Жанр: История
Тайный советник вождя - части 1-7.
... себя на трудности, на борьбу, на преследования и гонения ради счастья
для всех. Член партии с 1899 года - многие ли могли похвастаться таким стажем?!
О ее мужестве и находчивости легенды ходили среди большевиков. Иосиф
Виссарионович не только с восхищением, но и с гордостью рассказывал мне о ней, о
том, как они познакомились и многократно встречались до того дня, когда она
после революции пятого года надолго уехала за границу. Были они настолько
близки, что ей Иосиф Виссарионович доверял то, чего не доверял никому: первое
прочтение и правку своих работ.
Он говорил, что Людмила Николаевна помогла ему понять звучность и силу великого
русского языка.
Снова увиделись они лишь после февраля семнадцатого года. Сталин приехал в Питер
с востока, покинув солдатскую казарму, а Сталь - с запада, из-за границы.
Встретились и некоторое время работали вместе, рука об руку: Людмила Николаевна
была агитатором Петербургского комитета партии, а Иосиф Виссарионович,
состоявший членом Политбюро ЦК, принимал непосредственное участие в деятельности
Петербургского комитета. Не без помощи Людмилы Николаевны занимался он тогда
партийной печатью, писал статьи. В этот раз их близость продолжалась до того
часа, когда Иосиф Виссарионович встретил Надежду Аллилуеву и сразу увлекся ею.
Что же, Надя была молода, красива. А Людмиле Николаевне шел пятый десяток. Ни
ум, ни обаяние, ни заботливость не могли возместить того, что унесли годы. Они
расстались. Откомиссарив гражданскую войну на фронтах, Людмила Николаевна
перешла затем на работу в ЦК партии, была редактором массовой литературы в
Госиздате.
Конечно, Надежда Сергеевна Аллилуева знала о дружеских отношениях мужа с
миловидной пожилой большевичкой. Ревновала ли? Вряд ли. Не видела в ней
соперницу. При жизни Надежды Сергеевны Сталин если и встречался с Людмилой
Николаевной, то очень редко. На нашей общей квартире она не бывала, но я знал,
что Власик отвозил ей какие-то пакеты, потом доставлял назад.
В тридцатых годах Людмила Николаевна была научным сотрудником Государственного
музея Революции СССР. Это было очень удобно для Сталина. Эрудированная
большевичка, знаток марксистского учения, сама - "живая история" революции, она
готовила материалы, требовавшиеся Иосифу Виссарионовичу, делала выписки,
подыскивала соответствующие цитаты из классиков для обогащения его работ,
редактировала их. Являясь надежным, скромным и скрытым помощником, Людмила
Николаевна в какой-то мере играла при Иосифе Виссарионовиче такую же роль, что и
я: была его тайным советником, с той лишь разницей, что круг ее деятельности был
значительно уже моего. Со мной Сталин общался постоянно, а с ней - лишь время от
времени.
Кстати, Сталь - та самая женщина, с которой Сталин инкогнито бывал в Малом
театре, смотрел во МХАТе "Дни Турбиных".
Один раз Иосиф Виссарионович виделся с Людмилой Николаевной у меня на даче. Мы
вместе отобедали. Держалась она очень естественно, была остроумна, мила -
чувствовалось хорошее старое воспитание. Мне было приятно ее общество. Сталин
выглядел гораздо моложе Людмилы Николаевны (разница в возрасте очень
чувствовалась). В ее отношении к Иосифу Виссарионовичу ощущалась нежная грусть.
После обеда они прогуливались в саду, оживленно разговаривали. Потом
остановились в беседке. Сталин продолжал говорить, а Людмила Николаевна
записывала. Затем Иосиф Виссарионович уехал, а она пробыла у нас до самого
вечера, ходила с моей дочерью по старому сосновому лесу.
Вскоре после этой встречи Людмила Николаевна Сталь была награждена орденом
Ленина. Такой высокой чести удостаивались тогда немногие.
