Жанр: История
Тайный советник вождя - части 1-7.
...ет, худощавая и остроносая. Я запомнил ее по двум
причинам. Проработала она у Микояна лет двадцать пять, отличаясь не только
мастерством и выдумкой в приготовлении самых разнообразных блюд, но и
виртуозностью в своем деле. Во время застолий она, переодевшись, появлялась
порой среди гостей, привлекая внимание.
И по ассоциации помню ее. На Дальней даче Сталина работала поварихой тоже Настя
из местных. Но той Насте было гораздо труднее. На Дальнюю дачу было нацелено
одно время внимание зарубежной разведки и, естественно, всегда внимание наше
контрразведки. Та Настя даже под подозрение попадала: об этом будет рассказано в
свое время, если удастся завершить задуманную книгу.
А пока так. Узнав, что я участвую в расследовании, Лаврентий Павлович Берия
сразу утратил к этому делу интерес. Понял, что Сталин желает иметь объективную
информацию, что Микояна под удар Иосиф Виссарионович не подставит. Значит, стоп!
Берия быстро улавливал такие оттенки. Лучше уж остаться без замка на "Малом
Кавказе", чем идти наперекор Сталину. Во всяком случае, бериевский представитель
"собачья морда" действовал настолько вяло, что я вынужден был поторапливать,
подстегивать его. Пока я осматривал помещения "на предмет определения
необходимости капитального или косметического ремонта", мой коллега либо
покуривал на крылечке, на солнцепеке, либо дегустировал запасы кладовых,
прикладываясь к бутылкам с виноградным вином и закусывая почему-то исключительно
вареньем разных сортов. А в свободное от этих занятий время вел персональный
опрос женщин, любопытствуя, не состоит ли с кем-нибудь из них Микоян в близкой
связи, а если и состоит, то каким образом.
Ответы были отрицательные. "Право первой ночи" новоявленный "феодал" Микоян себе
не присвоил, ничью честь чрезмерными притязаниями не оскорбил. Если и уделял
особое внимание некоторым женщинам, то, вероятно, на основе полной взаимности. А
в таких случаях женщины умеют держать язык за зубами.
Ничего, что могло бы бросить тень на репутацию Анастаса Ивановича, я лично не
обнаружил. За исключением весьма развитого хозяйства и наполненных кладовых. Но
на это как посмотреть. О чем я и сообщил Иосифу Виссарионовичу.
- Микоян заботливый человек, - рассудительно произнес Сталин. - У нас все еще
слишком много пропадает добра. Если каждый житель сельской местности будет иметь
корову - мы станем только богаче от этого.
- Вы говорили так в одном из своих выступлений, - припомнил я. - Но
справедливость требует отметить: у Анастаса Ивановича запасов слишком много для
семьи.
- Он щедро делится ими. Он помогал свежими продуктами многим больным товарищам,
- ответил Сталин и продолжил свою мысль: - Если каждый колхозник будет иметь
свою корову, это гораздо лучше, чем одна корова на пять колхозных дворов. Иначе
не деревня будет кормить город молочными продуктами, а колхозники будут ездить в
город за маслом, что совершенно противоестественно. И товарищ Микоян поступает
правильно, заготавливая все возможные продукты. Это целесообразней, чем брать
продовольствие для семьи, для обслуживающего персонала в городском магазине,
через свой наркомат. Товарищ Микоян имеет такую возможность, но он не хочет жить
за счет государства, как некоторые бесхозяйственные лица. Вы согласны со мной?
- Вполне, Иосиф Виссарионович. Сам теперь лук и укроп выращиваю на грядках. Тем
более что у Микояна готовят не по-казенному, а от души, очень вкусно. Особенно
хорошо солят грибы, огурцы и капусту.
- Пробовали? - весело спросил Сталин.
- Иначе не докладывал бы так уверенно.
- Скажу, чтобы и мне прислали немного его огурцов и капусты. Тоже отведаю урожай
с соседского огорода, - засмеялся Иосиф Виссарионович.
