Жанр: История
Тайный советник вождя - части 1-7.
... Чем дальше,
тем хуже. Политики начали торговать нашим военным преимуществом, заслуживая
сомнительную популярность за рубежом: для наших врагов чем мы слабее, тем лучше.
Возникни вновь крайняя ситуация, мы бы оказались гораздо менее готовыми к
отражению врага, чем в сорок первом году. Болтовней, уговорами врагов не
остановишь.
Я тогда внес несколько существенных поправок в проект указа. Суть такова.
Провести не просто мобилизацию, а всеобщую мобилизацию мужчин от восемнадцати до
пятидесяти лет во всех западных регионах, которые мог захватить враг
(Прибалтика, Белоруссия и Украина до Днепра). То есть полностью сохранить для
армии этот контингент. Обратить его на пополнение кадровых дивизий или вывести
из угрожаемой зоны для дальнейшего использования. Далее. Мобилизацию объявить
только в европейской части страны, призвав пока лишь десять возрастов. Этого
вполне хватит. В других военных округах брать людей строго по потребности.
Иосиф Виссарионович сам пришел за проектом указа - наверно, хотел увидеть меня.
О чем-то спрашивал, что-то уточнял - все это вылетело из памяти, было
несущественно. Меня волновало только его состояние. Он был настолько спокоен,
медлителен, рассудителен, что я понял: внутренне напряжен до предела. Он
несколько раз доставал платок. Начинался насморк - признак того, что организм
выходит из-под контроля. Но чем, как было отвлечь Иосифа Виссарионовича,
остановить процесс? Я начал говорить о сообщениях с флотов, но Сталин, будто не
слыша, прервал меня и попросил не уезжать. Да я и не собирался...
В принятом указе о мобилизации некоторые мои пожелания были учтены. В
Среднеазиатском, Забайкальском и Дальневосточном военных округах мобилизация не
проводилась. Слава богу, не всех мужчин сгребли и бросили в сумятицу.
Пригодились потом сибиряки и дальневосточники. Да и железные дороги не были
забиты, катая людей туда-сюда. И без того поток грузов возрос чрезмерно.
Ровно в полдень Молотов объявил по радио о нападении гитлеровских войск. Страна
узнала о войне, а в Кремле, в руководящей верхушке, несколько спало напряжение,
улеглась нервозность. Поделились известием с народом, и вроде бы легче
сделалось. После бессонной ночи люди, наконец, расслабились, вспомнили, что со
вчерашнего дня ничего не ели. И выяснилось, что никто не знает, что сейчас, в
новых условиях, надо предпринять, какой конкретной работой заняться (кроме
военных, конечно). Надо было отдохнуть, собраться с мыслями, подумать. Сталин
никого не задерживал, и его кабинет опустел. Поскребышев намекнул насчет обеда,
но Иосиф Виссарионович отказался, попросил принести крепкого чая и что-нибудь
сладкого. Мы с ним устроились за длинным столом, друг против друга. Лицо его
заметно осунулось, но в общем-то выглядел он неплохо, уже не было того каменного
спокойствия, вслед за которым часто наступала тяжелая психическая реакция. Он
был утомлен, несколько подавлен, в глубине души продолжал еще недоумевать,
сомневаться, еще не осознав всю суть и необратимость свершившегося. Но мысли его
текли по новому руслу.
К этому времени Прибалтийский, Западный Особый и Киевский Особый военные округа
были преобразованы в Северо-Западный, Западный и Юго-Западный фронты, а
командующие округами превратились соответственно в командующих фронтами. Все они
были молоды, недавно еще командовали дивизиями или корпусами и не имели никакого
опыта руководства крупными массами войск в боевых условиях. Только теоретическое
представление, полученное на академических лекциях или почерпнутое из учебников.
