Жанр: История
Тайный советник вождя - части 1-7.
...два года. Мне
доводилось слышать, что в этот период Иосиф Виссарионович часто виделся со своей
внучкой Галей, уделял ей особое внимание. Это неправда. В те тяжелые годы
Сталин, полностью поглощенный делами военными, государственными, почти забыл о
семье, Светлану не видел месяцами. С Василием встречался чуть чаще. А с
маленькой Галей общался раза два или три, не проявляя никаких эмоций. А когда
Юлия Мельцер оказалась на свободе и взяла Галю к себе, он вообще словно бы забыл
о существовании той и другой. Чужими были они для него.
То, что произошло с Яковом Джугашвили, сразу же и в значительной степени
отразилось на судьбе его сводного брата Василия Сталина. Позаботился о нем
Берия.
У Лаврентия Павловича скулы сводило, когда вспоминал о пленении Якова. Вину за
это Иосиф Виссарионович мог полностью возложить на него. "Почему недосмотрел со
своими органами? У тебя что, людей мало? Чем занимаются твои дармоеды?" Берия
своему покровителю сатане кланялся за то, что пронесло, что не испепелила его
молния сталинского гнева... Другие дела больше беспокоили тогда Иосифа
Виссарионовича, да и всегда настороженно относился он к Якову, ожидая от него
какой-нибудь очередной пакости. Ну и дождался, и не очень-то был удивлен, не
раскалился до крайности. Но если бы нечто подобное произошло еще и с Василием -
тогда уж точно не сносить бы Лаврентию Павловичу головы. И Берия сделал все,
чтобы остепенить своевольного, самолюбивого, склонного к поспешным, необдуманным
поступкам Василия.
После окончания в 1940 году Качинской военной школы летчик Василий Сталин
(кстати, неплохой летчик-истребитель) благодаря подхалимам делал стремительную
карьеру. Пробыв лишь несколько месяцев в авиационном полку, поступил на
командный факультет Военно-воздушной академии. Впрочем, в том же году и покинул
ее, не показав прилежания и способностей в познании сложных наук. Ему нашли
заведение попроще: и январе 1941 года послали на Липецкие авиационные курсы
усовершенствования командиров эскадрилий (хотя эскадрильей он не командовал). В
мае Василий эти курсы окончил, а через месяц стал инспектором-летчиком
Управления ВВС Красной Армии. Должность авторитетная, почетная, а главное -
тыловая, что особенно важно было для Берии. Однако положение Василия не
исключало его вылетов а район военных действий, участия в боях. Черт его знает,
этого веснушчатого взбалмошного юнца, рыжеватого, как и Светлана. Низкорослый,
худой, весом всего килограммов на пятьдесят с небольшим, он выглядел паренькомподростком.
И даже мундир (высокую должность он получил в девятнадцать лет!) не
придавал ему солидности.
Для убережения Василия от всяких случайностей Берия, посоветовавшись с военными,
добился назначения своего подопечного на поет начальника инспекции ВВС КА. Была
также подготовлена инструкция о том, что начальник инспекции, как лицо весьма
ответственное, не имеет права приближаться к линии фронта, пересекать се,
вступать в воздушный бой с противником даже над нашей территорией. Таким
образом, стремительно возвысив Василия Сталина, сообразительный Берия убил сразу
нескольких зайцев. Обезопасив юного авиатора, он тем самым обезопасил себя. И
Иосифу Виссарионовичу доставил удовлетворение: сын продвигался по службе без
вмешательства отца и занял такое положение, что о нем можно было не
беспокоиться.