И вот - гроб в темной комнате, глухая ночь, колеблющееся пламя свечей возле
желтого лица и темные провалы глазниц: в них не попадал свет.
Иосиф Виссарионович поцеловал Людмилу Николаевну в лоб и вышел. Я - следом.
Улицы были совершенно пусты. В окнах - ни одного огонька. Машина неслась быстро.
За все время ни Сталин, ни я, ни Власик не произнесли ни одного слова. Не
требовалось. Слишком давно и хорошо мы знали друг друга. Лишь прощаясь возле
моего дома, Иосиф Виссарионович, придержав дверцу машины, сказал тихо:
- Какая потеря...
- Как невероятно переплетаются судьбы! - отозвался я.
- И столько оборванных нитей...
Переживания Сталина нетрудно понять. Много было вокруг него разных людей, но
таких, которым он полностью доверял, испытывал давнее дружеское расположение, -
единицы. И среди этих единиц особое место занимали мы с Людмилой Николаевной.
Взаимоотношения Сталина с ней и со мной были совершенно исключительными. Однако
и кроме нас в разное время имелись у Иосифа Виссарионовича особо привечаемые
товарищи, к которым он обращался по тем или иным конкретным вопросам. Один из
них, Илья Давыдович Гоциридзе, по мнению Сталина, очень хорошо разбирался в
делах транспортных и строительных. И надежен был.
Как и когда они познакомились, я не знаю. Насколько мне известно, среди
грузинских революционеров-подпольщиков Гоциридзе не значился. Уже после Октября
окончил он Тбилисское техническое училище. Затем, как активный комсомолец, был
направлен в Московский институт железнодорожного транспорта. Не берусь судить,
какой инженер из него получился, но умелым, энергичным организатором он был
безусловно. Турксиб, Северный Сахалин, переустройство железнодорожного узла во
Владивостоке - вот основные этапы его деятельности до того дня, когда Сталин
позаботился о том, чтобы Гоциридзе вызвали в Москву.
Очень большое значение придавал Иосиф Виссарионович сооружению столичного
метрополитена. Для него это была не просто транспортная артерия, подземные
дворцы должны были стать своеобразными памятниками эпохи его правления, как
впоследствии и высотные здания. А доверенным лицом Сталина, его недремлющим,
взыскательным оком сделался на метрополитене Илья Давыдович Гоциридзе. Под
непосредственным его руководством строился перегон от станции "Кировская" до
"Дзержинской", он возводил станцию глубокого заложения "Красные ворота". Но
главным достижением Гоциридзе была станция "Маяковская".
Просторная и красивая, облицованная серебристо-серой нержавеющей сталью вместо
мрамора, она отличалась особым изяществом. Иосифу Виссарионовичу эта станция
очень правилась, несколько раз он ездил по ночам любоваться ею. Именно после
этого Гоциридзе стал главным негласным советником Сталина по строительству. С
ним беседовал Иосиф Виссарионович о своей новой даче у истоков Волги. Некий
символический смысл придавался этому сооружению. Однако побывал Сталин на той
даче лишь два раза - далеко было ездить.
Многими знаками внимания отмечен был Илья Давыдович. В 1939 году он стал
начальником строительства Московского метро, заместителем Наркома путей
сообщения. Затем - генералом железнодорожных войск. Получил звание лауреата
Сталинской премии. Умер в середине шестидесятых годов, находясь на пенсии.
Много слышал я об Илье Давыдовиче от Сталина, но встречался лишь несколько раз.
Могу отметить только одну черту его характера - держался он независимо, с
большим достоинством, как человек, знающий себе цену и не боящийся
ответственности. Иосиф Виссарионович уважал таких. А я упоминаю о Гоциридзе для
того, чтобы подчеркнуть: Сталин прекрасно понимал, что один человек, даже весьма
одаренный (он сам!), не способен охватить все многообразие жизни, и поэтому
использовал соображения, помощь других товарищей. Была у него целая когорта
таких, как Илья Давыдович, полуофициальных советников, способных дать
консультацию, предложить интересную идею, не претендуя на первенство, на
приоритет. Достаточно было, того, что их замыслы воплощаются в деяниях Сталина,
служат достижению успеха. Общим для этих очень разных людей было не только то,
что каждый из них превосходно знал свое дело, но главным образом то, что они, не
страшась потерять должность и вообще оказаться в опале, имели мужество всегда
откровенно высказывать свое мнение.