19
Мне часто доводилось видеть Сталина за рабочим столом, он мог часами трудиться,
не сходя с места, и все же я не воспринимаю его в таком статичном состоянии. Он
любил двигаться, ходить, ему лучше думалось, когда неторопливо, попыхивая
трубкой, шагал он по комнате, от стены до стены. Я много раз советовал ему
бросить вреднейшее пристрастие - курение, но для него трубка была успокаивающим
средством. Оставив ее, он на длительное время вылетел бы из колеи, никакие
лекарства не помогли бы. Я думал над этим: еще неизвестно, что лучше.
Хождение во время заседаний, официальных встреч и бесед - это не только
привычка, выработанная за долгие годы стремлением погасить возбуждение,
физической разрядкой снять напряженность. Такая манера давала Сталину целый ряд
преимуществ перед собеседниками. Вот хотя бы самое простое: если сидящий человек
медленно реагирует на реплику, не сразу отвечает на вопрос, он производит не
лучшее впечатление, выглядит тугодумом. А Сталин, прохаживаясь, набивая или
раскуривая трубку, был вроде бы занят делом, имел время, хоть и короткое, но
очень важное время для обдумывания и принятия решений. Часто - весьма
ответственных. Или еще. Никто из собеседников не мог отвернуться от Сталина, он
видел, когда было нужно, их реакцию, выражение глаз, лиц, улавливал все оттенки
- от радости до испуга. А сам, если был потрясен, удивлен или раздражен какой-то
новостью, имел возможность пройти по ковру спиной к собравшимся, успокоиться,
взять себя в руки. Поэтому и являл, в конечном счете, образец выдержки и
хладнокровия. Ну и вообще он привык быть центром притяжения, центром внимания,
ему нравилось, чтобы головы поворачивались за ним, как шляпки подсолнухов за
солнцем.
Однажды он сказал мне, что чувствует себя маятником, движущим стрелки часов. Я
не стал противоречить. Сравнение не совсем точное, но оно выражает
непосредственное ощущение Иосифа Виссарионовича. А я мысленно сравнивал его с
постоянно сжатой пружиной, которая крепко и беспрерывно давит на все окружающие
механизмы, большие и малые, заставляя их вращаться, передавая движение все
дальше и дальше. Величайший запас энергии требовался для того, чтобы производить
подобные действия, сказывающиеся по всей огромной стране на протяжении многих
лет.
Вообще к концу тридцатых годов сложились основные привычки и правила Сталина,
которые сохранились потом до конца его жизни. Он, например, овладел мастерством
говорить обо всем ровным голосом, не выдавая своих эмоций. Об уборке урожая, о
смертной казни, о передовиках производства - все одинаково, глуховато, негромко,
с большими паузами посреди фраз, заставлявшими слушателя напрягаться, томясь
беспокойством: а что дальше? Случалось, что после таких пауз Иосиф Виссарионович
ошарашивал человека совершенно неожиданным выводом.
Вот товарищ Иванов. Ему неловко сидеть, когда Сталин на ногах. Он крутит
головой, видя то спину, то профиль расхаживающего Иосифа Виссарионовича.
Монотонный голос звучит то ближе, то дальше.
- Вы, товарищ Иванов, допустили необдуманный поступок, не сообщив товарищам по
партии, что перед революцией были вольноопределяющимся.
- Я только подал прошение, а служить не пришлось.
- Вы зря не сказали об этом товарищам по партии, - следует длинная пауза, в
течение которой Иванов ждет решения своей участи, не надеясь ни на что хорошее.
И вдруг Сталин круто останавливается перед ним, в желтоватых глазах теплый
блеск, голос звучит мягче. - Мы, товарищ Иванов, понимаем и ценим патриотизм и
романтизм шестнадцатилетнего гимназиста, готового пойти в бой за Родину...
- Товарищ Сталин, я всегда был искренен перед партией, - растроганно говорит
преисполненный благодарностью Иванов.
