Жанр: История
Тайный советник вождя - части 1-7.
...лях и лесах. Был он, дескать, на Дальней даче, был в Горках
Вторых и в Знаменском: зелень там везде так и прет. Рожь поднялась дружная.
Трава на лугах такая высокая и густая, что коса вязнет. Только убирай, только
прячь лето в стога, но не успевают сельские труженики. Жаль, если добро
пропадет: ведь хорошее сено своего времени требует.
- Они и не могут успеть! - Сталин произнес это настолько резко и раздраженно,
что Власик умолк, недоумевая, какую промашку допустил. А Иосиф Виссарионович,
ожесточенно похлестав веником спину, повернулся ко мне: - Вот вам первая
ласточка. Думаю, мы еще не раз почувствуем нехватку рабочих рук, особенно в
сельском хозяйстве...
Иосиф Виссарионович имел, конечно, в виду те настоятельные предложения усилить
наши войска, с которыми к нему несколько раз обращались военные руководители. В
мире шла война, обстановка на наших границах была сложной, поэтому и Генеральный
штаб, и Наркомат обороны, и Наркомат Военно-Морского Флота единодушно просили
призвать на службу часть резервистов. Я считал это правильным. Однако Сталин
довольно долго колебался, размышлял. С одной стороны, опасался ослабить наше
быстро развившееся народное хозяйство, с другой - тревожился: а как отреагируют
немцы и японцы?! В конце концов доводы военных руководителей склонили на свою
сторону чашу весов. Мобилизации у нас не было, но призыв резервистов мы
осуществили: не сразу, а частями, в различных районах страны. Людям объясняли:
для проведения весенне-летних учений. Не знаю, заметили это немцы или нет, во
всяком случае, никаких претензий они нам не предъявляли. А мы направили в войска
ни много ни мало, а восемьсот тысяч приписников и продолжали призывать их, так
что число мобилизованных начинало приближаться к миллиону. Это позволило нам
пополнить до штата девятнадцать приграничных дивизий, начать развертывание
нескольких армий в глубинных округах страны и даже постепенное передвижение
армий на запад.
Военные руководители были довольны, а Иосиф Виссарионович нервничал. Он был
убежден, что "большая война" начнется не раньше следующего года, а
преждевременное увеличение наших войск может лишь обострить политическую и
военную ситуацию. Ну и промышленность, и особенно сельское хозяйство,
действительно лишались многих, причем самых сильных рабочих рук.
- Из двух зол всегда приходится выбирать наименьшее, - напомнил я.
Сталин промолчал, не желая, вероятно, продолжать трудный разговор. Однако пауза
длилась недолго: Власик твердо знал свои обязанности банного развлекателя.
Хитрованный человек, он всегда находил, что сказать, даже если совсем не о чем
было говорить. Имел в запасе несколько вариантов. Он знал, что Сталину интересна
любая новая информация, что центральные утренние газеты Иосиф Виссарионович
обязательно просматривает, а вот до ведомственных газет, до "Вечерней Москвы" у
него руки не доходят. И когда возникали "пустоты", Власик принимался
рассказывать, что, например, сегодня напечатано в "Вечерке". Вот, мол, начался
массовый завоз овощей в столицу, и народ доволен. Вышли два больших тома,
посвященных жизни и творчеству Лермонтова. Завтра, в воскресный день, намечено
много развлечений - гуляй в свое удовольствие! Выступает в парке Леонид Утесов;
на ипподроме - рысистые бега, труппа Большого театра дает "Ромео и Джульетту"...
Народный артист Москвин сфотографирован и пропечатан в газете: ловит рыбу в
Москве-реке и призывает горожан выехать на природу, потому что день ожидается
жаркий. Но многие, наверно, отправятся на открытие водного стадиона "Динамо",
куда только что завезен песок, или на станцию Планерная, где будут соревнования
мотоспортсменов.