18
Очередное поручение Сталина не только удивило меня, но вызвало неприятное
ощущение. И сам он говорил неохотно, через силу, стараясь подавить раздражение:
- Николай Алексеевич, есть несколько сообщений, которые нуждаются в тщательной
проверке. В негласной проверке, чтобы не бросить тень на человека. И, может
быть, придется дать по рукам чересчур ретивым сочинителям.
- На кого донос? - прямо спросил я.
- Сообщения по поводу товарища Микояна, - недовольно поморщился Сталин. - Его
обвиняют в перерожденчестве, в отходе от коммунистической морали. Он, как
помещик, как феодал, накапливает богатства в имении, эксплуатирует чужой труд,
чуть ли не право первой ночи себе присвоил...
- Кто автор доноса?
- Не хочу никакой предвзятости, Николай Алексеевич, поэтому не отвечаю на ваш
вопрос. Надеюсь услышать объективное мнение.
- Скверный душок во всем этом, Иосиф Виссарионович. Я не следователь, не филер.
И не хочется обижать подозрением товарища Микояна.
- Не надо обижать. Осмотрите его дачу. Хотя бы под предлогом инвентаризации. Это
нужно. А мне самому учинять проверку было бы не совсем удобно. Вы согласны?
Такой довод трудно опровергнуть.
- Будет комиссия? - спросил я.
- Не следует привлекать широкого внимания. Только вы и еще один человек от
Берии.
Вот оно что! С этого бы и начал! Фигуры в игре сразу встали на свои места,
выявился закоперщик, а уж определить его цель - не составляло труда. Я хорошо
знал Лаврентия Павловича, настолько хорошо, что понимал мотивы его действий. Не
только почему он поступает в том или ином случае так, а не иначе, но и чего он
хочет достигнуть.
Да, Берия был садист по натуре, готовый гадить всем, кто мог стать ему поперек
дороги. Но он был пакостником хитрым, гибким, а потому особенно страшным.
Быстрая карьера, полное доверие Сталина сделали его наглым, однако он не утратил
осторожности и постоянно был, как говорится, себе на уме. Не сомневаюсь: уже
тогда, в конце тридцатых годов, амбиции Берии простирались настолько далеко, что
он втайне считал себя самым вероятным преемником Сталина. Со временем,
разумеется. А почему бы и нет? Его наверняка поддержал бы Лазарь Моисеевич
Каганович. Огромная власть находилась в руках и самого Лаврентия Павловича.
Особенно ощущалось это до войны, когда армия была обезглавлена, ослаблена
репрессиями. Потом, за годы боевых действий, армия и флот наберут силу, вырастет
авторитет военных руководителей, они смогут противостоять влиянию Берии. Но это
- после Победы.
Очень внимательно следил Лаврентий Павлович, чтобы никто из партийных и
государственных деятелей не "обскакал" его, не вышел на первый план, не потеснил
в восприятии Сталина. Конкурент или не конкурент - этим определялось отношение
Берии ко всем коллегам по высшему эшелону власти. Как я понимал, главными
"соперниками" представлялись ему двое: Вячеслав Михайлович Молотов,
пользовавшийся неограниченным доверием Сталина, позволявший себе в узком кругу
называть его давней партийной кличкой Коба. И Михаил Иванович Калинин, которого,
как считалось, особенно уважал народ. Но и тому и другому Берия сумел подмочить
репутацию, репрессировав их ближайших родственниц. А что это за кандидат в
вожди, у которого в собственной семье подвизался враг народа?!