17
Неприятности на фронте следовали одна за другой. Сталин, естественно, нервничал,
принимал различные меры, чтобы исправить положение. Разочаровавшись в молодых
полководцах, таких, как Павлов, расстрелянный после падения Минска, как Кирпонос
(и даже частично в Жукове), Иосиф Виссарионович решил доверить бразды правления
своим старым, надежным соратникам: может, они сумеют сгабилизировать положение,
добиться успеха?! В середине июля были образованы главные командования трех
стратегических направлений. Главнокомандующим Северо-Западным направлением был
назначен маршал Ворошилов, Западное возглавил маршал Тимошенко, а Юго-Западное -
маршал Буденный. О Семене Михайловиче я думал так: театр военных действий знает
он хорошо, хитер, горячку пороть не станет, если и не принесет пользы, то и
вреда от него не будет. Послужит амортизатором, смягчающей инстанцией между
Москвой и фронтовыми, армейскими командующими: как-никак давний друг Сталина,
известны ему те струнки Иосифа Виссарионовича, на которых можно сыграть.
Теперь о Тимошенко. На предвиденье, на масштабную инициативу он не способен, но
у него имелись несколько важных для того времени качеств. Знание обстановки,
знание комсостава и, самое главное, редкостное хладнокровие: не запаникует, не
потеряет голову в самых трудных условиях, даже на краю катастрофы. Вот только
реакция замедленная: пока поймет, пока обдумает, пока примет решение - время и
пролетело, противник добился своей цели. Тимошенко не успел на одно событие
отреагировать, а немцы уже начали следующую акцию. И все же более подходящей
фигуры на пост главнокомандующего Западным направлением я, например, в ту пору
не видел.
Против кого я готов был возражать, так это против Климента Ефремовича. Речи
произносить, проекты обсуждать, предложения выдвигать - это он горазд. Но не
полевой он командир, не полководец, не организатор боевых действий. Однако
Сталин все еще придерживался мнения, что исполнители конкретных дел, специалисты
всегда найдутся, важно другое - чтобы высокий руководитель был человеком
надежным, способным добиваться осуществления главных замыслов, генеральной
линии. Вот и улетел Ворошилов в Ленинград - "осуществлять".
Положение было очень сложным на всех фронтах, но на северо-западе и на западе
имелась хоть какая-то ясность, определилось направление главных вражеских
ударов, можно было делать прогнозы, намечать контрмеры. А на юго-западе
обстановка все более запутывалась. Судя по сообщениям из Киева и по телефонным
разговорам Сталина с Кирпоносом, последний не мог разобраться, что происходит,
перестал контролировать положение. Каким образом оказались в кольце на небольшом
пятачке возле села Подвысокое остатки соединений 6-й и 12-й армий вместе с
командованием, штабами, политаппаратом? Можно ли пробиться к ним, вывести из
окружения хотя бы часть сил?
Особенно почему-то беспокоила Сталина судьба членов военных советов той и другой
армии: Петра Митрофановича Любавина, до нападения немцев первого секретаря
Донецкого обкома партии, и Михаила Васильевича Груленко, который возглавлял
прежде Станиславский (после войны Ивано-Франковский) обком партии. Переживал
Иосиф Виссарионович за своих партийных выдвиженцев, не хотел, чтобы такие
авторитетные, много знающие лидеры оказались в руках гитлеровцев. Я не был
знаком с этими товарищами, но выяснить судьбу политработников, командования
вообще положение окруженных армий и соседней с ними 18-й армии Южного фронта
было поручено мне. Наверно, по той же причине: Иосиф Виссарионович был уверен,
что получит от меня объективный доклад с конкретными выводами. Ну и одно дело
проверяющий генерал - представитель со свитой; куда он пробьется, куда
доберется?! И другое - малозаметный подполковник с несколькими автоматчиками.
Обычный вроде бы делегат связи (делегатами назывались тогда посланцы
командования). Но у этого малозаметного посланца, то есть у меня, имелось в
потайном кармане уникальное удостоверение, подписанное самим Сталиным и
открывавшее на территории нашей страны доступ всюду и ко всему. Этим документом
я не злоупотреблял, пользовался в самых крайних случаях.
