. Потом может быть всякое, важно не поддаться, не сломаться в
самом начале. Перехватив взгляд Сталина, я чуть заметно кивнул, произнес
беззвучно, одними губами:
"Вводить!"
- Не дайте противнику бомбить столицу, - произнес Иосиф Виссарионович, - а мы
вам поможем всем, что потребуется. Противовоздушная оборона Москвы не будет
испытывать с вооружением и боеприпасами затруднений.
Это развязывало руки Громадину и Журавлеву. Они распорядились: "Вести огонь
всеми средствами!"
Конечно, находясь в глубоком благоустроенном подземелье, не слыша выстрелов и
разрывов, не видя вспышек пламени, мы лишь в общих чертах могли воспринимать
накал развернувшегося сражения. Сначала представление было довольно ясным: мы
следим за событиями по светоплану, по картам. Первая волна бомбовозов -
пятьдесят машин, - наткнувшись на стену заградительного огня, не рискнула войти
в нее, самолеты начали разворачиваться вправо и влево, некоторые сбросили свой
груз на позиции зенитчиков. Такая же участь ожидала и вторую волну. Однако
следом подходила третья, и к этому времени в воздушном пространстве все
настолько перемешалось, запуталось, что я, например, не в силах был разобраться.
Часть бомбардировщиков первой и второй волны уходила назад. Однако большинство,
разбившись на пары и тройки, пытались в разных местах проскочить зону зенитного
огня, меняя направление, заходя значительно севернее или южнее Москвы-реки.
Опытные летчики старались пробиться или пробраться к городу индивидуально, на
разных высотах, пользуясь тем, что внимание наших зенитчиков приковано к третьей
и четвертой волнам бомбовозов.
Это были самые напряженные минуты. Ну, прорыв одиночек, мелких групп - это
ладно, от всех случайностей не оборонишься. Но если прорвется целая волна, каков
будет урон! А вслед ей пойдут и другие машины! Однако доклады с рубежа поступали
хоть и взволнованные, но обнадеживающие. И только раз вырвался отчаянный крик:
на каком-то командном пункте взывали по телефону, забыв выключить микрофон
"большой" связи:
- Климов, Климов! Прорвались пять бомберов! Они над Раздорами, над Раздорами!
Брось своих ребятишек, Климов! Христом-богом! По гроб жизни!..
В наступившей тишине прозвучал хрипловатый, проникновенный голос Иосифа
Виссарионовича:
- Какие люди! Какие замечательные у нас люди!
Насколько я помню, это единственное, что громко произнес он за все время, пока
продолжалось сражение. Ободряющие слова. Надо обладать разумом и тактом, чтобы в
напряженный момент придержать свой язык, не давать дилетантских советов
специалистам. Не мешать им. Сталин поступал именно так, в отличие от многих
болтунов и демагогов, не умеющих своевременно промолчать. Ведь способность не
мешать, не ломать, не перестраивать, не подминать под себя то одно, то другое -
этот дар не менее важен, а, быть может, более важен, чем стремление всюду совать
свой нос, желание переиначивать.
Результаты первого воздушного налета на нашу столицу общеизвестны. В нападении
участвовало 210 фашистских бомбардировщиков и десятка полтора разведывательных
самолетов. Что-то около двадцати машин было уничтожено. К Москве прорвались лишь
единицы, серьезного ущерба они не причинили. Мировая сенсация не удалась. Но мы,
конечно, понимали, что это лишь начало единоборства.
Когда стало ясно, что воздушное нападение гитлеровцев отбито, Иосиф
Виссарионович попрощался за руку с генералами Журавлевым и Громадиным, со всеми,
кто находился возле нас на командном пункте. Каждому сказал "спасибо". Обратился
ко мне:
- Николай Алексеевич, подготовьте приказ с благодарностью воинам
противовоздушной обороны Москвы. Пусть сегодня же представят к наградам
отличившихся.
- Сейчас займусь этим.