Конечно, дезавуировал бы Берия и Климента Ефремовича Ворошилова вместе с
Буденным, но не по зубам оказался орешек. Сталину необходимы были эти надежные
боевые соратники, Иосиф Виссарионович был уверен, что с их помощью он может
полностью контролировать Вооруженные Силы страны. В руках легендарного героя
Ворошилова была вся армия. Утратить Климента Ефремовича и Семена Михайловича -
значит ослабить веру в непобедимость наших полководцев, наших войск. Да и зачем
терять их, кто их заменит? Только они и остались.
Вполне лояльно относился Берия к тем деятелям, которые, как он думал, не
способны были преградить ему путь к достижению цели. Андрей Андреевич Андреев,
например, скромный труженик, искренний партийный функционер, про которого Сталин
говорил: "За те участки, за которые отвечает товарищ Андреев, я совершенно
спокоен". Занятый конкретными делами, Андрей Андреевич не гнался за славой, не
стремился выделиться, не плел интриг. Берию такой член Политбюро вполне
устраивал.
Вот и Анастас Иванович Микоян не являлся вроде бы конкурентом Берии. Даже
определенное расположение проявлял всегда Лаврентий Павлович к Микояну: человек
свой, южный, легче общий язык найти, столковаться. И вдруг - неожиданные выпад
против Анастаса Ивановича, попытка ошельмовать его, принизить в глазах Сталина.
Для какой цели? И почему выбрана именно эта - бытовая, дачная сторона его жизни?
Других возможностей не имелось, что ли, у Берии?
Суть выяснилась для меня сразу. К этому времени, к концу тридцатых годов, почти
сложился в чудесных подмосковных лесах от Барвихи до Успенского тот особый
правительственный район, который я назвал "Малым Кавказом". Своеобразным центром
его, и географическим и архитектурным, являлся замок Микояна над ручьем
Медвенкой. Обнесенный кирпичной, почти крепостной стеной, замок стоял на крутом
склоне, на господствующей высоте и имел, выражаясь военным языком,
стратегическое значение в данной местности. Он контролировал главный узел дорог:
автомагистраль из Москвы на Горки-II и далее - на Успенское, ответвление на
Одинцово (Красногорское шоссе) и важнейший перекресток, от которого особые
дороги уходили в глубь леса, к скрытым там дачам. Причем и Рублевско-Успенское,
и Красногорское шоссе пролегали здесь в узком дефиле: справа и слева крутые
склоны, густые леса - свернуть, проехать другим путем нет никакой возможности.
Кто держал в руках замок, тот при определенных обстоятельствах получал большие
выгоды, в любой момент мог взять под контроль, закупорить узкое "горло",
связывавшее со столицей весь особый район.
Поместье Микояна было самым заметным, выделялось расположением и архитектурой,
но не являлось наиболее обширным и наиболее красивым. Если ехать по РублевскоУспенскому
шоссе, то километра через три будет еще одна речушка, промывшая на
пути к Москве-реке глубокий заросший овраг. Начиная отсюда и до деревни Бузаново
высится вдоль дороги хороший елово-сосновый лес с примесью березок. И почти
незаметен съезд, еще до мостика через овраг уходящий вправо и тоже пересекающий
речушку. И не видна в лесу высокая изгородь из колючей проволоки, а затем еще и
глухой зеленый забор, протянувшийся по периметру на несколько километров. Здесь,
от села Знаменского, от Катиной горы и до Бузанова, раскинулся вдоль реки, на
прогреваемом солнцем косогоре, роскошный лесной массив. Участок километра три в
длину и до двух в ширину. Чудесный воздух, настоянный на хвое. Ягодные поляны.
Полно грибов. Купанье, рыбалка, дикие утки, облюбовавшие протоку у островка.
Гнезда ласточек-береговушек в песчаных обрывах за речкой. И тишина.