То, что увидел, оказавшись в первых числах августа в южных степях, произвело
гнетущее впечатление. На большом пространстве юго-западнее Киева от Винницы, от
Казатина и до Первомайска, почти до Николаева фронта практически не было. Под
палящим солнцем отходили осколки разбитых соединений, зачастую никем не
управляемые, брели группы красноармейцев и бойцы-одиночки. Тяжелого оружия -
танков, артиллерии - я почти не видел, все это, наверно, бросили, потеряли при
поспешном отступлении. Над дорогами, заполненными войсками, обозами, беженцами,
гуртами скота безнаказанно резвились немецкие самолеты, сея смерть, ужас,
панику. Никто не хоронил вздувшиеся, разлагавшиеся трупы, некому было
позаботиться о раненых.
В этой обстановке я со своими спутниками потерялся, как песчинка среди
беснующихся волн. Мотало нас вместе с неизвестно куда отступавшими войсками, и
ничего я не мог изменить, ничего не мог подробно узнать, ни о чем не мог
доложить Иосифу Виссарионовичу. Какие уж тут доклады, сообщения, когда штаб
ближайшей дивизии не разыщешь, его либо нет уже, либо он в движении, на
переходе. Хаотичный вал отступления затянул меня в такие глубины, откуда мало
кому посчастливилось выплыть.
Меня потеряли в Москве. Мне довелось увидеть и пережить то, что испытали на себе
воины самого низшего, основополагающего звена. Это очень меня обогатило. Может
быть, и мои советы Иосифу Виссарионовичу оказались потом более конкретными и,
смею надеяться, весомыми и полезными.
Итак, увы: 6-я и 12-я армии задыхались в кольце севернее Гайсина, пробиться туда
не было никакой возможности, радиосвязь отсутствовала. Бойцы и командиры,
вырвавшиеся из окружения, ничего не знали о судьбе руководства. Лишь годы спустя
стало известно, что члены военных советов этих армий Любавин и Груленко, о
которых беспокоился Сталин, погибли, прорываясь из кольца. Когда кончились
боеприпасы и не осталось ничего, кроме плена, два политработника обнялись и
израсходовали на себя последние пули. Но об этом, повторяю, стало известно много
позже. А тогда была полнейшая неясность - неразбериха во всем, в том числе,
кстати, и в действиях немцев.
Опрокинув наш фронт, фашисты по всем представлениям должны были устремиться к
Киеву, к важнейшему политическому и военно-стратегическому центру. Ведь на
финишную прямую, на довольно короткую прямую, они вышли! И, к моему удивлению,
не воспользовались этим. Их мощные подвижные соединения, достигшие Казатина и
районов южнее его, не двинулись на северо-восток, на столицу Украины, не
двинулись и на восток, ближайшим путем к Днепру, а совершенно неожиданно
повернули на юг, к далекому Черному морю. Особенно странно положение выглядело
на карте. Стрелы вражеских соединений были нацелены на город Николаев, в устье
Южного Буга, и на Херсон, в устье Днепра. В некоторых местах стрелы круто
загибались почти на запад. Наверно, немецкие солдаты сами удивлялись, видя, что
наступают вслед за солнцем - в сторону своего фатерлянда.
Сознательно ли пошло вражеское командование на такой странный маневр? Думаю, и
да, и нет. Фашисты понимали, что Киев мы будем защищать упорно, не жалея сил,
потери будут большие, а немцы старались всячески избегать людских утрат, не
ввязываться в затяжные бои, а маневрировать, искать слабые места в нашей
обороне, ошеломлять, окружать, добиваться успехов малой кровью. И они пошли
туда, где почти не встречали сопротивления, громя с фланга и даже с тыла войска
нашего Южного фронта. Цель: разбить 18-ю и 9-ю советские армии, отрезать всю
Молдавию, значительную часть южной Украины вместе с Одессой, создать условия для
захвата Крыма. Да, немцы воевали умело, по-новому, полностью используя свое
превосходство в технике, стремительность, организованность, самоуверенность.
