Жанр: История
Тайный советник вождя - части 1-7.
...нностей. И при любой возможности связывайтесь с нами, мы
крайне нуждаемся в точных сведениях. Где немцы, какие у них замыслы - мы лишь
предполагаем...
В штабе Западного фронта еще не знали, что вражеские танки быстро идут на
Смоленск - 15 июля они появятся на окраине города. Начнется продолжительная и
кровопролитная Смоленская битва.
Вечером с двумя сопровождающими я выехал на эмке в сторону Витебска. Немецкие
летчики, трудившиеся весь день, видимо, отдыхали. Было много пожаров. С
наступлением темноты они, казалось, разгорались все ярче. Шоссе изувечено
бомбами, много объездов. На обочинах - искореженная техника, трупы коров,
лошадей. Навстречу шли толпы беженцев. По полям, вдоль шоссе, гнали в тыл скот.
Отступавших красноармейцев было мало, в основном раненые. Я расспросил их:
оказывается, какой-то генерал под Витебском задерживает отходящие подразделения,
особенно танки и артиллерию, ставит их в оборону. Это сообщение успокоило меня:
впереди, значит, есть наши войска.
Генералом, который останавливал на шоссе отступавших, оказался не кто иной, как
Иван Степанович Конев. Впрочем, организацией обороны он занимался накануне, а я
разыскал его утром возле Витебска на холме, где он умело командовал огнем
трехорудийной батареи, забыв в упоении боя обо всем другом. Еще бы: сумели
уничтожить несколько вражеских пушек и минометов! Без фуражки, покрытый копотью,
в обгорелой одежде, Конев ничем не отличался от других артиллеристов, разве что
возрастом. Иван Степанович не сразу понял меня, медленно остывая, отходя от
азарта. Достал из кармана носовой платок, хотел вытереть лицо, но платок был
черным, Иван Степанович удивленно посмотрел на него, выругался и бросил.
Я передал Коневу просьбу Шапошникова: как можно скорее возвратиться на армейский
командный пункт, наладить управление войсками, поддерживать постоянную связь со
штабом Западного фронта. Причем сделал это не в той мягкой форме, какая была
свойственна Борису Михайловичу, а более официально. И надавил на самолюбие
Конева, сообщив: маршал Тимошенко поручил своему заместителю генералу Еременко
разыскать и возглавить соединения 19-й армии, оставшиеся без руководства, а штаб
армии переместить к станции Кардымово. Это подействовало на Ивана Степановича,
как красный цвет на быка. Как? Без него распоряжаются его войсками и даже
перемещают штаб?! Конев был настолько разозлен, что сразу же укатил на полуторке
в тыл, даже ради вежливости не предложив мне ехать с ним: или забыл в спешке,
или общение со мной, мое присутствие не доставляли ему удовольствия. Кстати -
обоюдно.
Побывав в штабе 220-й стрелковой дивизии, которая вела бой за Витебск, я выяснил
там некоторые примечательные подробности, наводившие на размышления.
Оказывается, наши отступавшие войска, никем свыше не руководимые, не получавшие
приказов, не знавшие обстановки, по инерции "проскочили" Витебск. Войск было
много, они потоком двигались через город больше двух суток. Были и танки, в том
числе тяжелые КВ, и достаточное количество артиллерии. Но никто не командовал,
никто не распорядился, чтобы войска заняли выгодный оборонительный рубеж по
Западной Двине, имевший очень важное значение. То есть я хочу особо подчеркнуть:
на разных участках фронта мы имели достаточно сил для того, чтобы остановить
противника, затормозить его продвижение, выбить танки, обескровить пехоту. Но не
было дельных руководителей, организаторов. Сумел же генерал Рокоссовский почти в
то же самое время по собственной инициативе остановить, сплотить вокруг себя
тысячи беглецов, создать из них в районе Ярцево целое воинское соединение,
отразить натиск гитлеровцев на важнейшем направлении. Имя его тогда сразу
зазвучало. Но таких фактов, увы, было немного.