Всей этой благодатью пользовался Вячеслав Михайлович Молотов. Дворец его
расположен был идеально. Цветущая поляна, полуоткрытая со стороны речки,
прекрасные успокаивающие виды. Вблизи - обширное ровное поле, охваченное серпом
Москвы-реки, на втором плане - старинные Уборы с древней церковью, а еще дальше,
по горизонту, - зеленели леса.
Такому райскому поместью мог позавидовать богатый аристократ или капиталист.
Кое-кто из партийных наших товарищей высказывал недоумение: зачем коммунисту
Молотову такая роскошь, такой простор? Он не писатель, не художник, чтобы жить и
работать в уединении, на природе, бывает там от случая к случаю. Но Сталин,
съездив в поместье Вячеслава Михайловича, пресек подобные разговоры. Он сказал:
дача предоставлена человеку, ведающему иностранными делами, и служит не личным,
а государственным целям. Здесь Молотов может принимать почетных зарубежных
представителей, глав государств...
Вопрос был исчерпан для всех, в том числе и для Берии. Между тем "Малый Кавказ"
разрастался. В густых лесах над Москвой-рекой появлялись (против ПетровоДальнего)
новые дачи-особняки, скрытые от глаз людских деревьями и зелеными
заборами. И мой небольшой домик был поблизости от тех мест. Иосиф Виссарионович
тоже все охотней ездил теперь на Дальнюю дачу. А там он практически выпадал изпод
контроля, из-под влияния Лаврентия Павловича. На "Малом Кавказе"
складывались особые взаимоотношения узкого круга людей, а Берия оказался за
пределами этого круга.
Еще в 1937 году, сразу после ареста Власа Чубаря, Лаврентий Павлович взял себе
его шикарную дачу с огромным участком. Большой белый дом среди сосен. Богатая
библиотека, собственный кинозал, где Берия любил в одиночку смотреть зарубежные
фильмы. Все вроде бы хорошо, но Лаврентию Павловичу очень хотелось утвердиться в
замке Микояна, в главном стратегическом пункте на перекрестке дорог. Такова
цель. А способ - скомпрометировать Микояна, вышвырнуть его из поместья, самому
прочно закрепиться в центре особого района, на господствующей высоте.
Все, казалось, учел самоуверенный Лаврентий Павлович, даже время выбрал такое,
когда Микоян со своей хлопотливой и хозяйственной женой Ашхен Лазаревной, с
пятью детьми и многочисленными родственниками уехал на юг. И все-таки Берия
допустил ошибку. Насчет интриг у Сталина был богатейший опыт, он не только сам
умело плел их, но и разгадывал интриги других. И умел постоять за людей, которых
считал преданными себе и полезными для общего дела.
Микоян был одним из таких. У них имелось много общего, хотя Анастас Иванович
гораздо моложе Сталина, родился в 1895 году. Как и Сталин, шел он по церковной
части и продвинулся на сем пути гораздо дальше Иосифа Виссарионовича. Не только
окончил армянскую духовную семинарию, но и учился в духовной академии. Там,
кстати, и познакомился с основами марксизма.
Крепкие узы и в прошлом, и в настоящем связывали его со Сталиным. В двадцатых
годах, например, Микоян неоднократно по личному поручению Сталина выезжал в
крупные провинциальные центры, проводил там соответствующую подготовительную
работу при выборе делегатов на партийные съезды. Думаю также, что и малый рост
Микояна играл некоторую роль. До конца тридцатых годов, пока окончательно не
утвердился в единовластии, Сталин недоброжелательно относился к высоким людям,
на которых приходилось смотреть снизу вверх. Это уж потом, воспарив надо всеми,
он перестал третировать высоких и даже возлюбил их. Вот, дескать, какие богатыри
служат мне верой и правдой, признают мое бесспорное превосходство...
Короче говоря, проверку мы начали вдвоем, я и представитель Берии, какой-то
очень уж неприметный с виду субъект с крадущейся походкой, с вытянутым, как
собачья морда, лицом. Откровенно любопытствующий, нагловатые глаза, шарящие в
поисках какой-нибудь гадости, грязи. Даже неловко было появляться рядом с ним на
людях, я держался подальше, да и он довольно быстро сообразил, что ничего общего
между нами нет и не может быть.