- Это нужно и полезно, - ворчливо, но уже без раздражения произнес Сталин. -
Народ хорошо поработал всю неделю, пусть набирается сил... А товарищ Москвин,
значит, рыбу ловит? Я не знал, что он рыбак...
Все же банька и в этот раз расслабляюще, успокаивающе подействовала на Иосифа
Виссарионовича. Он повеселел, покряхтывал удовлетворенно, когда Власик поддавал
пару. Потом спросил, не буду ли я возражать, если мы выпьем вина прямо здесь, в
раздевалке, ему нынче хотелось бы сразу лечь спать. Предложение было принято, и
Власик быстро "организовал" все, что требовалось.
Иосиф Виссарионович остался отдыхать в "Блинах", а я поехал на московскую
квартиру. Солнце еще не взошло, но самая короткая ночь в году - она ведь такая
светлая! В городе все еще звучала музыка из распахнутых школьных окон.
Завершались балы, молодые люди высыпали на улицу, радуясь яркой заре,
предвещавшей новую интересную жизнь. Особенно выделялись девушки в светлых
платьях. Многие танцевали. Издали казалось - кружатся, порхают белые бабочки. И
думал я: скоро уж наступит время, когда среди счастливых выпускниц окажется и
моя дочь. И Светлана Сталина. Что их ждет впереди?
С такой мыслью я и заснул. Впрочем, заснул ли? Показалось - только успел
задремать, как раздался резкий звонок телефона, стоявшего у изголовья. Этот
телефон давно не звонил среди ночи, и я понял: случилось нечто из ряда вон
выходящее. И голос я не сразу узнал:
- Николай Алексеевич? Извините, что в столь неурочное время...
- Да уж, - проворчал я.
- Говорит адмирал Кузнецов [Н. Г. Кузнецов был в то время народным комиссаром
Военно-морского Флота СССР. (Примеч. Н. Лукашова.)]. Чрезвычайная новость.
Немецкая авиация пыталась бомбить Севастополь. Налеты авиации произведены на
другие наши базы на Черном море и на Балтике.
- Провокация? - Сон как рукой сняло!
- Считаю, что это широкомасштабная организованная акция. Это война, Николай
Алексеевич! Приказ о военных действиях мною отдан. Не могу дозвониться до
товарища Сталина. Его не хотят будить.
- С кем вы связывались?
- С товарищем Маленковым. Он считает меня сумасшедшим и сейчас проверяет
сведения. А время не ждет. Надо докладывать.
- А Тимошенко?
- У него еще нет ясности. Он и Жуков говорят с округами по ВЧ.
- Хорошо. Попытаюсь дозвониться.
Положив трубку, я несколько минут сидел на кровати, охватив руками голову.
Откуда-то доносились звуки вальса, мешавшие сосредоточиться. Я был в полной
растерянности. Разговор с Кузнецовым представлялся каким-то кошмаром... А может,
и действительно все это пригрезилось мне? Или Кузнецов сошел с ума? Это бывает:
люди не выдерживают напряжения, ответственности...
Н. Г. Кузнецов был в то время народным комиссаром Военно-морского Флота СССР.
(Примеч. Н. Лукашова.)
Связываться с Маленковым или Поскребышевым? Звонить дежурному генералу,
потребовать, чтобы разбудил Сталина?.. А вдруг ничего нет, и я окажусь в
глупейшем положении... Нет, надо ехать в Наркомат ВМФ, к Кузнецову, самому
убедиться. Там рядом, через улицу, и Наркомат обороны.
Вызвал дежурную машину и начал поспешно одеваться. Натягивал сапоги, когда в
утренней тишине снова резко ударил телефонный звонок.
- Лукашов. Слушаю.
- Как же так? Николай Алексеевич, что же это такое? - Говорил Сталин. Даже не
говорил, нет: это были испуганные, удивленные восклицания совершенно
потрясенного человека. Острую жалость почувствовал я. Усталый пожилой
руководитель только лег, предвкушая сон, и вдруг его будят, сообщают страшную
новость. Для меня она тяжелая, а каково же ему, несущему на себе бремя
ответственности за все?! Его окружают столь же пораженные новостью люди, ждущие
его указаний, привыкшие выполнять его волю, а ему сейчас требовалось прежде
всего дружеское участие, нравственная поддержка.