Мы говорили о них и думали, как я убедился, об одном и том же: сожалели, что
среди наших военных нет Егорова, Тухачевского, Уборевича... Александр Ильич
Егоров стал бы Верховным Главнокомандующим. У него стратегическое мышление,
знания, организаторские способности. Лучший, да, пожалуй, единственный
настоящий, с самым большим стажем командующий фронтами на гражданской войне...
Иероним Петрович Уборевич, сам литовец, возглавил бы Северо-Западный фронт.
Михаил Николаевич Тухачевский - наиболее ответственный, Западный. Он воевал на
том направлении еще в первую мировую, потом в гражданскую. А вот кому доверить
Юго-Западный фронт? Тут бы я руками развел. Иона Якир не потянул бы. Он больше
военно-политический руководитель, чем военный, он хорош для мирного времени.
Блюхер? Он специалист по Восточному театру военных действий и должен был бы
находиться на своем месте. О нем говорили: "Когда Блюхер на Дальнем Востоке, там
можно держать на несколько дивизий меньше..."
- Николай Алексеевич, - голос Сталина звучал хрипло, - помните присловье
товарища Егорова (он не поправился, произнеся слово "товарищ", может быть, и не
заметил) насчет ясности? "Нужна полная ясность", "Хочу, чтобы ясно поняли", -
любил повторять он... А какая может быть ясность, если никто ничего не знает и
не докладывает ничего определенного! Наши командующие фронтами, вероятно,
растерялись. Надо подкрепить их. Мы решили послать на Юго-Западный фронт к
Кирпоносу товарища Жукова. Пусть выяснит обстановку, ускорит нанесение
контрударов по зарвавшемуся противнику. А на Западный фронт, в помощь Павлову,
направим товарищей Шапошникова и Кулика. У товарища Шапошникова опыт, у Кулика -
энергия.
- Жуков никогда не командовал фронтом такого масштаба. Один неумелый или два
неумелых - какая разница! Только мешать друг другу будут. А мое мнение о
способностях Кулика вам известно.
- Что же, будем сидеть сложа руки? - неуверенно произнес Иосиф Виссарионович. -
Надо же действовать...
- Генерал Брусилов говорил так: чем выше штаб, тем раньше начинается его влияние
на подготовку событий и тем меньше он влияет на ход сражений, когда таковые
начинаются. Чем ближе к месту событий, тем значительнее роль непосредственных
исполнителей. Это про штабы, Иосиф Виссарионович, а в государственном масштабе
эта закономерность проявляется еще резче. Мы теперь будем пожинать плоды
государственной и военной работы за последние годы. К тому же главное на сегодня
уже сделано: объявлено о состоянии войны, о мобилизации, войска получили приказ
дать отпор и отбросить неприятеля.
- Мы не знаем, что происходит там, на границе.
- Неразбериха, как и бывает в подобных случаях, - ответил я. - Неожиданное
нападение, утрата управления, неорганизованность, отсутствие связи. Сейчас ход
событий зависит от командиров среднего и низшего звена, которые принимают
конкретные решения. Или не принимают - по неспособности. Поверьте мне, к концу
дня или ночью штабы дивизий, корпусов, армий более-менее разберутся в
обстановке, доложат командующим фронтами, а те в свою очередь в Генштаб и
наркому. Поэтому главное сейчас - набраться терпения, как это ни трудно.
- Может, Николай Алексеевич, вам поехать на фронт вместе с Жуковым?
- Не хочу уезжать, по крайней мере в ближайшие дни, когда многое решается.
- Почему? - пытливо глянул на меня Иосиф Виссарионович, и в его помутневших
глазах я заметил беспокойство: неужели, мол, плохо выгляжу.
- Это будут очень трудные, может быть, самые трудные дни. Хочу находиться
недалеко от вас.
- Пусть будет так, - согласился он.