Поместье Микояна, казавшееся обширным со стороны, от дороги, было в общем-то
сравнительно небольшим. Территория, вытянувшись над Медвенкой, суживалась к югу
и завершалась почти острым углом. В здании, напоминавшем башню старого замка,
размещались хозяйственные службы, а семья Анастаса Ивановича занимала
аккуратный, приятный дом под жестяной салатового цвета крышей, стоявший среди
деревьев в глубине участка.
Я отметил: три выезда имелось у Микояна. Главный - на автостраду. Другой - с
противоположной стороны. И еще одни ворота, судя по всему, давно не
открывавшиеся, вели в густой лес, где едва заметная дорога петляла среди глухих
оврагов. В любую сторону мог умчаться в случае надобности Анастас Иванович. И
еще, как в заправском средневековом замке, имелись в кирпичной стене две узкие
малозаметные калитки с обитыми железом дверями. Они тоже выводили в лес над
Медвенкой.
Возможно, все это досталось Микояну в наследство от дореволюционных хозяев.
Обстановка на даче была спокойная, дружелюбная, как в прежние времена в богатых
помещичьих имениях при заботливом хорошем барине, который задавал тон своей
справедливостью, шутками, ровным отношением ко всей прислуге, от приближенной
горничной до мальчика на побегушках.
Имелся небольшой сад, о нем не стоило бы упоминать, если бы не садовник,
являвшийся своего рода экспериментатором. Он пытался выращивать на подмосковной
земле кавказские деревья. Даже сибирские кедры росли у него.
Удивил меня огород, очень обширный, разнообразный. Для таких дач обычны лишь
цветочные клумбы и прогулочные аллеи, а вот Микоян оказался человеком
заботливым: не случайно, значит, ведал в стране вопросами снабжения,
обеспечением населения. Завел свое натуральное хозяйство, кормил не только
семью, но и обслуживающий персонал свежей первосортной продукцией. На огороде
тянулись ряды клубники, выращивались редиска, лук, петрушка, укроп, репа, редька
и даже разлапистые мясистые листья хрена виднелись кое-где. Набирали сок крупные
помидоры. Особого сорта, небольшие пупырчатые огурчики сами просились в рот.
Слышалось похрюкивание, мычание коров, кудахтанье кур. Две женщины пронесли
бидон с молоком. Девушка - полное решето свежих яиц.
В подвалах тесно было от ящиков и бочек, от банок с соленьями и вареньями. Здесь
на льду хранились такие запасы, что можно было обеспечить недельным питанием
двухтысячный стрелковый полк. Имелось все: от солонины до шампанского, от свежих
фруктов до каких-то сушеных корешков, висевших под потолком.
Во дворе, в подсобных помещеньях, продолжалась работа по заготовке впрок щедрых
даров природы. Был в разгаре грибной сезон. Девушки и ребята из Жуковки, из
Усова, Калчугн, из Горок-II, из Лайкова обильно несли подосиновики, маслята, но
особенно много (из-под Сареева и из-под Борков) - молодых белых грибов. Со
сборщиками сразу же расплачивались по твердой цене, а грибы сортировали для
дальнейшей переработки. Часть (немного) - на жаркое, часть (большинство) - на
засолку, часть - на маринование. Я сам люблю и собирать, и чистить, и
засаливать, и есть грибы в любом виде, - поклонники всех составных частей этого
цикла встречаются не часто, - поэтому был просто заворожен потоком поступающих и
перерабатываемых грибов. Должен сказать, что места там вообще грибные. Никогда
не забуду, как дочка моя, уже после войны нашла возле дачи Василия Сталина
удивительные подосиновики: они стояли прямо возле дороги, как миниатюрные белые
башенки с красными крышами. В последний наш поход туда за грибами (у меня еще
хватило сил!) дочка на одном месте, возле комля вывороченной ветром огромной
сосны, набрала целую корзинку молодых, пружинистых толстоногих опят. А я бродил
рядом и ничего не нашел. Глаза, значит, ослабли... Не раз еще буду я вспоминать
о тех лесах: они дороги были и мне, и Иосифу Виссарионовичу, там резвились
когда-то наши подрастающие дети.