- Мы учитываем это. Вы, как добросовестный и преданный человек, должны занять
более высокий пост. Мы просто не вправе не использовать такие опытные и надежные
кадры.
Человек уходил окрыленным, готовым преклоняться перед Сталиным. Горы способен
своротить за оказанное доверие.
Случалось, конечно, и совершенно противоположное. Вот вызван пожилой,
заслуженный нарком Петров. Иосиф Виссарионович, расхаживая по кабинету,
обласкивает его словами:
- Вы, как подобает большевику, отдаете делу все свои силы...
- Это мой долг, товарищ Сталин, - скромничает Петров, ликуя в душе. Он уже
прикидывает, каким орденом его наградят. И вдруг Сталин бросает на него
холодный, тяжелый, давящий взгляд:
- А не трудно ли вам работать на вашем посту? Мы понимаем, не хватает времени,
мешает здоровье.
- Подлечусь, товарищ Сталин, - теряется нарком.
- Это не выход из положения, товарищ Петров. Это не устраивает ни вас, ни нас.
Кого бы вы порекомендовали на свое место?
- Я... Я не думал, - бормочет собеседник.
- А как вы относитесь к товарищу Сидорову?
- Дело знает... Энергичный. Но молод.
- А разве молодость плохое качество?
- Н-нет...
И покидал бывший нарком кабинет, едва волоча ноги. А назавтра Политбюро
утверждало вместо него Сидорова, обещая ему поддержку и помощь. На первых порах
новый нарком действительно был на особом положении, ему старались не отказывать
в просьбах, прощали ошибки. Но до определенного времени. На столе у Поскребышева
лежал список с указанием срока назначения того или иного товарища на высокую
должность. И почти с каждым происходило вот что. Месяца через четыре, иногда
через пять, получив нужную информацию, соответствующим образом настроив себя,
Сталин срочно вызывал нового наркома. Встречал его с гневным лицом, обрушивал
град упреков, даже оскорблений, не всегда заслуженных. Это у вас плохо, это
запущено: указывались конкретные факты, назывались фамилии. Нарком пытался
возразить: было, мол, но до меня, за старые ошибки я не ответчик. И тогда Сталин
говорил твердо и жестко, чтобы нарком запомнил раз и навсегда:
- Вам доверено руководство, вы хозяин, за все спросим без всяких скидок. Вы и
только вы отвечаете перед государством по всей строгости. Вам понятно, товарищ
Сидоров?!
Обычно после такой, с позволения сказать, беседы нарком ясно осознавал меру
своей ответственности и полноту своей власти. Он становился самостоятельным,
требовательным, инициативным, если, конечно, способен был стать таковым.
Иногда Сталин погружался вдруг в какое-то полузабытье, в полусонное состояние.
Сидел расслабленный, с потускневшими глазами, не двигая ни одним мускулом. В
такие минуты все его внутренние силы сосредоточивались на осмысливании чего-то
очень важного, на обдумывании вариантов, последствий того или иного решения.
Присутствие мое или Власика ему не мешало, а мы делали вид, что ничего не
замечаем, вели себя, как обычно, только меньше разговаривали да к Сталину с
вопросами не обращались. Чаще всего Иосиф Виссарионович "выплывал" из такого
состояния несколько вялым, но в хорошем настроении, удовлетворенным. Иногда -
разбитым и мрачным.
Авторы, писавшие о Сталине, обязательно упоминают о том, как он расхаживал по
кабинету, как набивал свою трубку. И в кино показывают. Верное, так было. Но это
стало теперь шаблоном. А мне хочется выделить еще одну подробность. С середины
тридцатых годов появился у Иосифа Виссарионовича своеобразный, только ему
присущий жест. Давая понять, что разговор окончен, он чуть вскидывал согнутую в
локте руку: ладонь не выше плеча. Это движение имело двойной смысл: отпускающий
и благословляющий. Сталин показывал, что собеседник свободен и что желает ему
удачи. Человек, получивший такое пасторское напутствие, мог считать, что им
довольны, ему доверяют, на него возлагают надежды. Только лишь в таком случае
позволял себе Сталин этот необычный, полураскованный жест, радовавший и
вдохновлявший людей не меньше, чем доброе слово.