Итак, Витебск был покинут нашими войсками, откатившимися столь стремительно, что
город почти сутки оставался бесхозным. Впрочем, нет! Нашелся какой-то смелый
командир, капитан или майор, который создал из местных жителей, из
осоавиахимовцев, из красноармейцев отряд, равный примерно роте, и занял оборону
на западной окраине Витебска. И тут встает вопрос. К этому сроку Конев, собрав
разрозненные подразделения, уже контролировал шоссе восточнее города. Более
того, к Витебску подошли передовые части 220-й дивизии, в том числе
артиллерийский полк и танковый батальон. В распоряжении Конева была целая ночь,
он мог бы выдвинуть войска туда, где закрепилась рота осоавиахимовцев, и уж емуто,
командарму, просто нельзя было не оценить оперативное значение рубежа
Западной Двины. Но и сам Конев, и прибывавшие войска на восточных окраинах
города остались. Почему же была упущена хорошая возможность? Неужели Ивану
Степановичу ума не хватило сообразить? Или все было гораздо проще: измотался до
предела, к тому же контуженный при бомбежке, он свалился без сил и заснул. А
когда проснулся и оценил обстановку, было поздно. Немцы уже раздробили роту
осоавиахимовцев и вошли в город. Но осоавиахимовцы все же сыграли свою роль.
Встретив сопротивление, фашисты поосторожничали, бросили вперед только пехоту, а
танковые подразделения, чтобы не ввязываться в бой, двинулись по западному
берегу реки в северном направлении.
И лишь когда день полностью вступил в свои права, когда небо вновь заполонила
вражеская авиация, когда немцы подтянули артиллерию, Конев, наконец, приказал
220-й дивизии овладеть оставленным городом. И дивизия овладела, и продержалась в
Витебске несколько суток. Но ведь всем известно, тем более людям военным, что
атакующая сторона несет потерь, по крайней мере, втрое больше, чем сторона
обороняющаяся. Да и вообще, зачем же так: отдать врагу город, а затем, через
считанные часы, штурмовать его. Одно "утешение": во время этого штурма командарм
заменил убитого командира батареи и удачно стрелял по врагу из трех
артиллерийских орудий. Впрочем, через несколько дней Иван Степанович сам встал
за первого номера к 45-миллиметровой пушке, прицелился и подбил немецкий танк, а
потом, как говорится, по садам и огородам добежал до какой-то автомашины и елееле
унес ноги... Нет, в личном мужестве Коневу не откажешь. За те два боя, под
Витебском и при подбитии танка, он вполне достоин медалей "За отвагу". Но
полководцам, насколько я знаю, их не давали. От полководцев требовались заслуги
другого рода.
Убедившись, что 220-я стрелковая дивизия наделаю удерживает район Витебска, я
возвратился в штаб Западного фронта. От Шапошникова узнал, что обстановка не
улучшилась, что немецкие войска приблизились к Смоленску. Сюда же подошли 127-я
и 129-я стрелковые дивизии, Конев энергично руководит их действиями, но опять
оставил без внимания другие свои соединения, другие армейские заботы. Его просто
не хватало на все. А еще Борис Михайлович посетовал: разговаривая по ВЧ со
Сталиным, генерал Конев доложил о своих успехах под Витебском и намекнул на то,
что ему, мол, мешают работать, что заместитель командующего фронтом пытается
подменить его, отдает распоряжения через голову, вплоть до смены командного
пункта. Такую черту Конева - постараться доложить первым и при этом показать
себя в выгодном свете - такую черту я знал, как знали и многие другие товарищи.
Это вызывало раздражение Жукова, насмешливую улыбку Ватутина, даже хладнокровный
непробиваемый Тимошенко хмыкал и морщился. А Сталин будто не замечал ничего,
хотя прекрасно понимал все намеки Ивана Степановича.