Дивизии 18-й армии, принявшие на себя основной удар механизированной лавины, не
могли противостоять гитлеровцам. Конечно, фашисты тоже несли потери, но движение
их колонн тормозилось не столько нашим сопротивлением, сколько доставкой
горючего.
Вот что я видел своими глазами восточнее города Балты. Вдоль южного берега речки
Кодыма окапывался стрелковый батальон. Я решил переждать здесь, у воды, жаркое
полуденное время, смыть въевшуюся в поры дорожную пыль, при возможности
прополоскать белье, гимнастерку и, извиняюсь, портянки. Приказал водителю
замаскировать машину под прибрежными вербами. И шофер, бойцы-автоматчики сразу
бросились к воде, а я сперва прошелся с комбатом вдоль линии обороны, поговорил
с ним. Пожилой, степенный капитан-запасник из Харькова успел уже повоевать, был
легко ранен; он произвел на меня положительное впечатление. О своем батальоне
капитан говорил скупо и неохотно. Людей много, да что проку?! Почти все бойцы из
Западной Украины, в армии не служили, винтовки держат, как палки. Командиры
взводов и рот - из запаса. На весь батальон, на тысячу человек (почти двойная
численность!) лишь несколько кадровых командиров. Пулеметов нет. Обмундирование
получили не полностью, на складах не оказалось обуви и головных уборов. Кто в
капелюхе, кто в кепке. У одного домашние чоботы, у другого сандалии, третий
вообще босиком... Пока отходили сюда, к Балте, несколько раз попадали под
бомбежку, потеряли треть личного состава. И не только от бомб. Люди разбегались,
потом не могли найти свое подразделение. Некоторые - из местных, - исчезали, не
желая уходить далеко от дома...
- Воевать сможете? - напрямик спросил я.
- Появится за речкой пехота - попугаем из винтовок... Да и чем воевать? - развел
руками капитан. - Подобрал на дороге пушку-сорокопятку с десятком снарядов, вот
и вся артиллерия... Э, да что там!.. Чего у нас вдоволь, так это еды. Не бросать
же немцу добро... Прошу на обед. Хотите борщ, хотите кулеш с салом.
- С удовольствием. Только помоюсь, - сказал я и присоединился к своим бойцам,
наслаждавшимся прохладой текучей воды.
Со стороны Балты доносилась канонада, а у нас на речке было спокойно, тихо и
зелено. Даже самолеты ни разу не появились. На горячем солнце быстро высохла
постиранная одежда. Я успел пообедать с комбатом и даже вздремнул на шинели
возле машины. Разбудили меня пулеметные очереди и голос шофера:
- Товарищ подполковник, чтой-то неладное!
Мгновенно натянув сапоги, вскочил и осмотрелся. Первая заповедь военного
человека, от рядового бойца до полководца: прежде всего с возможной точностью
оцени обстановку. Пулеметы, три или четыре, били почему-то не из-за реки, откуда
ожидались немцы, не с запада, со стороны Балты, а как раз с противоположной
стороны, с востока: где-то там, довольно, впрочем, далеко, находился город
Первомайск, куда я намеревался ехать в поисках штаба 18-й армии.
Оттуда же, с востока, отходили вдоль берега, вдоль свежеотрытых окопов, бойцы:
те самые, из полуобмундированного батальона. К ним присоединялись красноармейцы,
вылезавшие из стрелковых ячеек, ходов сообщений. А вот и бегущие появились.
Молодой паренек, всклокоченный и без ремня, волочивший по земле винтовку, чуть
не сбил меня с ног.
- Стой! - крикнул я, выхватив пистолет. - От кого бежишь? Куда?
- Та герман, пан командир! С кулеметами, на мотоциклетках!
- Где?
- Ось там, на шляху!
Судя по стрельбе, мотоциклистов было не много, вероятно, разведка. Но в этот
момент откуда-то донеслось гудение двигателей, чей-то истошный вопль резанул
слух:
"Хлопцы, тикайте! Танки идуть!"