Поскребышев доложил о прибытии Тимошенко. Я направился в Генштаб, к Ватутину,
оставшемуся за Жукова. Сообщения из армий и фронтов поступали редко и были
противоречивы, по ним нельзя было составить представление о силах врага, о
направлении его ударов. Не знаю, какими делами занимался в это время Сталин, но
меня он больше не вызывал. А я чем дальше, тем сильнее беспокоился о его
здоровье. Шла уже вторая бессонная для него ночь. Без отдыха, без обеда и ужина
- долго ли он выдержит такую нагрузку?!
Валентину Истомину я попросил иметь наготове в кремлевской квартире горячую и
холодную закуску. Бутылка вина и фрукты были на столе. Несколько раз звонил
Поскребышеву: не освободился ли Сталин. Наконец, Алексей Николаевич усталым
голосом ответил, что Иосиф Виссарионович один, вроде бы намерен прилечь на
диване, и сразу соединил меня с ним. А я попросил Сталина срочно прийти в
квартиру по важнейшему делу. И повесил трубку.
Подействовало. У него хватило сил добраться до квартиры. С трудом переступил
порожек. Лицо бледное, недовольное. Я встретил его решительным натиском:
- Иосиф Виссарионович, извольте немедленно поесть и ложитесь спать, пока не
начался рассвет. Это необходимо, вы не имеете права выходить из игры. Это не
просьба, это, если хотите, приказ!
- Даже так? - Он грузно опустился на стул, усмехнулся. - Вы правы. Война только
начинается, и нельзя, просто невозможно не спать всю войну, - попытался пошутить
он. - Только сразу разбудите меня, если возникнет необходимость.
Так мы условились. По совести говоря, я боялся: Сталин настолько переутомлен и
возбужден, что не сможет уснуть. Но подействовала, вероятно, привычная домашняя
обстановка, подействовало вино. Он затих сразу, едва вытянулся на своей узкой
жесткой постели. Я попросил Истомину находиться в соседней комнате, чтобы никто
и ничто не нарушило его отдых. Отключил телефон. А сам занял место рядом с
дежурным генералом, твердо решив ни при каких условиях не будить Сталина, пока
не проснется сам.
4
23 июня постановлением советского правительства и Центрального Комитета партии
была создана Ставка Главного Командования Вооруженных Сил СССР под
председательством народного комиссара обороны Маршала Советского Союза С. К.
Тимошенко, на которую было возложено руководство боевой деятельностью. Вот
сколько торжественно-официальных слов, и почти все с большой буквы! И сразу же
возникает закономерный интерес: почему Сталин, всегда стремившийся сосредоточить
власть в своих руках, не боявшийся отвечать за все, на этот раз передоверил
важнейшую роль другому лицу? Хотя члены Политбюро просили и даже настаивали на
том, чтобы Ставку возглавил Иосиф Виссарионович. Нет, в этом случае он не
хитрил, не искал какой-то политической выгоды. Я думаю так: он еще не понял, что
война стала всеобъемлюще-главным событием, его еще продолжали интересовать
сводки о результатах посевной кампании, о сроках начала сенокоса. Он вообще, как
мы знаем, не любил непредусмотренных перемен, медленно и неохотно, с
раздражением воспринимал все неожиданное, незапланированное. С возрастом это
становилось заметнее, для принятия какого-то решения Сталина требовалось
подготовить заранее, чтобы он свыкся с мыслью, проникся ею, обдумал и счел
своей.
Настоящий профессиональный игрок соблюдает определенные правила. В том числе в
политике, в дипломатии. Для Иосифа Виссарионовича подписанный протокол, договор,
соглашение - все эти формальности были святы. Он представлял не какую-то
второстепенную страну с интригами и переворотами в правящей верхушке, а
единственную в мире Великую Россию, первое социалистическое государство, что и
налагало на него особую ответственность. Могучий корабль, который он вел, должен
был уверенно идти проложенным курсом без всяких зигзагов. На мостике -
осмотрительный, добросовестный капитан. А нападение немцев перечеркнуло все его
представления о политической порядочности, честности руководителей великих
держав. Это вне всяких правил! Кому же в конце концов можно верить? Сталин
терзался сомнениями: ошибся? Почему? Какие будут последствия? Такой удар мог
выбить из седла даже человека с гораздо более устойчивой психикой. Иосиф
Виссарионович ощущал нарастание болезни и поэтому не хотел, не мог в те часы
взять на себя еще одну тяжелейшую нагрузку - непосредственное руководство
боевыми действиями. У него не хватило бы сил.