- А теперь, голубчик, позвоните в Москву, - сказал Шапошников. - Товарищ Сталин
просил позвонить, как только появитесь. Вот телефон, а я не стану отвлекать...
Иосиф Виссарионович сразу взял трубку. Голос был недовольный.
- Здравствуйте, Николай Алексеевич, где вы запропали?
- Я не пропадал, был в районе Витебска.
- Какое там сейчас положение?
- Довольно устойчивое. Двести двадцатая дивизия держит оборону на высотах
восточнее города, контролирует шоссе.
- Это очень хорошо, - одобрил Сталин. - Хоть за этот участок не болит душа.
Значит, товарищ Конев навел там порядок?!
- С ошибками, но навел. Мог бы действовать лучше.
- Нам важен конечный результат, а он в нашу пользу. Танковая группа Гота ушла от
Витебска на север, немцы теряют время.
- Не умаляю заслуг Конева, но не следует их преувеличивать.
- А что там за конфликт между Коневым и Еременко? Чего они не поделили?
Ну уж такими-то "событиями" не надо было отвлекать Сталина от дел, занимать его
время. Я ответил:
- Борьба самолюбий. Конев не справляется с армией, а помощи не терпит. Это
мелкая вспышка, генералы уже помирились.
- Скажите Тимошенко и Шапошникову, чтобы товарища Конева не обижали и не
притесняли. Он неплохо воюет и доказал это под Витебском. В ближайшее время мы
отзовем Бориса Михайловича в Москву, посоветуйтесь с ним, кого назначить
начальником штаба Западного фронта.
- Отзыв Шапошникова отразится на уровне руководства фронтом. Некому будет
оценивать обстановку в целом, предвидеть завтрашние события.
- А в Москве есть кому?! Генштаб только собирает сводки за прошедшие сутки...
Живем одним днем, - сердито произнес Сталин, - без перспективы, без четких
замыслов.
- Вы не совсем правы, - возразил я.
- Не время спорить, Николай Алексеевич. Готовьте предложение, кем заменить
товарища Шапошникова. И возвращайтесь скорее. Это все.
Разговор закончился. Убежден, что Иосиф Виссарионович в ту пору слишком
переоценил способности Конева, умевшего, как я уже говорил, первым и с выгодой
для себя доложить об успехах. Сталину тогда, как и всем нам, очень хотелось
получить хорошие сведения, порадоваться удаче. Ну а Иван Степанович радовал
больше других, хотя от рубежа к рубежу вместе с соседними армиями отступал. 12
сентября Конев был неожиданно назначен вместо Тимошенко командующим Западным
фронтом. Я был удивлен и огорчен этим назначением. Всего лишь месяц удержался
Конев на столь высоком посту, но этот месяц был для нас трагическим. С именем
Конева связано крупнейшее поражение на московском стратегическом направлении,
едва не обернувшееся для нас полной катастрофой. Об этом - в свое время. А
сейчас напомню факт, который мог произойти только в обстановке той напряженности
и неразберихи, которые были летом сорок первого года. Об этом факте писал в
своих воспоминаниях Андрей Иванович Еременко, а я лишь кое-что добавлю к его
словам.
В боях за Смоленск весьма отличился командир 57-й танковой дивизии полковник В.
А. Мишулин: проявил личное мужество, героизм и умело руководил своими частями.
Был он ранен, попал в госпиталь, но там вдруг узнал, что один из его полков
оказался в окружении. Тут уж не до лечения. Мишулин сел в бронеавтомобиль, ночью
пробился через вражеское расположение к своим танкистам, поднял их настроение,
организовал удар: под его руководством полк с боем прорвал кольцо окружения.
В госпиталь Мишулин больше не вернулся. Обнаружив западнее Смоленска передовые
отряды гитлеровцев, полковник с остатками дивизии по собственной инициативе
вступил в бой, разгромил вражеский разведотряд и прикрыл правый фланг нашей 20-й
армии. Еременко сам наблюдал за этим боем и был в восторге.