И побежал почти весь батальон. Одни красноармейцы по берегу, другие, бросив
винтовки, лезли в воду, плыли на ту сторону. Искаженные страхом лица,
обезумевшие глаза. Я попытался задержать несколько человек, но они просто не
понимали, чего от них требуют,
-Танки же! Танки! Сбоку зашли!
Сообразив, что панику не унять, я вместе с шофером и автоматчиками быстро
поднялся на высотку, где находился командный пункт капитана, с которым недавно
обедал. Там возле комбата собралась группа человек в двадцать и там же стояла
пушка-сорокапятка, готовая открыть огонь. Но стрелять было пока не в кого.
Капитан, смотревший в бинокль, подтвердил, что на дороге действительно появились
вражеские мотоциклисты, а теперь еще и грузовики, вероятно, с пехотой. Сколько
грузовиков - за пылью не видно. Подойдут ближе - можно будет ударить по ним. А
меня комбат попросил немедленно уехать, так как отвечать за штабного
подполковника он не намерен. Если встречу какое-либо начальство, чтобы доложил:
капитан такой-то занял оборону на высоте фронтом на север, собирает рассеянный
батальон. Ждет указаний на отход или поддержки.
Капитан, конечно, очень надеялся установить связь с командованием, я обещал
помочь. Отдав комбату все имевшиеся гранаты, отправился в путь, переживая за
горстку людей, оставшихся со своей пушчонкой у реки "фронтом на север". Но что
делать, капитан должен был выполнять свои обязанности, а я - свои.
Двое суток мотался потом по степным дорогам среди растрепанных, потерявших связь
и управление войск, стихийно стремившихся на юг и на юго-восток. Немцы
появлялись то с запада, то с востока, оказывались даже впереди: их
моторизованные и танковые части опережали нашу отступавшую пехоту. Вспыхивали
бои за населенные пункты, за перекрестки дорог. И почти все наши войска, даже
те, которые организованно отступали на юг, были в конце концов отсечены немцами,
продвинувшимися вдоль Южного Буга. Уйти из замыкавшегося кольца удалось главным
образом тем, у кого были колеса. Меня как раз и спасло то, что автомашина была
надежной, а водитель умелый.
Штаб 18-й армии, а точнее остатки штаба я разыскал юго-восточнее Воскресенска в
междуречье Южного Буга и Ингула. Несколько крытых грузовиков, несколько
легковушек, полугорки комендантской роты и связистов. Со штабом находился и
командующий армией генерал-лейтенант Смирнов Андрей Кириллович. Я ценил
способности этого человека. На русско-германском фронте он был поручиком,
командовал ротой и воевал, кстати, здесь же, на Украине. А когда царская армия
рассыпалась, Смирнов вернулся домой в Петроград и вскоре стал там инструктором
по формированию и подготовке красногвардейских отрядов. Участвовал в боях с
Юденичем. В сражениях с белополяками успешно командовал стрелковой бригадой.
Затем - служба, учеба в Военной академии имени М. В. Фрунзе. Командовал
стрелковой дивизией, затем корпусом. После пребывания на Дальнем Востоке -
назначен начальником высших стрелковых курсов "Выстрел", а через год стал
начальником Управления учебных заведений Красной Армии. Война застала Смирнова
на посту командующего Харьковским военным округом.
Один из немногих уцелевших создателей Красной Армии, опытный и образованный
военачальник, Андрей Кириллович был, на мой взгляд, среди тех столпов, на
которых держались наши Вооруженные силы и оказался потом в числе тех позабытых
руководителей, которые приняли на себя первые, самые страшные удары врага. Лавры
же, как известно, достаются победителям, особенно тем, кто после победы умеет
горласто заявить о себе. Смирнов же погиб в бою в октябре сорок первого. Вечная
память этому славному командиру.