Очень любил Иосиф Виссарионович прогулки на свежем воздухе, только возможностей
для этого было мало, мешала занятость. Но иногда нам удавалось выкроить время.
Обычно шагал Сталин размеренно, быстро и мог преодолеть большое расстояние.
Полное удовольствие получал, если вокруг было пустынно, никто не таращил
удивленных глаз, не наблюдали из-за кустов охранники. Лишь в такие редкие часы
чувствовал он себя не руководителем, отвечающим за все, а просто человеком,
земным жителем. Он мог долго, задрав голову, любоваться зеленой шапкой
высоченной старой сосны, со скрупулезным вниманием собирать на прогретом взгорке
землянику, затаив дыхание, следить за игрой красивых бабочек или слушать
вечернее пение птиц. Но все это, подчеркиваю, при одном условии: если не ощущал
посторонних взглядов. Меня он нисколько не стеснялся, я не мешал проявлению его
естества. Больше того, без меня он просто не мог совершать прогулки за пределами
дачи. С посторонними людьми, с охранниками он не пошел бы. Не отправился бы и в
одиночку. Какой смысл? Ведь он не отдыхал бы, а думал об осторожности, опасаясь
любых встреч. А в моем присутствии он забывал обо всем, полностью полагаясь на
мою предусмотрительность, был доволен и, как я считаю, счастлив. Иосиф
Виссарионович понимал пользу таких прогулок, испытывал нарастающее стремление к
ним.
Еще одно обстоятельство. Сталин ни в чем не любил перемен, касалось ли это
одежды, мебели, окружающей обстановки. Передвинутый стол в кабинете мог вызвать
у него длительное раздражение. Переложенная в другое место книга - гнев. Так и
на прогулках. Новые места не всегда нравились ему. Под настроение. Трава вдруг
казалась ему замусоренной, много репейника, бурьяна. Или заросли орешника
чересчур густы, ничего не видно с тропинки. Считаю, нам основательно повезло, мы
нашли такое место, которое раз и навсегда понравилось Сталину. Сохраняя свое
постоянство, свою неизменность, это место каждый раз радовало нас маленькими, не
раздражающими, приятными открытиями. То лисьи поры находили в лесу (сюда
приезжал когда-то охотиться Владимир Ильич), то удивительное дерево, похожее на
лиру, мы обнаруживали, то целое семейство ежей, мал-мала меньше, встречалось на
нашем пути. Смею утверждать, что приверженность к нашему лесу (между Калчугой и
Знаменским) послужила причиной того, что Сталин отказался от дальних вояжей, от
прогулок в других местах. Несколько лет перед войной и потом всю войну он не
ездил отдыхать в Грузию, к Черному морю. Он всем сердцем привязался тогда к
скромному уголку Центральной России, был покорен неброской глубокой и неизменной
красотой.
Бывало и раньше, что от Дальней дачи или от моего домика мы со Сталиным ходили к
Москве-реке. Однако это были случайные маршруты. Но вот однажды, направляясь по
правой стороне Рублевско-Успенского шоссе от Медвенки к Горкам-II, мы не
захотели выходить из леса на открытое место, и перед милицейским постом номер
один, чуть-чуть не дойдя до дороги на Знаменское, повернули вправо по
затравеневшему проселку, бежавшему по самому краю леса, кое-где скрывавшемуся
среди орешника, под кронами сосен. Так вот просто свернули и пошли, не
догадываясь, что будем ходить здесь еще десятки раз, что этот уголок останется
для Иосифа Виссарионовича самым любимым, самым дорогим до последних дней его
жизни.