- Дорогой Иосиф Виссарионович, - я старался говорить обычным тоном, даже
спокойнее и бодрей, чем всегда. - Случилось то, что не раз уже бывало в истории.
Вероятно, совершено разбойничье нападение. Скоро выяснятся масштабы и будет
ясно, какие контрмеры надо принять.
- Немецкие генералы так распоясались...
- Нет, Иосиф Виссарионович, дисциплинированные немецкие генералы сами никогда не
решатся на конфликты, не пошлют авиацию бомбить наши города. Это политическое
решение.
- Но Гитлер не может, не должен... Он не предупредил меня! Он заверял...
- В свое время Наполеон тоже двинул на нас войска, не предупредив о начале
войны. А тогда более рыцарскими были нравы.
- Значит, война?
- Вполне возможно. Надо скорее выяснить обстановку. Что сообщает германское
посольство?
- Пока ничего. Вече [Вече - Вячеслав Михайлович Молотов. (Примеч. И. Лукашова.)]
пытается установить связь с графом Шуленбургом [Германский посол граф фон
Шуленбург в то утро был принят В. М. Молотовым и официально сообщил о том, что
Германия объявила Советскому Союзу войну. (Примеч. Н. Лукашова.)]. Может, еще
обойдется. - В голосе Сталина звучала надежда. - Может, удастся уладить
конфликт. Хотя, конечно...
- Готовиться надо к худшему, - понял я. - Сейчас выезжаю к адмиралу Кузнецову,
он звонил. И в Генштаб.
- Поезжайте, - одобрил Иосиф Виссарионович. - От Кузнецова поступают достоверные
сведения. А от этих двух (я сообразил: от Тимошенко и Жукова) ничего не
добьешься. Немцы бомбят города - вот и все, что они знают.
Сталин повесил трубку. Я спустился к подъехавшей машине. Шофер спокойно
позевывал и был удивлен тем, что я попросил его ехать быстрее. На улицах все еще
встречались нарядные школьники-выпускники, в Москве продолжался праздник.
2
В Наркомате обороны в тот утренний час - нервозность и суетливость. Подкатывали
автомашины, доставлявшие с квартир и дач ошеломленных, сдернутых с постелей
людей. В коридорах, в кабинетах их встречали те, кто извелся за ночь от
напряженного и безрезультатного бдения. В холле, буквально на выходе, увидел я
бритоголового, голенастого, шагавшего, как журавль, Тимошенко и плотного,
осанистого, словно бы из металла отлитого, Жукова: они торопились в Кремль.
(Тогда у Генерального штаба, возглавляемого Жуковым, не было своего помещения.
Генштаб теснился под одной крышей с Наркоматом обороны.)
По своему положению, я имел дело лишь с ограниченным кругом людей, которые
давали мне необходимую информацию. В особых, экстремальных случаях мог
использовать и другие, весьма широкие полномочия. Однако для разговора с первым
заместителем начальника Генштаба Николаем Федоровичем Ватутиным никаких
полномочий не требовалось. Мы общались постоянно и хорошо знали друг друга. Я с
удовлетворением отметил, что Ватутин не утратил самообладания, был, наверно,
одним из немногих, кто в те тревожные, сумбурные часы сохранил светлую голову,
способность рассуждать спокойно и здраво. Он уже завел для себя особую карту, на
которой появились первые пометки. Мы с ним констатировали бесспорные факты.
Первое. Без объявления войны, внезапно, противник нанес бомбардировочной
авиацией массированные удары по ряду городов, по железнодорожным узлам в
Прибалтике, в Белоруссии и на Украине.
А также (в первую очередь) по военно-морским базам на Балтике и на Черном море.