Мы с ним не были друзьями или близкими знакомыми, но на протяжении многих лет
время от времени встречались по разным делам. Виделись в конце декабря 1940 года
на большом совещании командного состава Красной Армии, на котором присутствовали
члены Политбюро. Не было только Сталина, который неважно себя чувствовал, но я
каждый вечер подробно рассказывал ему обо всем происходившем. С докладом
"Характер современной оборонительной операции" выступил генерал армии И. В.
Тюленев. С докладом "Характер современной наступательной операции" - генерал
армии Г. К. Жуков. Выступления их были основательные, широкозахватные, но, по
моему мнению, не очень конкретные. Слишком много было предположений и
предложений типа: желательно перевести артиллерию на механическую тягу,
необходимо учитывать, что немецкое командование накопило опыт ведения
современной войны, и так далее. Мне, по совести говоря, особенно понравился
тогда доклад Андрея Кирилловича Смирнова "Бой стрелковой дивизии в наступлении и
обороне". Смирнов исходил из конкретной ситуации, конкретных возможностей.
Давно ли было то совещание, чуть более полугода назад, но за минувшие месяцы
Андрей Кириллович внешне изменился настолько, что я не узнал бы его, встретив
случайно на улице. Он и всегда-то был худощавый, подтянутый, без лишнего веса -
настоящая офицерская косточка, а теперь не то чтобы похудел, а иссох, почернел,
как мумия: от переживаний, от усталости, от жары. Ввалились щеки, остро выпирал
подбородок, крупнее казался прямой, римского типа, нос, выпуклее и больше лоб. У
Андрея Кирилловича были хорошие глаза: добрые, внимательные, пристальные, а
теперь в них, в выражении лица угадывались боль и скорбь.
Смирнов тоже удивлен был моим видом: измучен, покрыт коростой пыли, глаза
красные от недосыпа, от солнечного блистания, ночных пожаров, огненных вспышек
разрывов. А встрече мы взаимно обрадовались, обнялись. Андрей Кириллович был
искренне доволен: к нему в пекло редко приезжал кто-нибудь, а если и приезжал,
то чтобы подстегнуть, высказать недовольство, а не разобраться, не посоветовать.
И если мне досталось крепко и физически, и морально в начале войны, то уж ему,
все время находившемуся на передовой, тем более. Правда, он был моложе,
выносливее.
Андрей Кириллович буквально породил и вынянчил 18-ю армию, познавшую, как и
многие другие армии, и горечь поражений, и радость побед, вознесенную в некие
послевоенные годы на высоты славы отнюдь не за деяния, а по случайности, в угоду
одному государственному лицу, служившему в ней. При этом не упоминалось, что
армия была трижды разгромлена: в августе сорок первого, еще при Смирнове, затем
осенью того же года в Донбассе, еще - почти полностью - летом сорок второго,
когда отходила от Дона до Туапсе. Из остатков каждый раз возрождалась она,
пополнялась новыми соединениями. Этой армии суждено было пройти невероятно
длинный путь отступления от Буковины, от города Черновцы и до Кавказских гор.
Какой еще армии довелось отступать больше?! Но и в наступлении прошла она весь
этот путь и даже более долгий. А зачалась 18-я утром 22 июня 1941 года, когда
генерал-лейтенант А. К. Смирнов получил в Харькове директиву Генерального штаба
о формировании новой армии и быстрейшем убытии на передовую. И уже к вечеру
следующего дня управление 18-й выехало в Каменец-Подольский, чтобы там принять
под свое крыло часть войск Юго-Западного фронта, пополнить их мобилизованными
людьми, остановить продвижение противника в Буковине и северной части Молдавии.