Было раннее утро - привычное для Сталина время ложиться спать. Он пригласил меня
в свою машину, спросил:
- Вы поедете сегодня на дачу?
- Да.
- Постарайтесь, пожалуйста, побывать у моих. Узнайте, как старики (он имел в
виду отца и мать Надежды Аллилуевой, которые постоянно жили на Дальней даче).
Спросите Светлану, не хочет ли она быть в Москве?
- На даче надежное укрытие.
- Посоветуйте ей непременно пользоваться этим укрытием. Даже спать там. Или
пускай переедет в город.
- Обязательно поговорю с ней.
- И еще, Николай Алексеевич. Постарайтесь найти время, сегодня или завтра,
побывайте у наших зенитчиков, передайте им большое спасибо. Людям будет приятно.
- Безусловно.
- Если поедете к майору Кикиадзе, возьмите с собой в подарок ящик коньяка. А
какого коньяка - это вам лучше знать, - улыбнулся он.
- Неужели вам не сообщили марку?! - в тон Иосифу Виссарионовичу ответилполуспросил
я.
- Или ваши доброжелатели не разобрались в подробностях, или я не запомнил, -
тихо рассмеялся Сталин. - А ящик все-таки захватите. Порадуйте Кикнадзе и
зенитчиков.
11
Первый успех окрылил, укрепил уверенность воинов противовоздушной обороны,
начиная от рядового бойца и до командования ПВО, ослабли колебания, сомнения.
"Врезали мы гадам один раз - врежем и в другой!"- это я привожу слова сержанта,
командира зенитного орудия. Но одна удача может быть и случайной. Многое решал
второй налет.
22 июля испортилась погода, небо затянула плотная пелена туч. Днем несколько раз
появлялись немецкие разведывательные самолеты, даже сбрасывали бомбы на позиции
зенитчиков, держа воинов ПВО в напряжении, не давая им отдыхать. Измотать
хотели. Но и наши командиры не лыком шиты. Боевые расчеты оставались возле
одного орудия на каждой батарее, другие же спали или занимались необходимыми
работами - доставкой боеприпасов, например. Подносили к орудиям четырехпудовые
ящики со снарядами.
Мы с майором Кикнадзе побывали на нескольких батареях, благодарили зенитчиков за
отличные действия минувшей ночью. На одной из батарей я увидел несколько воинов
среднего возраста, лица которых показались знакомыми. Но где я их видел, когда?
Михаил Геронтьевич Кикнадзе, заметив мое недоумение, объяснил, улыбаясь: это,
дескать, артисты, известные всей стране. Оказывается, еще до войны над 193-м
зенитно-артиллерийским полком шефствовала оперно-драматическая студия имени
Станиславского. Артисты бывали у зенитчиков, выступали перед ними, руководили
кружками художественной самодеятельности. В свою очередь, воины ездили в Москву
на концерты. А после нападения гитлеровцев многие артисты выразили желание
служить в "своем" полку. Актрисы Веселова и Давиденко стали санинструкторами.
Режиссер Муромцев был назначен командиром взвода, режиссер Флягин - политруком.
Непосредственно возле орудий действовали недавние артисты, а теперь рядовые и
сержанты Лифанов, Куманин, Леонидов, Глебов, Беспалов... Управлялись, как
заправские артиллеристы. Некоторые были уже командирами орудийных расчетов. Я
разговаривал с двумя из них. Артисты-зенитчики были бодры, если на что и
жаловались, так только на физическую усталость. Особенно тяжело было заряжающим.
Надо поднять снаряд, загнать в патронник и произвести выстрел. И это - десятки
раз подряд, быстро и без передышки.
В полк я приехал во второй половине дня, надеясь потом провести ночь на даче:
там было близко, поэтому не торопился. Только собрался уезжать, как посты
наблюдения сообщили - с запада идут самолеты. Майор Кикнадзе включил микрофон.
- Батареям - боевая тревога!
Было 22 часа 30 минут. Покидать теперь зенитчиков было неудобно, словно бы
сбежал с места боя.