Второе. Одновременно с нанесением бомбовых ударов (примерно в 3-4 часа)
сухопутные войска противника перешли в наступление вдоль всей нашей западной
границы, за исключением участка Ленинградского военного округа. Достоверных
сведений о развитии приграничных боев пока нет.
Несколько ранее, обеспокоенные сообщениями перебежчиков, разведывательными
полетами немецких самолетов, сосредоточением фашистских войск у самой нашей
границы и целым рядом других тревожных сведений, нарком обороны и начальник
Генштаба подготовили срочную директиву военным советам Ленинградского,
Прибалтийского, Западного, Киевского и Одесского военных округов. Директива была
согласована с И. В. Сталиным. В ней говорилось о возможном нападении немцев 22
или 23 июня. Задача наших войск - не поддаваться ни на какие провокационные
действия, могущие вызвать крупные осложнения. В то же время войскам быть в
полной готовности, встретить внезапный удар немцев или их союзников. Было
приказано занять огневые точки укрепленных районов на границе, рассредоточить
авиацию по полевым аэродромам, тщательно замаскировав ее, привести в боевую
готовность противовоздушную оборону. Никаких других мероприятий без особого
распоряжения не проводить.
Эта директива, подписанная Тимошенко и Жуковым, была дана в округа в 00.30 минут
22 июня. Я подумал: пока с этой директивой разберутся (в воскресную-то ночь) в
военных советах округов, пока выработают и спустят соответствующие распоряжения
в штабы армий, затем корпусов, дивизий, полков - сколько же времени пролетит,
пока директива дойдет до непосредственных исполнителей? К полудню дошла бы! [В
ночь с 21 на 22 июня Тимошенко и Жуков несколько раз звонили и Минск,
расспрашивали командующего Белорусским военным округом генерала Павлова об
обстановке, давали указания по развертыванию войск. Считали, что эти важные
деловые разговоры Павлов ведет из своего служебного кабинета, а он находился не
на своем посту, не на командном пункте, а в окружном Доме Красной Армии. Все
командование округа: сам Павлов с супругой, начальник штаба генерал Климовских,
член военного совета дивизионный комиссар Фоминых, начальник связи генерал
Григорьев, начальник политуправления Лестев и другие ответственные лица
наслаждались мольеровским "Тартюфом" в исполнении приехавших на гастроли
артистов МХАТа. Телефон ВЧ, связывавший с Москвой, был установлен прямо в ДКА,
где после спектакля состоялся ужин-банкет, официально завершившийся к часу ночи,
то есть незадолго до того времени, когда на границе громыхнули орудийные залпы и
в небе над Минском появились вражеские эскадрильи... По решению Тимошенко и
Мехлиса, которых Сталин послал исправлять положение на Западном фронте, генералы
Павлов, Климовских, Григорьев и другие военачальники были арестованы, а затем
судимы и расстреляны. (Примеч. Н. Лукашова).]
Далее. В 7 часов 15 минут, когда уже не осталось сомнений, что война началась, в
округа была передана вторая директива - на этот раз более решительная и твердая.
Войскам приграничных округов предписывалось всеми силами и средствами обрушиться
на прорвавшиеся части противника и уничтожить их. То есть не обороняться, а
нанести контрудары.
Увы, через некоторое время выяснилось, что эта директива дошла только до штабов
округов и штабов некоторых армий. Но у них не оказалось связи с войсками.
Радиостанций было очень мало, а проводную связь во многих местах порвали
немецкие диверсанты и парашютисты. Они же перехватывали и делегатов связи,
направлявшихся в дивизии, в полки, в батальоны с устными или письменными
приказами. Не получив никаких распоряжений, командиры на местах просто не знали,
что делать, многие не решались даже открывать огонь по наступающим немцам. А мы
в Москве тешили себя мыслью о том, что в бой вступают наши регулярные части, что
противник получит должный отпор.