Село Знаменское, как и вообще многое в России, открывается не сразу. Глянь с
поворота от Успенского шоссе: расстилается впереди большое поле, справа и слева
окаймленное лесом, вдали виднеются крыши домов, купы деревьев, какие-то
постройки на горизонте. А вся суть, вся неожиданность таятся в большом распадке,
в большом провале между ближним и дальним планом. Есть что-то манящее,
незавершенное в пологих скатах полей, в стекающих по косогорам лесах, которые
таинственно замыкают окоем. Ждешь чего-то необычного. И чудо свершается. В
Знаменском, возле церкви, обнаруживаешь, что вокруг не равнина, что село стоит
на высоком берегу, господствуя над многокилометровой округой, над двумя реками,
совершенно невидимыми от шоссе. А от церкви или с Катиной горы далеко
просматривается в обе стороны долина Москвы-реки и впадающей в нее Истры. Той
самой Истры, по которой мы когда-то путешествовали на лодках.
Мы с Иосифом Виссарионовичем, повторяю, ходили не по наезженной дороге, бегущей
в Знаменское через поле, а правее, чуть заметному проселку или даже по тропинке,
повторявшей все изгибы опушки. Шагаешь - и ни одного человека навстречу, разве
что услышишь голоса женщин, работающих на грядах. Сосны с березами, много
орешника, небольшие полянки - чудесный там лес. А в конце дороги, где проселок,
превратившийся в тропку, сбегал по крутому склону на луг, горделиво высились
старые липы, дубы. Но главное все-таки сосны. Огромные желто ствольные сосны,
простоявшие столетия, много повидавшие, помнившие еще приезд царицы Екатерины. И
другой старинный сосновый бор виднелся отсюда: за Москвой-рекой, левее ПетроваДальнего.
Там, над Истрой, стояли, может быть, самые высокие сосны во всем
Подмосковье.
Мы спускались на луг. Несколько раз, еще до отъезда в Качу, в училище, ходил с
нами Вася Сталин. Эти места ему тоже настолько понравились, что со временем он
обзавелся дачей в этом лесу, правее нашего маршрута, за первым оврагом.
Прошагав лугом метров триста, мы по пологой тропинке поднимались в гору мимо
небольшого кладбища в ограде (после войны оно совершенно исчезло), оставляя
слева двуглавую красавицу церковь, проходили между нею и приземистым деревянным
домиком священника (или дьякона?), летом сокрытого деревьями и высокой сиренью.
В ту пору церковь еще работала, в ней и крестили, и отпевали... Боюсь, что
именно наши прогулки сослужили для нее плохую службу. Молчит Сталин по поводу
работающей церкви до поры до времени, а вдруг рубанет со всего плеча по местным
властям за антирелигиозную пассивность?! Прикрыть бы ее без всякого шума. И
прикрыли этак году в тридцать девятом, застраховавшись от неожиданностей, хотя
Иосиф Виссарионович не выражал никакого неудовольствия. По-моему, даже приятно
ему было видеть аккуратную, обихоженную церковь, он радовался спокойствию,
доброму русскому благолепию и ничего не собирался менять, нарушать здесь.
Головотяпы выказали свое рвение, а Иосиф Виссарионович, как обычно в таких
случаях, не стал вмешиваться. Если он и не одобрял разрушение церквей, старинных
зданий, сбрасывания колоколов и прочих бесчинств, то и не выступал против по
целому ряду причин. Сказывается, мол, народный гнев, копившийся веками. А
религия в принципе бесполезна, несовместима с марксизмом. И вообще история
показывает: любой диктатор всегда в конфликте с любой верой, даже если она
формально поддерживает его. Дух верующего свободен, а это вызывает у диктатора
по меньшей мере раздражение. Значит, он не полновластный хозяин. Тот же Гитлер
притеснял церковь. Иосиф Виссарионович хорошо понимал, сколь важна и
многообразна была объединяющая и просветительная роль православной церкви на
огромных, со многими национальностями, просторах России. Храм, даже в далекой
деревне, это, как правило, настоящее произведение искусства, воспитывающее
эстетический вкус. Храм - архитектурный центр селения и всей близлежащей округи.