На этот раз бомбардировщики шли за пеленой облаков на высоте 6-7 тысяч метров.
Их было очень много. И построение не такое, как вчера. Наши наблюдатели
насчитали не меньше десяти волн, или, иначе говоря, эшелонов. Рассчитывали
фашисты, что хотя бы нескольким группам удастся прорыв. Причем атаковали не
только с западного направления, но и севернее и южнее.
Бить по самолетам не было возможности - не видно. Майор Кикнадзе приказал вести
огонь заградительный. Все батареи работали с максимальным напряжением. Стволы
орудий накалились так, что на них чернела краска. В небе вспыхнули и вывалились
из туч огненными кометами два бомбардировщика. Какая батарея их сбила - трудно
было установить. И не в этом дело. Напоровшись на стену разрывов, первая волна
повернула обратно. Вторая - тоже. И тогда гитлеровцы, остервенев, начали
сбрасывать свой смертоносный груз на позиции зенитчиков. Десятки медленно
опускавшихся горящих шаров - светящихся бомб - озарили всю окрестность холодным,
мертвенным светом. "Юнкерсы" и "Дорнье", снижаясь, бомбили прицельно
обнаруженные батареи или просто швыряли бомбы "по площади", надеясь уничтожить
наши линии связи, склады, транспортные пути, наблюдательные посты. Пламя
охватило постройки, деревья - все, что могло гореть. Грохот стоял такой, что я
закрыл ладонями уши. Вздрагивала и качалась земля. Я впервые попал в такой ад!
Казалось, никто не останется в нем живым. Но батареи работали, батареи держали
стену заградительного огня, и, наткнувшись на нее, очередная волна
бомбардировщиков рассыпалась, поворачивала назад. А непропущенный вражеский
самолет - это уже успех!
Бой продолжался почти до рассвета. Когда умолкла стрельба, я вышел из командного
пункта. Еще догорали пожары. Все вокруг было засыпано вывороченной землей.
Черными кратерами зияли воронки. Полуоглохший, ощущая страшную усталость во всем
теле, я простился с майором Кикнадзе, пожелав ему спокойного дня.
- Не дадут покоя, - ответил он. - Одиночные самолеты идут от Смоленска.
Мой шофер, любивший быструю езду, на этот раз вел машину осторожно, лавируя
среди воронок. Проехали мимо батареи. Там, голые по пояс, закопченные и грязные,
бойцы восстанавливали полуразрушенные позиции. Рядком, как в строю, лежали
убитые. Я снял фуражку.
Впоследствии стало известно, что в ночь на 23 июля фашисты бросили на Москву 350
бомбардировщиков. Страшно представить, какой урон причинили бы они нашей
столице. Но на пути врага встали наши ночные истребители. Из всей армады к
столице прорвались и сбросили бомбы только два фашистских самолета. Для
москвичей ночь прошла почти спокойно. А сколько наших зенитчиков и летчиков
погибло тогда на подступах к городу - этого я не знаю...
Поздно вечером 26 июля Иосиф Виссарионович позвонил мне на дачу, сказал, словно
бы продолжая недавно прерванный разговор, - привык к тому, что я сразу понимаю
его.
- Николай Алексеевич, каково ваше мнение по поводу немцев? И с политической, и с
военной точки зрения?