Такая уверенность особенно окрепла во мне, когда побывал в Наркомате ВоенноМорского
Флота. Это рядом, через улицу. Там, в отличие от Наркомата обороны, не
было никакой суеты и неразберихи. Напряженная, но вполне деловая обстановка. Тон
задавал сам морской нарком Николай Герасимович Кузнецов. Прямо скажу, очень
нравился мне этот рослый, крепкого телосложения северянин, невозмутимый и
сдержанный, с крупными чертами лица, которое могло быть суровым, но никогда не
было злым. Импонировала его интеллигентность, стремление не рубить с плеча,
разобраться в любом деле. И еще - его самостоятельность, способность брать на
себя полную ответственность за свою работу, что, кстати, очень ценил в людях
Иосиф Виссарионович. Но так получилось, что, совсем не желая того, я несколько
раз основательно подвел Кузнецова, вызвав к нему неприязнь ряда авторитетных в
то время руководителей.
В 1938 году в составе группы, которую возглавлял Андрей Александрович Жданов
(этот бывший речник курировал в Политбюро весь флот), я побывал в Ленинграде.
Жданов знакомился со строительством новых боевых кораблей, выяснял, что
требуется для ускорения и улучшения дела. Посетили эсминец, крейсер. Я - в
составе его "свиты". На обеды, которыми моряки угощали гостей, Жданов не
оставался, а я и некоторые другие члены комиссии не отказывались от
традиционного флотского борща в уютных кают-компаниях. Тем более что визиты
Жданова были кратковременными, а мы работали на крейсере несколько дней,
проверяя боевую подготовку, моральный дух. Я был в штатском, интересовался
артиллерией, меня и принимали за инженера-артиллериста. При мне не стеснялись
вести разговоры, особенно на отдыхе, после хорошей закуски. Некоторые по-свойски
называли меня "папашей". Я не обижался. И уж, конечно, у меня нашлось потом
доложить Сталину кое-что, совершенно ускользнувшее от Жданова и его помощников.
Мы строили Большой флот, и успешно строили его с технической точки зрения. Но у
этого флота не было "головы", не было единого сильного руководства. В тридцатых
годах морских наркомов снимали с поста столь же стремительно, как и назначали,
не дав осмотреться, проявить себя. А самое странное и страшное - на этот высокий
специфический пост, требовавший особых знаний, назначались люди, имевшие о флоте
весьма смутное представление. Один издавал приказы, противоречащие всем флотским
традициям. Другой повелел носить краснофлотцам ремни поверх робы - рабочего
платья. Как поверх гимнастерки. Мне объяснили, что при этом моряк застрянет в
первом же люке. В общем, на флотах своим высоким начальством были недовольны
многие, от рядовых до командиров соединений. Обо всем этом я и рассказал
Сталину, кратко охарактеризовав двух последних наркомов ВМФ. Неплохим человеком
был П. А. Смирнов, зарекомендовавший себя умелым армейским политработником. Но в
морских делах он ничего не понимал, авторитетом не пользовался. И уже совсем
вроде бы удивительно, каким образом оказался наркомом М. П. Фриновский. В НКВД
он считался опытным следователем, но никогда не ступал на палубу корабля. Можно
было лишь догадываться, что Фриновский - доверенное лицо Берии, который
стремился насадить повсюду верных себе людей. Кстати, это тот самый человек,
который, как мы уже говорили, предположительно застрелил Я. Б. Гамарника на его
квартире, что было обставлено как самоубийство. [Высокую должность в Москве
Михаил Петрович Фриновский получил после того, как летом-осенью 1934 гола
выполнил в Ленинграде некое особое задание незадолго до покушения на С. М.
Кирова. Арестован Фриновский в 1940 году. Расстрелян. Не реабилитирован.
(Примеч. автора).]
- Фриновский не только следователь, он работал в пограничной охране, а в
погранохране есть и моряки, - сказал Сталин.
- Может ли он отличить форштевень от ахтерштевня, знает ли иностранные флоты,
способен ли вести морское сражение?!
- Он способен проводить линию партии, - нахмурился Сталин. - А освоиться на
флоте ему помогут специалисты.