Возвратившись в Москву, я вскоре прочитал в газете официальное сообщение о том,
что В. А. Мишулину присвоено звание Героя Советского Союза и звание генераллейтенанта
танковых войск.
Ну это уж слишком, не соответствовало никаким установлениям! Герой Советского
Союза - вполне понятно. Повышение в звании - ладно: два поощрения! Случается и
такое, если заслужил человек. Но чтобы из полковников перескочить через ступень
и получить звание не генерал-майора, а сразу генерал-лейтенанта, такого еще не
бывало! Тут явно какое-то недоразумение. Позвонил в штаб Западного фронта, и
выяснилось вот что.
Андрей Иванович Еременко сам написал представление на Мишулина. Почерк у него
отнюдь не каллиграфический, со знаками препинания не все в порядке, да и
торопился. Текст был такой: "Представляю полковника Мишулина к званию Героя
Советского Союза и к воинскому званию генерал, генерал-лейтенант Еременко".
А телеграфист, передавая в спешке, может быть даже под бомбежкой, сократил или
пропустил одно слово. И получилось: "Представляю... к воинскому званию генераллейтенант.
Еременко".
Но как же в Москве-то не разобрались? Впрочем, тоже понятно. Пришло ходатайство
с фронта, на этом основании составили бумагу, подписали, удовлетворили. Одно
было ясно - документ прошел мимо Сталина. Или не обратил на него внимания.
Награждением орденами, присвоением звания Героя Иосиф Виссарионович обычно не
занимался, для этого существовал специальный аппарат, был определенный порядок.
Но звания генералов - обязательно через него. Сталин держал в памяти фамилии
почти всех крупных военачальников, включая генерал-майоров. А уж генераллейтенантов
тем паче.
Их было у нас немного более ста: восемьдесят один общевойсковой, тридцать три -
родов войск и шестеро по ведомству Берии в войсках НКВД. Почти с каждым из них
Сталин беседовал. И я знал их всех. Хотя бы по личным делам. Но когда пришла
реляция на Мишулина, меня не было в Москве, а Сталин, значит, оказался настолько
загружен, что ему было не до присвоения званий. Вот и "проскочил" документ.
Я посоветовался с Поскребышевым, тот поставил в известность Жукова. Решили
Сталину не докладывать, пока сам не обратит внимание на незнакомого генерала. А
то ведь начнется расследование, кому-то достанутся синяки да шишки...
В действительности никто не был наказан, но для самого Мишулина такое событие
сыграло не самую лучшую службу. Его, боевого командира, все время держали на
вторых ролях, он ходил в "замах", чтобы не выпячиваться, чтобы фамилия как можно
реже появлялась в документах. И лишь в самом конце войны, как-то за ужином,
когда у Сталина было хорошее настроение, я шутливо рассказал о том казусе.
- Ну и Еременко! Сколько у него анекдотичных случаев, - тихо засмеялся Иосиф
Виссарионович, - И адъютант у него был по фамилии Дураков, и часы он раздавал
вместо орденов метким стрелкам - директор часового завода на него жаловался...
Подумав, Сталин добавил удовлетворенно:
- Вот, товарищи, оказывается, и у нас есть свой поручик Киже! Даже не поручик, а
генерал. - Шуткой все и закончилось.
9
Стремительно прошел я через приемную. Поскребышев не успел даже подняться из-за
стола, только рукой безнадежно махнул вслед. Охранник у двери, знавший меня в
лицо, посторонился. Иосиф Виссарионович сидел на своем председательском месте за
малым столом с грудой бумаг, просматривал газету, держа в руке карандаш. Мельком
глянул - "Красная звезда".
Отдыхал Сталин, расслабившись. При моем появлении не удивился, но сразу как-то
подобрался, что ли: такой уж человек, даже при мне, видевшем его в самых
различных состояниях, старался выглядеть строгим и сильным. Хотел я сказать -
монументальным, но нет, вдвоем со мной он на это не претендовал. Чувствовал
меру.