Ориентир на местности (в метель или в тумане ехали, шли на звон колокола). Храм
- это место сбора, это своего рода клуб, где можно было приобщиться к красоте и
культуре (одно пение чего стоило!). Храм, религия - главный источник
нравственного воспитания (не укради, не убей и многие другие заповеди). Храм -
центр грамоты, образования. И вообще вся жизнь человека, от крещения до
отпевания, была связана с храмом, с церковью. Во всяком случае, каждый был
уверен, что его похоронят по всем правилам, что за него помолятся, его помянут.
Ну, а еще: два-три священнослужителя в храме успешно выполняли то, что теперь
делают многочисленные чиновники загсов, регистрировали в церковных книгах
рождение и смерть прихожан, давали соответствующие справки.
К гонениям, которые обрушились на православную церковь сразу после Октябрьской
революции, Сталин отношения не имел. Кому-то другому очень важно было уничтожить
духовный источник, тысячу лет питавший народные массы, кому-то другому
понадобилось перевести известное утверждение "религия - опиум народа", как
"религия - опиум для народа". А это далеко не одно и то же. В январе 1918 года
был принят декрет Совнаркома "Об отделении церкви от государства". За
осуществление декрета, засучив рукава, принялись сотрудники пятого отдела
Наркомюста, среди которых не было ни одного православного! Не об отделении
церкви от государства пеклись подвижники этого отдела, который по справедливости
называли Ликвидационным. Они, действительно, ликвидировали все и вся, что
связано было с православной верой: монастыри, храмы, памятники,
священнослужителей. Трудно сказать, сколько всего было расстреляно, зарублено
саблями, замучено в тюрьмах протоиреев, митрополитов, священников. Только с 1918
по 1922 год и только по суду было расстреляно 2691 церковнослужителей, 1962
монаха, 3447 монахинь и послушниц. А сколько без суда и следствия?!
В те же самые годы ликвидированы были около семисот монастырей (дававших,
кстати, большое количество сельхозпродуктов). Часть монастырей превратили в
тюрьмы, некоторые затем приспособили под лагеря: благо заборы и стены были
высокие, а подвалы обширные. Вот так действовал Наркомат юстиции, и отнюдь не
под руководством Сталина творились вышеупомянутые беззакония и безобразия.
Наоборот, во второй половине тридцатых годов Иосиф Виссарионович делал попытки
остановить процесс разрушения, были приняты меры по сохранению памятников
культуры, развернулись реставрационные работы, особенно после войны.
Восстановлены были дворцы и храмы, взорванные гитлеровцами. Вместо того чтобы
валить все на Сталина, можно провести общественное расследование хотя бы но
нескольким случаям, выявить и морально осудить настоящих виновников.
Вот Знаменская церковь, объединяющая весь живописный ландшафт, являвшаяся
неотъемлемой частью триады ансамбля старых храмов (Уборы, Дмитровское,
Знаменское). Мы с Иосифом Виссарионовичем не сразу даже и заметили, что церковь
бездействует, что опустел домик священника. Какой же перестраховщик отдал
распоряжение прикрыть храм, обрекая его на разрушение? С кого спросить?
Во время войны церковь еще служила людям, в ней находился склад. Это уже потом
начали бить и калечить бесхозное помещение. Но основной удар, уже после смерти
Сталина, нанесла храму киностудия "Мосфильм". Она сняла в том районе несколько
картин: очень уж местность красивая, своеобразная. В церкви учинили реальный
пожар, необходимый по сюжету, и выгорело внутри все, что могло гореть,
покоробилось железо на куполах. Добили, в общем, деятели искусства замечательное
сооружение, остались лишь голые стены да дырявая крыша. И никто не понес
ответственности. Может, "Мосфильму" и восстановить храм за свой счет, воссоздать
необходимую часть тройственного архитектурного ансамбля?!