- Моряков учат годами, десятилетиями. Рядовой краснофлотец много пота прольет,
много шишек набьет, прежде чем ему доверят штурвал. А Фриновскому доверено
управление всеми морскими силами. Если катер сядет на мель, это еще полбеды. Но
если весь флот...
- Ми-и тоже обеспокоены этим, - продолжал хмуриться Сталин. - Некомпетентные
начальники опасны вообще, а на море и в воздухе опасны вдвойне. Но где взять
надежных, умелых людей? Адмирал Исаков? Нет, Иван Степанович занят важнейшим
делом, судостроением, и сейчас в командировке в Америке. Лев Михайлович Галлер?
Тоже нет. Он замечательный штабной работник, на нем при любом наркоме флот
держится... Так кого же назначить? Вы можете дать фамилию?
- Я назову требования. Народным комиссаром должен быть человек, безусловно
знающий и любящий флот, имеющий специальную подготовку. Он должен иметь боевой
опыт, хотя бы минимальный. И не должен быть болваном.
- Последнее требование наиболее трудное, - усмехнулся Сталин. - Товарищ Жданов
называл мне перспективную фамилию, но он даже не адмирал, он капитан первого
ранга, недавно вернулся из Испании. Мы доверили ему Тихоокеанский флот...
Кузнецов, так зовут этого человека... Скоро восемнадцатый съезд партии, мы
предложим ему выступить и познакомимся ближе...
Судьба Кузнецова была решена. Выбор оказался очень удачным. У Николая
Герасимовича были глубокие специальные и общие знания (владел французским,
испанским языками), широкий кругозор, умение управлять твердо, но тактично.
Доброжелателен. Много лет провел на палубах кораблей. Моряки потом говорили мне,
что после долгой удушливой атмосферы на флотах повеяло свежим ветром, люди
встрепенулись, флот ожил, быстро набирал силы. А с другой стороны, Берия, когда
Фриновский был изгнан с флота, потерял всякую надежду прибрать к рукам военноморские
силы. Лаврентий Павлович понимал, что к честному, смелому,
добросовестному Кузнецову не подступиться. Значит, надо свалить, утопить его при
первой возможности. Вот так "обзавелся" Николай Герасимович злопамятным врагом,
и я частично был повинен в этом.
Минувшее вспомнилось, пока слушал в кабинете Кузнецова скупой, четкий рассказ о
том, что произошло на флотах. По словам Кузнецова, все попытки авиации
противника прорваться к военно-морским базам окончились полным провалом. Флоты
развернулись по-боевому и ждут указаний.
Спокойствие Николая Герасимовича передалось и мне. Скверно, разумеется, что
началась война, да еще так внезапно, но ведь сколько было войн на моем веку,
начиная с русско-японской! Тяжко нам будет, но и на этот раз одолеем с Божьей
помощью супостата.
- Николай Алексеевич, а не отдохнуть ли вам? - участливо спросил Кузнецов,
подумав наверно, что я задремываю в кресле. - За этой дверью комнатка с диваном,
- показал он. - А то ведь свалимся все от бессонницы... Будут вас искать -
разбудим.
Я воспользовался предложением и второй раз в эту ночь, а точнее, в это утро
заснул на какой-то короткий срок.
В девять часов Поскребышев прислал за мной машину. Как обычно, я прошел не через
приемную, не через рабочий кабинет Сталина, а сразу из коридора, через закуток с
охраной, в личную комнату Иосифа Виссарионовича, или, как ее еще называли, в
"комнату за кабинетом". Этим ходом с малозаметной дверью в коридоре, насколько я
знаю, пользовались кроме хозяина только три человека: Поскребышев, Берия и я. Да
и то не всегда.