- Иосиф Виссарионович, час назад над Москвой появился немецкий самолет.
Вероятно, разведчик. Прошел над улицей Горького, над центром.
Показалось, Сталин вздрогнул. Во всяком случае, дрогнули его плечи. За последнее
время ему довелось выслушать много тяжких, потрясающих сообщений, он притерпелся
к ним, воспринимал не болезненно, внешне спокойно. Однако мое сообщение даже в
ряду других трагических новостей, как я понимал, являлось особым. Надо было
смягчить не только восприятие Сталина, но и реакцию, которая могла быть бурной и
скверно отразилась бы на многих людях.
- Над Кремлем? Прямо над нами? - именно этот факт особенно поразил его. Он сидит
тут, руководит миллионными войсками, а над его головой летает гитлеровский
разведчик! - Немец наблюдал? Фотографировал?
- Думаю, да.
- Почему не докладывает противовоздушная оборона? Они что, сдохли все там?! -
Рука его потянулась к телефону. Гроза была близка, надо было предотвратить...
- Командование ПВО выясняет, вероятно, обстановку, не следовало бы ему мешать, -
задержал я руку Иосифа Виссарионовича. - Вам нужны точные факты, командование
доложит все данные.
- А откуда известно вам? - Вопрос подразумевал, не выступаю ли я в виде
амортизатора.
- Мне только что позвонил со своего командного пункта командир полка майор
Кикнадзе.
- Просил вашего заступничества? Это он пропустил самолет? - Раздражение Сталина
не смягчила даже фамилия земляка, к которому он относился с особым
расположением.
- Фашистский разведчик прошел к нам незамеченным, подробности выясняются, -
повторил я. - А майор Кикнадзе в заступничестве не нуждается. Он хотел
успокоить: в районе дач никаких происшествий.
- Скажите, такой заботливый, - скептически хмыкнул Иосиф Виссарионович. - Этак
мы не найдем, с кого спросить. Кто виноват, кого наказывать?
- Виноватых нет.
- Они всегда есть, надо только найти.
- Тогда начинать надо не с командира полка Кикнадзе, не с командующего ПВО, даже
не с Климовских и не с Павлова. Об этом мы с вами уже беседовали. И о том,
кстати, что следует не столько выяснять, кто больше виноват, сколько исправлять
положение.
Мои слова задели его, он хотел ответить, но в этот момент зазвонил телефон,
Сталин снял трубку и по начавшемуся разговору я понял: руководство ПВО
докладывает ему о случившемся. И был рад, что воспринимает он сообщение не
горячась, делая какие-то пометки на листке бумаги.
- Состояние противовоздушной обороны Москвы обсудим на Государственном Комитете
Обороны, - произнес Сталин. - Готовьте ваши предложения... Нет! Никаких оттяжек.
Постановление примем не позже, чем завтра. Все!
Окончив разговор, повернулся ко мне. Помолчал, вздохнул:
- Поезжайте, пожалуйста, сейчас к товарищу Кикнадзе, выясните обстановку,
узнайте, в чем он нуждается, что предлагает для улучшения обороны. И
постарайтесь успеть сегодня же в шестой авиакорпус. По тем же вопросам. Мы
пошлем туда двух советников ГКО, но у них будут свои задачи. Желательно нынче
получить все сведения. Когда вернетесь - сразу прошу ко мне.
- Будет выполнено.
- Передайте привет товарищу Кикнадзе и мое пожелание ему говорить обо всем
откровенно, не боясь никакой критики в адрес начальства.
- А иначе я просто не буду с ним беседовать.
- Речь идет не о наших с вами принципах, Николай Алексеевич, речь идет о майоре,
на которого давит пласт уставов, инструкций, традиционного чинопочитания. Надо
не сковывать этого майора, а, наоборот, помочь ему, - улыбнулся Иосиф
Виссарионович, и это была одна из первых его улыбок, увиденных мною после начала
войны.