До церкви (низом, по краю луга) мы с Иосифом Виссарионовичем доходили
обязательно. Иногда нас ждала там машина, но чаще мы поднимались наверх, не
привлекая внимания, пересекали главную, обычно пустынную днем улицу села, и
далее шли по узенькому переулку, по которому из церкви носили на кладбище
покойников (а после закрытия церкви все равно обязательно от нее); переулок
всегда был усеян еловыми лапами различной давности - и усохшими, и свежими: так
устилают здесь последний путь своих близких. Я имею в виду не маленькое
исчезнувшее кладбище возле церкви, а большое и все расширяющееся кладбище, на
котором хоронят не только жителей Знаменского. Старая часть его густо заросла
сиренью, благоухающей по весне, над кустарником высятся мощные кряжистые сосны.
В их кронах гнездится невероятное количество грачей и ворон, с рассвета и до
позднего вечера царит там непрерывный то веселый, то озабоченный, то тревожный
гомон.
Наши маршруты много беспокойства доставляли Николаю Власику. Он христом-богом
молил меня предупреждать о прогулках заранее, чтобы мог принять свои меры,
расчистить путь, поставить незаметную охрану. Но предупредить не всегда
удавалось, бывало, что Сталин ко мне приезжал внезапно.
Однажды что-то произошло на улице Знаменского, кажется, похороны были там.
Смущенный Власик встретил нас, едва вышли из леса. Сталин насупился, увидев его,
на полуслове оборвал разговор. Терпеть не мог неожиданностей.
Власик, робея, попросил к церкви не подниматься, улицу не пересекать. Машина
ждала на лугу. Иосиф Виссарионович сказал резко: "Столько у вас людей, а не
можете сделать самого простого. Дармоеды!"
Лицо Власика было растерянным, жалким. Неудобно чувствовал я себя перед ним. Но
такой чрезвычайный случай произошел только единожды.
С тыльной стороны Знаменского кладбища открывается новый простор. За полем, над
Москвой-рекой, виден лесной массив, окружающий дачу Молотова, угадывается
Успенское. Правее и ближе, на противоположном берегу, - колокольня Уборовской
церкви, а еще правее, за Катиной горой, соединяет небо и землю высокая, стройная
колокольня в селе Дмитровском. Острый ее шпиль прорывает облака. Над колокольней
даже в хмурую погоду часто виден небольшой, похожий на глаз, просвет в тучах.
Днем - голубой, а по вечерам светящийся изнутри разными оттенками, подаренными
заходящим солнцем: от нежной розовости до тревожного багрянца.
Я назвал это явление "оком Божьим". Иосиф Виссарионович сперва подтрунивал надо
мной, затем, убедившись несколько раз, что разрыв в облаках, хоть небольшой,
есть почти всегда, попытался дать объяснение с физической точки зрения. Думается
- не очень успешно. Постепенно он свыкся с моим определением. Даже некое
мистическое состояние возникало в нем при виде сияющего или голубеющего "глаза"
над колокольней в сплошной хмаре туч. Его тянуло сюда в трудные минуты и чем
ближе к концу жизни, тем чаще.
Очень любил он смотреть с Катиной горы на Истру, на весь простор, открывающийся
словно с высоты орлиного полета. Однажды сказал, вздохнув глубоко и радостно:
- Какое величественное спокойствие! Это настоящая красота. Она вселяет силу и
веру.
Мне было приятно, что он испытывал такое чувство. Действительно, лучшим отдыхом
для Иосифа Виссарионовича были наши прогулки.
Спасибо Катиной горе, многострадальной Катиной горе: чего только не происходило
с ней, хотя бы только на моем веку. Во время войны местные жители свели лее на
дрова, полностью обнажилась вершина, остались лишь деревца на крутом склоне.
Уцелели отдельные сосны, высившиеся среди подроста горделивыми
...Поділитися у соцмережах