Основные качества любого человека раскрываются обычно в самые напряженные часы,
под гнетом тяжелых событий, когда невозможно лукавить, "показывать" себя лучше,
чем есть. К Алексею Николаевичу Поскребышеву, как, наверно, заметил внимательный
читатель, я относился предвзято, с некоторой долей раздражения, ценя в нем лишь
одно: безусловную, полнейшую, прямо-таки собачью (в самом лучшем понимании)
преданность Иосифу Виссарионовичу. Он даже распоряжения, любые слова Сталина
произносил точно с тем оттенком, с которым они были сказаны. Так вот, в сложной
и нервозной обстановке того утра особенно проявилась главная особенность моего
оборотного тезки: деловитость. Поскребышев был на посту, он добросовестно,
инициативно, несуетливо выполнял свои обязанности. И я оценил эту его
способность.
За дверью, в рабочем кабинете, было много людей: члены Политбюро, Тимошенко,
Жуков, Ватутин. Я спросил Поскребышева, чем они заняты. Оказывается, готовят
сообщение о войне, с которым должен выступить по радио Вячеслав Михайлович
Молотов.
- Почему не Сталин? - удивился я.
- Его просили, но он решительно отказался, - объяснил Алексей Николаевич. - Он
заявил, что сейчас ему нечего сказать людям, пусть говорит нарком иностранных
дел. Иосиф Виссарионович дал понять: если о войне скажет Сталин, война станет
необратимым фактом. Если Молотов - еще что-то можно поправить.
- Значит, он надеется?
- Он не хочет упустить ни одного шанса... И еще. - Поскребышев на секунду
замялся. - Боюсь, что он простудился. После бани. Сел голос... Вы сами
поймете...
Поскребышев ушел в кабинет, оставив меня в растерянности. То, что он сказал,
было, мягко говоря, неприятно услышать. Иосиф Виссарионович простыл... Нет, не
баня тут виновата. Я достаточно хорошо знал симптомы определенного сталинского
состояния. До той минуты во мне преобладало ощущение перелома, крутых перемен,
когда прошлое, привычное вдруг отсекается и грядет новое, неизведанное, все
делится на "до" и "после", но едва услышал слова Поскребышева, это щемящее
ощущение сменилось нарастающей тревогой за здоровье Сталина. Возможен
психический срыв. В такой-то момент!
Алексей Николаевич принес из кабинета проект Указа Верховного Совета о
проведении мобилизации, подготовленный Наркоматом обороны. Сталин, бегло
прочитав проект, не высказал своего мнения, а положил бумагу на условленное
место на своем столе. Поскребышев знал: в таком случае надо срочно и быстро
проконсультировать документ. Иногда это делалось по телефону. А на этот раз
Сталин распорядился заранее пригласить меня. В связи с указом и для совета по
другим могущим возникнуть вопросам.
- Желательно за двадцать минут, - сказал Поскребышев.
- Постараюсь.
Я достаточно хорошо знал мобилизационные принципы и соответствующую документацию
старой армии, затем периода гражданской войны и последовавшего мирного времени.
Прочитав проект, сразу понял, что составлен он торопливо и далеко не во всем
соответствует сложившейся обстановке и нашим реальным возможностям. Составлен по
принципу: лишь бы отреагировать, лишь бы принять меры. Что такое призвать под
ружье сразу пятнадцать возрастов по всей стране? Около пятнадцати миллионов
мужчин самого активного возраста. Зачем столько? В течение месяца наши
вооруженные силы могли принять в себя, в формирования первой очереди, миллионов
пять-шесть: это больше, чем вся германская армия. А еще десять миллионов? Будут
болтаться без толку, забивать формировочные пункты, транспортные артерии,
потреблять на досуге казенный харч, вместо того чтобы приносить прямую пользу на
заводах, на сенокосе, при уборке урожая. Их надо призывать не огулом, создавая
сумятицу и беспорядки, а по мере необходимости. Кстати, такой подход к делу не
утратил значения и теперь, когда пишу эти строки. Тем более, что мобилизационная
готовность (с наличием соответствующих запасов и резервов промышленности) в ту
пору была у нас значительно выше, чем при Хрущеве или при Брежневе.
...Поділитися у соцмережах