За многие годы я и практически, и теоретически изучил его болезнь, ее симптомы и
течение. У разных людей она проявляется по-разному. Медики знают по крайней мере
три варианта. Один из них, наиболее тяжелый, когда болезнь непрерывна и
беспросветна. Это - устойчивая шизофрения. Второй: приступы более-менее
периодичны, во всяком случае их можно предвидеть, иногда даже купировать. И,
наконец, самый распространенный вариант: болезнь протекает слабо, скрытно,
человек ничем не отличается от здоровых людей, забывает, а то даже и не знает о
том кресте, который несет. Приступы, или "всплески", как их называют
специалисты, случаются очень редко, под влиянием чрезвычайных душевных
потрясений. У Иосифа Виссарионовича как раз и было нечто подобное.
Какие проявления? О некоторых я уже упоминал. Скованность движений, речи.
Беспричинные вроде бы вспышки грубости, жестокости. Или, наоборот, чрезмерное
умиление. Скорые, не взвешенные решения, распоряжения, как говорится, - "под
настроение". Общаться с больным в такой период, в период параноического
расстройства, очень трудно, это я хорошо знаю. Но тут опять же есть градация.
Одних людей больные ругают, срывая свой гнев, злость, не стесняясь в выражениях.
К другим относятся с особой почтительностью, видя в них, как Сталин во мне, свою
опору, защиту, надежду на исцеление. В моем присутствии, испытывая полное
доверие, Иосиф Виссарионович успокаивался: может, в этом и было его спасение, и
он понимал это. Как считают врачи, для пожилого человека с неуравновешенной
психикой потерять в критический момент опору, разочароваться в друзьях, остаться
наедине со своими сумбурными мыслями - очень рискованно. Болезнь может перейти в
острую, почти неизлечимую стадию: надо оберегать подобных людей, которых в
общем-то много: пусть верят в нас, в нашу заботу о них - это весьма способствует
выздоровлению. При так называемой "амбулаторной шизофрении" они не нуждаются в
госпитализации. Выражаясь научно, "негативные симптомы склонны к компенсации".
Иосиф Виссарионович о болезни ни с кем никогда не разговаривал, за исключением
разве что Надежды Сергеевны да меня. Однажды по случаю приоткрыл мне свое
понимание досаждавшего ему недуга. Когда-то в сибирской ссылке Сталин обморозил
нос, застудил слизистую оболочку, и с тех пор время от времени начали возникать
"проливные насморки", как он выразился. Насморки действовали на нервы, держали
его в напряжении, нагнетая раздражительность, заставляя уклоняться от общения с
людьми. Можно понять, каково состояние: намечено ответственное выступление,
важное совещание или, к примеру, встреча с дипломатами, с учеными, а у тебя
мутные глаза, тебя знобит, главное - из носа течет, необходимо часто сморкаться,
меняя платки. А на свидание в таком состоянии? А лечь рядом с женщиной, понимая,
что ей противно? И это при сталинском-то самолюбии... С годами трудно стало
понять, что являлось причиной, а что следствием вспышек недуга. Если когда-то
физическое состояние вызывало раздражение и напряженность, то в дальнейшем
зачастую именно нервное перенапряжение, переутомление оборачивались обострением
болезни. Такой вот запутанный психофизиологический клубок: не определишь, какой
кончик важнее.