По составу армия планировалась полнокровной и достаточно сильной: два стрелковых
и механизированный корпуса, противотанковая артиллерийская бригада и другие
части усиления. Однако все эти войска разрозненно уже втянулись в бои, уже
отступали под нажимом гитлеровцев по дорогам, которые контролировала фашистская
авиация, нарушая связь и снабжение. Уже вклинились в нескольких местах немецкие
танки, и начинался тот хаос, который я видел своими глазами и с которым не мог
справиться даже такой умелый и спокойный командарм, как Смирнов. Впрочем, на
других участках было еще хуже. Соседи справа, 6-я и 12-я армии, как мы знаем,
оказались в кольце. Такая же участь грозила несколько раз и 18-й армии, но
генералу Смирнову удавалось избежать полного окружения, сохранить костяк своего
объединения. А это было ох как нелегко! Отступавшим войскам пришлось
переправляться через Прут, через Днепр, дважды через Южный Буг, стягиваясь к
мостам, попадая в пробки под огнем противника, при полном господстве его
авиации. Можно себе представить результаты каждой из таких переправ! И все же
армия, отходя и пополняясь мобилизованными, вела арьергардные бои, по мере
возможности задерживая неприятеля.
Я приехал к Смирнову в тот момент, когда его армия переживала очередной кризис,
может быть, самый тяжелый с начала войны. Случилось вот что. 6 августа подвижные
части 1-й танковой группы противника сделали из района Первомайска стремительный
бросок на юг и захватили Вознесенск, где с трудом были остановлены срочно
переброшенными туда кавалеристами генерал-майора П. А. Белова. Фашисты
продвинулись вдоль восточного берега Южного Буга, отрезав пути отхода 18-й
армии, оставшейся в степях за рекой. Войска армии покатились на юг и на юговосток
к Новой Одессе, но там не оказалось никаких переправ, и разрозненные
части устремились дальше - на Николаев. Лишь 8 августа кавалеристы генерала
Белова, подтянув два своих инженерных парка, навели хороший мост под защитой
зенитчиков, переправились сами и обеспечили переправу остатков 18-й армии в
междуречье Южного Буга и Ингула.
По сути дела, армию надо было создавать почти заново, переформировывая части и
соединения за счет местных ресурсов, и одновременно отражать натиск гитлеровцев.
Этим и занимался Андрей Кириллович Смирнов, не отчаявшийся в столь скверных
условиях. Не запаниковал старый, закаленный вояка, как некоторые товарищи,
прибывшие с гражданки, не закаленные суровой и переменчивой воинской
действительностью. Впервые, кстати, услышал я тогда фамилию Брежнева,
получившего впоследствии широкую известность.
У Смирнова голова пухла от неразрешимых, казалось, забот, нервы были на пределе,
а тут еще одна неприятность: из Николаева, из штаба и политуправления Южного
фронта звонок за звонком - в полосе вашей армии пропал первый заместитель
начальника политуправления фронта полковник Л. И. Брежнев, до войны секретарь
Днепропетровского обкома партии. Фигура! 4-5 августа Леонид Ильич находился югозападнее
Первомайска в частях, контратаковавших немцев, а затем закрепившихся на
правом берегу речки Кодыма (то есть примерно там, где я отдыхал в
полуобмундированном батальоне). О дальнейшем можно было только догадываться,
предполагая самое худшее. Повторю: наступающие немецкие танки прорвались от
Первомайска на Вознесенск, перерезав пути отхода 18-й армии на восток. Двое
суток мотался я тогда по дорогам среди хаотичных толп, стремившихся незнамо куда
под бомбежкой, а то и под артиллерийским обстрелом неприятеля, и добрался до
своих благодаря надежной машине, умелому шоферу и некоторому опыту ориентировки
в сложных условиях. А Брежнев? Не постигла ли его участь коллег, тоже недавних
секретарей обкомов, а затем членов военных советов 6-й и 12-й армий Любавина и
Груленко? Имел я одной из задач выяснить судьбу этих товарищей, а тут, рядом со
мной, потерялся и третий крупный партийный работник. Теперь я получил довольно
полное представление,
...Поділитися у соцмережах