Веселый ажиотаж заготовок на микояновской даче был таков, что я не мог не
принять в нем участия. Сортировал грибы - одно удовольствие. Сборщицы уходили в
леса рано, до солнца, а с усыханием росы уже появлялись на микояновском
подворье, высыпали из лукошек крепыши боровики с темно-коричневыми шляпками, с
плотной белой мякотью ножек, хранивших запах лесной свежести. С каким
удовольствием я (проверялыцик-то!) перебирал их, сидя на лавке рядом с очень
молодой женщиной Паней Колоникиной. Озорная, словно бы налитая играющей в ней
силой, она была работницей умелой и неутомимой. Привлекательность лица нисколько
не портило легкое косоглазие; даже наоборот, придавало этакий "шарм", что ли.
Мимо таких женщин не проходят, не окинув их взглядом. Анастас Иванович ценил эту
труженицу. Вскоре Паня удачно вышла замуж за рабочего, мастера на все руки.
Микоян "благословил" этот брак, помог построить дом в селе Знаменском.
Из всей обслуги в имении Микояна юная женщина Паня меньше других говорила об
Анастасе Ивановиче, не распространялась о его простоте, заботливости, внимании.
За этим молчанием угадывалось глубокое уважение к хозяину. Зато очень охотно
превозносила достоинства Микояна его экономка, выделявшаяся своей уверенностью,
вальяжной походкой.
Сразу же отказавшись от совместных обедов с коллегой по проверке (не хотелось
сближения с ним), я решил питаться вместе с обслуживающим персоналом дачи. К
тому же общение с этими людьми помогло бы мне скорее выяснить положение дел и
закончить неприятную часть миссии. Мой напарник, которого я мысленно называл
"собачьей мордой", с удивлением и явным нежеланием следовал за мной по амбарам,
подвалам, кладовым. Он просто не понимал, зачем это?! А я, наблюдая за ним,
уяснил вот что: чиновнику его положения вовсе не требуется в подобных случаях
искать истину, думать, вникать. Выводы заранее подсказаны начальством, надобно
только обосновать, подтвердить их свидетельскими показаниями, фактиками. Но
вместе со мной такая вот, с позволения сказать, "работа" у бериевского
представителя не получалась.
Положение в имении Микояна произвело на меня самое благоприятное впечатление.
Люди были довольны. Атмосфера доверительная. Шутя говорю: обслуга была в любой
миг готова внять сигналу трубы и выйти на крепостные стены, дабы защитить и
свое, и микояновское благополучие. Однако защищаться не требовалось, по крайней
мере от меня. Вникнув в порядок жизни на даче, я мог твердо сказать: здесь никто
не унижен и не обижен. Обслуживающий народ чувствовал себя спокойно и хорошо.
Взять хотя бы питание. Справа от въезда в имение (со стороны Калчуги), отдельно
от дворца стояло двухэтажное здание столовой. Наверху - зал для гостей. В
полуподвале кухня. На первом этаже кормится персонал. Утром нехитрый, но плотный
завтрак. Кипяток, заварка, сливочное масло - по потребности. Хлеб белый и
черный. Кастрюля с сахарным песком и другая - с рафинадом. Сыпь, клади, сколько
хочешь. В обед - наваристое, вкусное первое блюдо. На второе каша, вермишель или
картошка, обязательно с мясом. В общем, ели "от пуза", как выражаются иногда
крестьяне. Единственное требование - не свинячь. Прибери за собой, отнеси посуду
в мойку.
На кухне царствовала строгая повариха Настя Воронова из близлежащей деревни
Сареево, женщина средних л
...Поділитися у соцмережах