Путь предстоял недалекий: полтора, от силы два часа на автомашине. За это время
надо было оценить, проанализировать обстановку с учетом всех известных мне
данных, сделать предварительные выводы, наметить предложения, но лишь в такой
форме, чтобы их можно было изменить или дополнить при получении новой
информации. Анализ и выводы, прикидки на будущее - это как раз то, чем я любил
заниматься и в чем, смею надеяться, до некоторой степени преуспел.
Объективность, осторожность, накопленный опыт не позволяли мне ошибаться почти
никогда. Но если прежде в годы гражданской войны и после нее мозг мой действовал
быстро, энергично вырабатывая соответствующие рекомендации (а может, тогда
обстановка была проще, элементарнее?), то с возрастом, с усложнением военной и
политической ситуации мне требовалось все больше времени для того, чтобы
взвесить все факты, "прокатать" мысленно различные варианты и найти тот, который
я мог бы отстаивать с чистой совестью. И давайте-ка, благосклонный читатель,
поразмыслим вместе на том недолгом пути, который вел от Кремля на юго-запад,
вдоль Москвы-реки до командного пункта майора Кикнадзе.
Итак, 8 июля 1941 года над нашей столицей впервые и прямо среди дня появился
вражеский самолет. Разведчик. Каким образом он прорвался через систему ПВО?
Можно сказать только одно: он пришел не с того направления, откуда ждали
появления фашистской авиации, а севернее, со стороны Волоколамска. Летел не над
железной дорогой, которой придерживались авиаторы, а, наоборот, прокрался над
бездорожной лесистой местностью. Пилот был, безусловно, весьма опытный: до сих
пор неизвестно, кто. В зоне обороны самолет, идущий на большой высоте, приняли
за свой и потеряли к нему интерес. Поняв это, летчик, снижаясь, прошел над
Тушино, над Соколом и стадионом "Динамо" до Кремля, над Замоскворечьем до
Измайлова, а там, убоявшись, наверно, появиться над Щелковским аэродромом,
повернул обратно. Разведчик мог засечь расположение военных объектов, движение
на магистралях - все то, что интересовало его.
Опознали фашиста лишь на выходе из Московской зоны ПВО. Взмыли истребители, но
было уже поздно, догнать наглеца они не смогли. Иосифу Виссарионовичу, конечно,
было особенно неприятно, что Гитлер с удовольствием потирает руки, разглядывая
аэрофотоснимки Кремля. За каким, мол, окном кабинет Сталина? Обидно, разумеется,
но дело не в самолюбии, а в том, случаен ли или закономерен прорыв вражеского
разведчика? Может, наша противовоздушная оборона вообще ничего не стоит? Какие
меры принять, чтобы укрепить ее и постараться обезопасить столицу?
Эти вопросы впервые возникли тогда после начала войны. Неудачи на фронте были
столь велики и опасны, что отодвинули на задний план все остальное, в том числе
и противовоздушную оборону столицы. Хотя, безусловно, все мы, от Иосифа
Виссарионовича, от командования наших ВВС и ПВО до меня грешного, для которого
авиация была дальше всех других родов войск, знали, что представляет собой
угроза с воздуха. Известна была нам доктрина итальянского военного теоретика
генерала Дуэ, утверждавшего еще в двадцатых годах, что войну можно выиграть без
участия сухопутных армий или с их минимальным участием за счет одних лишь
уничтожающих налетов тяжелой бомбардировочной авиации на промышленные центры,
города и транспортные узлы неприятеля. Скажу даже, что одно время, в начале
тридцатых годов, доктрина Дуэ оказывала заметное влияние на Сталина: именно
тогда он обратил особое внимание на состояние нашей авиации, на ее развитие - в
чем мы и добились успеха.