Кстати, общаться с "незаконченными" шизофрениками хоть и трудно, однако
интересно и даже порой полезно. Как правило, они остроумны, оригинальны -
медицина этого не отрицает. У них развито честолюбие и - избирательно - очень
развита память, как опять же у Иосифа Виссарионовича. А еще его отличала особая
сила воли, на чем он и держался. Он мог придавить, заглушить в себе "всплески"
болезни, но, разумеется, далеко не всегда. Я очень тревожился: что же будет
теперь, когда непредвиденные события обрушились на него, выбив из колеи?!
Да, "всплесков" и последовавших за ними депрессий избежать не удалось. Это
произошло дважды. Причиной были дополнительные толчки. Вот первый из них. Мы
знаем, что Сталин очень любил авиацию, много времени отдавал ее созданию и
укреплению. В авиации служил его сын Василий. У нас было большое количество
военных самолетов, более двадцати тысяч (в том числе, правда, и учебные, и
устаревшие). Естественно, что лучшие авиационные соединения с новейшей техникой,
с умелыми летчиками - "сталинскими соколами" - базировались на западе. Иосиф
Виссарионович был уверен, что они отразят любое нападение, разобьют любого
воздушного противника, надежно прикроют наземные войска. Но почти вся авиация
первой линии, по меньшей мере две трети, погибла в первую военную ночь. Немцы
уничтожили ее неожиданными ударами по нашим аэродромам. Точные цифры еще не были
известны, но само сообщение потрясло Иосифа Виссарионовича.
Второй толчок - падение Минска буквально через несколько дней после начала
войны. Западнее этого города оказались в окружении большие массы наших войск, по
сути, фашисты открыли себе дорогу на Смоленск, а там и до Москвы рукой подать. И
поскольку реакция в обоих случаях была примерно одинакова, расскажу лишь об
одном всплеске.
Начало обычное: насморк и, конечно, пожелтевшие глаза. Возможно, была
температура, но ее не мерили. Сталин бранил Власика по поводу и без повода, при
всех других был каменно-спокоен, наедине со мной вял, безволен, послушен.
Никакими делами не хотел заниматься. Раздражался, когда к нему обращались по
сложным вопросам. Есть же Молотов, Каганович, Ворошилов, Калинин, Берия,
Микоян... К ним, к ним! Что они, задаром хлеб едят?!
Вероятно, не мог он уразуметь, что все его сотоварищи-соратники напоминали в тот
момент беспомощных детишек, оставшихся вдруг без родителей. Отученные от
самостоятельности, они привыкли выполнять его решения: в общем это была неплохая
команда, но в ней не оказалось ни одного человека, способного взять на себя
управление попавшим в шторм кораблем. Каждый привык отвечать за свой участок
работы, Сталин консолидировал их деятельность, направлял, давал перспективу. И
вдруг оставил штурвал, укрылся сперва на квартире, потом на даче. В обычное
мирное время его отсутствие было бы не очень заметным, но в новой военной
обстановке, требовавшей быстрого реагирования на самом высоком уровне, сложный
партийный и государственный аппарат, замыкавшийся на Сталине, просто не мог
работать без него. Корабль еще двигался, но только по инерции. Растерянные и
беспомощные соратники Иосифа Виссарионовича звонили ему по телефону,
разыскивали, приезжали на дачу, но отступались, убедившись, что он действительно
болен. На какое-то время страна осталась без руководства. В критический
момент... Это было очень опасно.
Попытаемся, однако, понять Иосифа Виссарионовича (осудить всегда проще). Он
давно уже считал себя не только хозяином страны, но и умнейшим,
предусмотрительным политиком, способным видеть дальше других, строить будущее по
своим планам. Он был уверен, что водит Гитлера за нос, навязав ему мир, оттянув
начало войны. А германский фюрер коварно обманул его, выставив недальновидным,
чрезмерно доверчивым руководителем. Что теперь думает о нем народ? А что сам он
должен о себе думать, из "мудрого" (он уже верил в это) превратившись в
обманутого?
Двое суток Иосиф Виссарионович не работал, не желал никого видеть, кроме меня.