Редкий случай: я не смог сразу представить ход его мыслей, не готов был к
ответу. Другими заботами полна голова. Анализ противовоздушной обороны столицы,
положение на западном направлении, подготовка к поездке на юг, на левое крыло
огромного фронта. И личное. Война войной, а жизнь жизнью: моя дочь проходила
классическую ступень юности, время первых - трогательных и опасных в своей
искренности и жертвенности - увлечений. Тех в общем-то случайных и обманчивых
увлечений, поддавшись которым, люди терзаются или, по крайней мере, испытывают
угрызения совести всю дальнейшую жизнь. Одна из многочисленных вариаций типа
Ромео и Джульетты. Бесперспективное чувство, способное завести девочку лишь в
трагический тупик. Я был как раз озабочен, чтобы дело не зашло слишком далеко,
тем более что парень, по-своему неплохой, но совершенно не определившийся
выпускник десятилетки, со дня на день должен был уехать в артиллерийское
училище. Хотел даже пригласить к нам Светлану Сталину, она чуть постарше моей
дочери, вроде бы построже характером, пусть поговорит с ней. И вдруг -
неожиданный и не очень понятный вопрос Иосифа Виссарионовича. Сказал в ответ
первое, что пришло на ум:
- Мое мнение о немцах? Ну, знаете... Кто с мечом придет...
- Дорогой Николай Алексеевич, это нам известно не хуже, чем вам. Членов
Политбюро и меня лично интересуют в данном случае не германские фашисты, а наши
советские немцы. Их компактные поселения в районе Одессы, а главное на Волге, в
нашем стратегическом тылу, где их особенно много. Их отношение к войне? Фронт
продвигается в глубь страны, это осложняет обстановку. Нам желательно знать ваше
развернутое мнение о немецких поселенцах в России вообще, о поведении немецких
колонистов в годы мировой войны, особенно в годы гражданской войны. С кем они
были, против кого или против чего выступали? И разумеется, их нынешнее
положение, перспективы. Территория немцев Поволжья как плацдарм для агрессоров?
Отмечены случаи появления там фашистских парашютистов. Какова надежность
советских немцев на фронте? По этому поводу имеется несколько мнений, хотелось
бы знать ваше. - Помолчав, подышав в трубку, Сталин добавил не очень уверенно: -
Есть предложение переселить немцев от фронта. В Сибирь. Возможно, это будет
лучше для всех: и для государства, и для них самих.
- Ясно. Прошу двое суток на обдумывание, - ответил я.
- Не торопитесь. Национальные вопросы всегда особенно трудны. Важно смотреть
вперед и не ошибиться... Мы с товарищем Кагановичем ждем ваших предложений до
августа. Надо взвесить все.
- Каганович? - насторожился я. - Но при чем тут он?
- Товарищ Каганович отвечает у нас за эвакуацию населения и промышленности в
глубинные районы страны.
- Но возможное переселение немцев - это, скорее, по линии Берии!
- И товарища Кагановича тоже. Он будет непосредственно заниматься этим в
Политбюро.
- Нельзя же пускать волка в овечье стадо!
- Странная аллегория, Николай Алексеевич.
- Ничего странного! Он ненавидит немцев... И с его твердостью и шумливостью...
- Мы все теперь ненавидим немецких фашистов, весь народ должен ненавидеть
немецких фашистов, иначе мы не добьемся успеха в этой войне.
- Фашистов, Иосиф Виссарионович, а не немцев!
- Ви-и считаете, что это различие правомерно, когда на карту поставлено наше
существование?
- Безусловно! Не все немцы одинаково относятся к Гитлеру, к войне. Тем более -
советские немцы. Зачем нам отталкивать друзей?.. Когда прийти к вам с моими
соображениями?
- Условимся через Поскребышева.
- Пусть при нашем разговоре присутствует Лазарь Моисеевич, - предложил я.
- А вот это как раз и необязательно. Вероятно, соображения ваши и товарища
Кагановича будут очень различны. Нам не нужно тратить время на споры, нам не
нужна драчка. Нам нужно знать различные мнения. Нам необходимо учитывать все
мнения, - повторил он.