Делали мы, разумеется, свои выводы из военных событий в Западной Европе, которые
не прекращались с тех дней, когда прозвучали первые выстрелы в Испании. Изучали
структуру, состояние, стратегию и тактику немецких военно-воздушных сил. Более
того, по указанию Гитлера, германцы передали нам несколько боевых машин
различных типов: "Мессершмитты-109 и -110", "Хейнкель-111", бомбардировщик
"Юнкерс-88". Подчеркнули свое доверие, расположение к нам, сделали жест, ничем,
по существу, не рискуя. Мы не могли их копировать. Во всяком случае, хорошо уже
то, что наши авиаторы, наши испытатели летали почти на всех немецких машинах,
знали их боевые качества, их особенности. Надежная это была техника, ничего не
скажешь. Но ведь и наша не уступает немецкой. И это не голословное утверждение.
Еще в тридцать седьмом году у нас был испытан тяжелый четырехмоторный
бомбардировщик "Петляков-8" (забытая страница нашей истории). Машина была
прекрасная. По грузоподъемности, по скорости, по вооружению она превосходила все
самолеты такого типа, даже позднейшие американские "летающие крепости",
получившие широкую известность в годы второй мировой войны. И раньше всех
создали мы эту машину, и была она лучше других, но в серию не пошла. И не
потому, что производственных мощностей не хватало. Опять же по глупости тех
людей, которые живут одним днем, не умея заглянуть в будущее. Есть доктрина: мы
будем бить врага на его собственной территории - малой кровью, могучим ударом.
Раз так - для чего нам нужны дорогостоящие мощные бомбардировщики, в Америку,
что ли, летать?! Даешь побольше легкой фронтовой авиации! Тут, кстати, и
экономия средств для народного хозяйства. Одному из ведущих авиационных заводов
предложено было выпускать... детские велосипеды. Это все равно как к
космическому кораблю цеплять телегу.
Конструкторская мысль у нас не стояла на месте. Наоборот, тридцатые и сороковые
годы - это расцвет технических идей, воплощающихся в практику, несмотря на
ограниченные возможности. Говорю только об авиации. К началу войны мы имели
замечательные боевые самолеты "МиГ-3", "ЛаГГ-3", "Як-1", не уступавшие, а по
некоторым показателям даже превосходившие немецкие машины таких же типов. Другое
дело, что этих самолетов было еще очень мало, их производство только
налаживалось. Так что Гитлер, действительно, и с этой точки зрения выбрал самое
удобное для себя время развязать войну.
Наше руководство, и Сталин в первую очередь, прекрасно понимали, что немцы в
случае войны обязательно будут бомбить наши стратегические объекты, в том числе
и Москву, хотя по тогдашним понятиям она находилась весьма далеко от германских
аэродромов. Мы принимали меры по защите воздушных подступов к столице. Москву
прикрывали части 1-го корпуса ПВО, состоящего из отдельных зенитноартиллерийских
полков, подразделений прожектористов, слухачей, наблюдателей и
связистов. В общей сложности путь воздушному противнику преграждали 550 зенитных
орудий среднего и 28 орудий малого калибра, ровно 100 установок счетверенных
пулеметов, 580 постов ВНОС (воздушного наблюдения, оповещения, связи), 318
прожекторных станций и 68 постов аэростатов воздушного заграждения. Силы вроде
бы и немалые, но и пространство большое.
Значительные надежды возлагались на истребительные авиационные полки,
дислоцированные в Подмосковье. Они имели 387 самолетов. Буквально за сутки до
начала войны эти полки были сведены в особый 6-й истребительный авиакорпус,
командовать которым был назначен полковник И. Д. Климов: при единственной нашей
встрече он показался мне человеком энергичным, исполнительным, но не способным
выдумать пороха. Что же, надежные исполнители тоже очень нужны.
И вот теперь, после прорыва вражеского разведчика, возникли вполне закономерные
сомнения: а надежна ли система противовоздушной обороны столицы? Прежде чем
принять решение, Сталину требовались данные. Как можно больше и из различных
источников. Чтобы учесть все и не ошибиться. Напомню, что я был отправлен в
зенитно-артиллерийский полк майора Кикнадзе. А поскольку этот полк за
...Поділитися у соцмережах