Один день с утра до вечера пил вино и коньяк, но лишь один день. Понимая, что у
него не простуда, не ангина, а совсем иная болезнь, принимал лекарства,
подчиняясь мне и Валентине Истоминой. Много спал. А затем порадовал меня
предложением прогуляться. Хороший признак! Болея, Иосиф Виссарионович был
малоподвижен, не выносил яркого света, особенно солнечного. А стремление
двигаться, возобновление интереса к окружающему свидетельствовали о приливе сил,
об улучшении состояния.
Ему надоела кунцевская дача, где в любой момент и по любому поводу к нему могли
обратиться (позвонить) члены Политбюро. А может, захотелось сменить обстановку:
он перебрался на Дальнюю дачу к дорогой сердцу Светлане, да и поближе ко мне.
Наша выздоровительная прогулка получилась несколько странной. Солнечным утром мы
вышли на перекресток Рублевско-Успенского и Красногорского шоссе возле Первого
поста, но направились не к Знаменскому, как обычно, а к микояновской даче. Само
собой получилось: вероятно, потому, что дорога там идет под уклон, ослабленному
болезнью Сталину шагать было легче. Этакий природный коридор, с обеих сторон
сплошные зеленые стены: мощные стволы старых высоких сосен, под ними густой
подлесок. Заросшие травой опушки обдавали нас ароматом цветения нагретой хвои;
чуть приметен был запах грибной плесени, который даже в жаркое лето стойко
держится в непрогреваемой чаще.
Слева обочина залита горячими лучами, там давно уже отцвели одуванчики, она
казалась седой, пушистой от множества белых шариков. А справа, на теневой
стороне, одуванчики отцвести не успели, здесь расстилался золотистый ковер. Под
кустами много лютиков. Мне нравились те и другие обильные и яркие цветы
перволетья. А Сталин вдруг остановился, губы его дрогнули, скривились.
- Желтизна, - сказал он.
- Да, на этой стороне цветы всегда держатся дольше.
- Как ви-и не понимаете, отвратительная желтизна! Цвет измены! - раздраженно
воскликнул Сталин и принялся яростно топтать одуванчики и лютики, выкрикивая: -
Мерзость! Измена! Мерзость!
Бил носком сапога, бил каблуком с такой силой, что вылетали комья земли. Власик,
державшийся в отдалении, бросился к нам, не понимая, что произошло: я остановил
его резким жестом. А Сталину я не мешал, давая ему возможность разрядиться,
излить гнев. И лишь когда лицо покрылось каплями пота, а движения сделались
менее резкими, крепко взял его за руку, увлек назад, к Первому посту, где
ожидала машина. Никто не должен был видеть его измочаленного, обессиленного,
потерянного, поэтому я велел Власику ехать на мою дачу: это близко. И прямо
скажу: радовался случившемуся, надеясь, что "взрыв" назрел и миновал, кризис, к
счастью, остался позади.
Действительно, после этой вспышки Иосиф Виссарионович почувствовал себя лучше.
Реже сморкался. Просветлели, прояснились глаза. Однако был слаб, после обеда
сидел часа четыре в беседке в кресле один, подремывая. Мы с дочерью оберегали
его покой. А вообще-то никто и не догадался искать его на моей даче. Дозвонилась
только Светлана, тревожно спросила, где отец. Я сказал, чтобы она не
беспокоилась. А на вопросы Молотова, Берии, Жданова, Кагановича и всех других
пусть ответствует: завтра в полдень Сталин будет в своем кабинете. И Поскребышев
пусть знает об этом.
Надо было удержать его при себе, оставить на ночь у меня или по крайней мере на
Дальней даче, где была Светлана, где Власик позаботился бы, чтобы до "хозяина"
никто не дозвонился, не разыскал. Ближе к вечеру, убедившись, что силы Иосифа
Виссарионовича восстанавливаются, я предложил ему поехать на наше любимое место
отдыха, на Катину гору, где оптимизм и уверенность черпали мы, любуясь
величественным спокойным пейзажем. Иосиф Виссарионович охотно согласился. Власик
тотчас выслал туда своих охранников.