Да, правильно: когда речь шла о важных государственных делах, наши личные
взаимоотношения полностью отметались Сталиным, я оставался для него только
советником, который по мере возможности должен был выдавать объективную
информацию (поправку на мои индивидуальные особенности Иосиф Виссарионович делал
сам). Я понимал, что мое мнение не всегда было решающим, у политиков бывают свои
сиюминутные, спекулятивные, конъюнктурные соображения, свои выгоды, но я говорил
только то, что думал, что считал своим долгом сказать. И давайте будем честными:
в нашей стране, как и в других государствах, отнюдь не все деятели, решающие
судьбу страны, выслушивали, выслушивают или хотя бы готовы выслушать тех, кто не
согласен с ними. Даже деятели не самых высоких уровней, но определенную власть
имущие. Свобода высказывания, самовыражения - это всегда улица с односторонним
движением, с явной или, наоборот, хорошо скрытой системой регулирования. А вот
Сталин выслушивал самые противоположные мнения. Часто противоречил ему нарком
Военно-Морского Флота Н. Г. Кузнецов, досаждал своими возражениями нарком
вооружения, а затем нарком боеприпасов Б. Л. Ванников - трижды Герой
Социалистического Труда, подвергавшийся, кстати, аресту при жизни Сталина.
Что там ни говори, а Иосиф Виссарионович умел ценить не подхалимов, а людей,
преданных работе, ему лично, приносящих пользу общему делу. И тот, кто был
честен, прямодушен, не искал сомнительной выгоды, тот имел возможность
откровенно высказывать свое мнение.
Отношение к немцам во время войны, когда нас бьют, когда мы отступаем, когда вся
наша пропаганда нацелена на то, чтобы преодолеть барьер добродушия и воспитать
жгучую ненависть к германским фашистам, это особая, сложная ситуация. Да, какието
меры нужны. Но я не мальчишка, готовый впадать в восторг по поводу каждого
решения, зреющего в недрах партийного и государственного руководства.
Известно: с давних времен германцы были для нас противниками во многих войнах,
мы, славяне, испокон веков мешали их стремлению захватить новые земли на
востоке, расшириться - на западе и без них тесно. При всем том (диалектика!)
германцы были противниками достойными, в определенном смысле способствовали
развитию нашей военной техники, нашей науки. Происходило взаимопроникновение на
протяжении многих десятилетий как у нас, так и в Германии, полезное, уверен, для
той и другой стороны.
В историческом процессе мы, славяне, связаны с немцами прочными узами, в том
числе и языковыми, и экономическими. Гораздо больше связаны мы с ними, чем с
англо-американской плутократией, которую возглавляют всякие там Рокфеллеры и иже
с ними. Хоть я и воевал с германцами дважды, бескомпромиссно, однако дух
германской нации мне понятен и близок, я уважаю решительность, честность,
добросовестность, некий даже идеализм немцев. Германец надежен. Вместе с нами, с
русскими, некоторые упорные германцы шли через всю Сибирь на восток, обживали
берега Тихого океана, Аляску, запад теперешних Соединенных Штатов... Для таких
вот, для "наших" германцев и название-то возникло соответствующее - "немцы".
Свои, мол, люди, только вроде немые, по-нашему не разумеют. Широко вошедшее в
обиход, это слово свидетельствует прежде всего о том, что у нас много было этих
"немых", которым народ явно сочувствовал.
Еще к единоверцам-грекам всегда хорошо относились. А всяких там англосаксов
народ почти не знал. Только морякам было известно: это торгаши, которые
шманаются по морям-берегам в поисках грабительской выгоды. Мало знали в России
до восемнадцатого века и французов, которые хлынули к нам со своими модами, со
своим игривым легкомыслием и навязчивым языком лишь после революционных
потрясений в своей стране: выплеснулась к нам мутная, бесполезная эмиграционная
пена. Эти аристократы-нахлебники весьма отличались от деловых немцев,
приносивших нам пользу в конкретных делах: мосты, фабрики и дороги помогали
строить. А сочинителей фривольных песенок, хотя бы типа частушек, у нас и своих
было в избытке.
Наша аристократия настолько переплелась корнями, сроднилась с германской
аристократией, что бесполезно было искать различия и противоречия. Германские
ремесленники во многих русских городах настолько обрусели, настолько стали
"своими", что их никто и ничем не выделял, если они не хотели выделяться сами.
Сообразуясь с общност
...Поділитися у соцмережах