Да, много на свете чудесных мест, но я приник душой к Знаменскому, к Катиной
горе, и ничего не было для меня прекрасней и дороже. А Сталину еще, наверно,
нравилось подсознательно и то, что там все же возвышенность, орлиная высота, в
какой-то мере напоминавшая ему Кавказ.
Сели на узловатые корни старой сосны, выбивавшиеся из песчаной почвы на самом
краю речного обрыва, и долго молчали, оглядывая простор полей, покатый взлобок
близкого противоположного берега, извилистую долину Истры. Слева, за молотовской
дачей, больше пространства (верст на десять, до Успенского), а справа и впереди
больше красоты. Лесной массив тянется от Петрово-Дальнего до невидимого вдали
села Степановского. На крутом берегу Истры хорошо различимы в зеленой массе
желтые стволы старых высоченных сосен, а дальше леса сливаются в сплошной ковер,
лишь в одном месте рассекаемый просекой, убегающей в сторону Нахабино. Все
уместилось тут, возле двух речек, Москвы и Истры: и поля, и луга, и леса, и
села, и древние храмы - была тут в миниатюре вся наша грешная и святая Русь.
Сталин, вероятно, испытывал здесь нечто подобное тому, что испытывал я. Глядя на
солнце, спускавшееся между грибановским лесом и колокольней Дмитровской церкви,
он произнес:
- Великая Россия! Сколько она вынесла! Татары, поляки, французы - все откатилось
и сгинуло, а Россия незыблема. И эта война минует, а Россия останется. - И
вдруг, пытливо глянув на меня, спросил: - Как вы считаете, Николай Алексеевич, я
теперь обязан уйти в отставку?
- Почему?
- Несостоятельный руководитель, поддавшийся обману, не оправдавший доверие
народа. Как поступают в таких случаях порядочные люди?!
- Случай случаю рознь!
Я понимал, насколько трудно было Сталину заговорить об этом, подавив самолюбие.
Ему известно было: его растопчут, уничтожат, едва лишится своих постов. Ему
припомнят все: и личные ошибки, и ошибки партии на ее трудном, неизведанном
пути. Он будет в ответе за голодные годы и раскулачивание, за ссылки и
расстрелы, за все государственные просчеты и неудачи. На него "свалят" многое,
ему не выжить, не уцелеть, и все же он заговорил об отставке. Совесть требовала?
- Если складывать бремя власти, то не сейчас, - как можно спокойнее возразил я.
- Страна и партия лишатся привычного руководства. Начнется разлад, борьба за
власть - и это во время войны! Вы в ответе за то, что было, и за то, что есть.
Допустили срывы - исправляйте их, а не ввергайте государство в анархию. Не
осложняйте положение.
- Вы уверены...
- Это единственно правильный путь. Честный путь. Иначе... Иначе я буду презирать
вас.
- Спасибо, - сказал Иосиф Виссарионович. - Другими словами: сам нагадил - сам и
убирай?!
- Формулируйте, как хотите. Сейчас важно не увеличивать растерянность, сомнения,
а продемонстрировать нашему народу, врагам, всему миру спокойную уверенность.
Что мы можем? Сперва определить, что и в какой последовательности делать. Затем
энергично решать поставленные задачи. А устраивать самосуд - непозволительная
роскошь. Пусть решает история. Добьемся успеха, тогда спрашивайте себя, в
отставку или куда... А пока и не заикайтесь. Сейчас это самый большой вред,
который только можно было бы принести...
Выслушав мою тираду, Иосиф Виссарионович долго молчал. И спросил вдруг совсем не
о том, о чем мы говорили:
- Что сделает Адольф Гитлер, если я окажусь в его руках? Расстреляет? Повесит?
Выставит на посмешище?
- Во всяком случае, казнит, конечно, нас с вами.
- Нас?
- Я н
...Поділитися у соцмережах
