Жанр: История
Тайный советник вождя - части 1-7.
...ойны Николай Герасимович Кузнецов расскажет в своих воспоминаниях о том,
что в сорок втором году какой-то сверхбдительный наблюдатель напишет донос на
командующего Балтийским флотом В. Ф. Трибуца, обвинит его в паникерстве, чуть ли
не в сознательном стремлении уничтожить путем минирования боевые корабли. Намек
был более чем ясен. Для Трибуца такой донос мог стать гибельным, да и наркому
Кузнецову грозили большие неприятности. Может, по незнанию, может, потому, что
нельзя было касаться некоторых аспектов, Николай Герасимович не сказал, кто был
инициатором доноса. Наверно, все же не знал. А шкатулка-то просто открывалась.
Помните, после того как Л. П. Берии не удалось утвердить своего человека
наркомом ВМФ, после того как вынужден был подать в отставку Фриновский, а
Кузнецов основательно, прочно встал у руля, мстительный Лаврентий Павлович
включил моряка в число тех людей, с которыми рано или поздно рассчитается. И вот
появилась превосходная возможность: обвинить Трибуца, а значит, и Кузнецова, в
попытке уничтожить Балтийский флот. Но с кондачка, с налету приступил к этому
делу самоуверенный Лаврентий Павлович. Не было ему известно самое главное:
директива-то исходила от Сталина, подпись Иосифа Виссарионовича имелась на
документе. Берия об этом не знал, а Сталин помнил. И лопнула, провалилась
провокация. Лаврентий Павлович, правда, при этом не пострадал, остался в тени,
но самолюбие его было задето еще раз, ненависть к Кузнецову усилилась. Однако
нельзя было не учитывать, что к адмиралу очень хорошо относился Сталин. Пришлось
Лаврентию Павловичу отложить расплату с моряком до другого, более подходящего
времени. Берия умел выжидать.
Выражаясь по-флотски, я несколько отклонился от курса. Итак, Ленинград. К
радости измотанных, державшихся на пределе защитников города, в самом конце
сентября появились признаки того, что немцы выдохлись. Слабее и реже становились
атаки. Массированное наступление разбилось на отдельные бои местного значения. И
вот из Питера пришла наконец радостная, невероятная новость: противник
повсеместно закапывается в землю, создает прочные оборонительные рубежи,
собирается зимовать! Я был счастлив! Мы выиграли важнейшую битву, и кто не понял
этого, тот вообще ни черта не смыслит в военном искусстве! Вода там лилась
теперь на нашу мельницу. Некоторые государства, готовившиеся выступить на
стороне Германии, должны были призадуматься, а не слишком ли они торопятся?!
Одна из трех группировок немецких войск, группа армий "Север" была прикована к
блокированному городу и практически отключена от активных действий. Из ее
состава была изъята и отправлена под Москву ударная сила, 4-я танковая группа.
Но она была значительно ослаблена в предыдущих боях, да и включилась в
Московскую битву с большим опозданием.
Так что были, были у нас в ту пору удачи, и не помнить о них значит искажать
историю, оскорблять память тех воинов, которые пали на поле брани в самое тяжкое
для нас время. А ведь они закладывали тот фундамент, на котором воздвигалось
потом величественное здание нашей Победы.
И еще один успех, добытый малой кровью, имевший серьезные последствия, но почти
неизвестный. Говорил я о том, каким собранным, внешне спокойным был в те дни
Сталин, как крепко держал он себя в узде, проявляя при этом колоссальную
работоспособность. Чрезмерная перенапряженность могла прорвать железную плотину
его воли, он мог не выдержать, психический срыв вывел бы его из строя на
неопределенный срок, а это грозило большими неприятностями. Наши удачи приносили
ему определенное удовлетворение, но не давали желаемой разрядки. Слишком много
было усилий вложено в них, не все шло так, как хотелось бы, не достигался
полностью тот результат, на который рассчитывали. Окружить немцев под Ельней, к
примеру, не удалось. Как и прорвать блокадное кольцо вокруг Ленинграда.
Растянутые по времени, направляемые им самим события не приносили яркой,
вдохновляющей вспышки. А вот неожиданная радость - это, как говорится, двойная
радость. Приятно было видеть, сколь остро, заинтересованно, с каким-то особым
любопытством воспринял Иосиф Виссарионович то, что произошло в самом конце
сентября - начале октября возле малоизвестного райцентра Штеповки.
Войска Гейнца Гудериана, закончив ликвидацию окруженной советской группировки
под Киевом, отдыхали, готовясь к новым боям, улучшали исходные рубежи перед
новым броском. Потеснили они и 2-й кавалерийский корпус генерал-майора Белова,
переброшенный, как мы знаем, с Южного фронта в тот район. Не только потеснили,
но и урон нанесли танкисты конникам. Радисты Белова перехватили победную реляцию
командира 25-й моторизованной дивизии о том, что кавалерийский корпус разбит и
рассеян.
Гитлеровцы вошли в Штеповку - узел дорог, и остановились, пережидая дожди,
подтягивая технику, подвозя горючее. Сейчас бы, в непогоду, внезапно обрушиться
на противника, но слишком неравными были силы. Особенно в танках. У немцев их в
райцентре не менее пятидесяти, а в танковой бригаде, приданной Белову, всего
лишь шестнадцать. И все-таки обстановка подсказывала - нанести удар надо.
Фашисты не ждут нападения. К тому же неподалеку сосредоточилась 1-я гвардейская
мотострелковая дивизия полковника А. И. Лизюкова, только что скрытно для
противника прибывшая на этот участок фронта. Она теперь нависала над Штеповкой.
Вот бы обрушиться на гитлеровцев с двух направлений!
Генерал-майор Белов поехал к Лизюкову. Мотострелки, разумеется, имели свою
задачу, к тому же входили в состав другой армии. И все же два талантливых
военачальника поняли друг друга, не упустили открывшейся возможности. Удар
состоялся. Был он хорошо продуман, хорошо подготовлен. Генерал-лейтенант П.
Бодин так писал тогда об этом в "Красной звезде":
"Форсировав реку, бойцы с боем вошли в Штеповку. Впереди шли танки. Они прорвали
оборону на юго-западной окраине и устремились к центру. Действовавшая в конном
строю с юга и юго-востока часть майора Высоцкого стремительно ворвалась в
населенный пункт и стала истреблять фашистов. К этому времени, проломив левый
фланг немецкой обороны, в Штеповку вступили и части Лизюкова.
Началось побоище. Зажатые в тиски, немцы попытались было оказать отпор,
отстреливаясь с чердаков и из окон домов. Но вскоре они побросали оружие и стали
разбегаться. Тысячи фашистов были зарублены конниками. В тот день шел дождь,
образовалась густая грязь. Машины забуксовали. Не помогали ни шинели, ни одеяла,
которые бросали под колеса немецкие солдаты. На дорогах, выходящих из Штеповки в
тыл, образовались непроходимые пробки. Русская осень оказалась на руку Красной
Армии, а не немецким оккупантам. Весь автопарк 25-й моторизованной дивизии был
захвачен нашими частями, 8000 немецких солдат и офицеров нашли могилу в
Штеповке. Враг оставил здесь 20 подбитых танков, много оружия и боеприпасов.
Бои продолжались 5 дней. Наши войска заняли больше 20 сел, в том числе и
районный центр Аполлоновку. Помимо живой силы, фашисты потеряли в этих боях до
тысячи машин, 150 орудий, 5 минометных батарей, десятки пулеметов, 500 мин, в
панике было оставлено казначейство 119-го немецкого моторизованного полка со
всей его казной".
К словам Бодина остается еще добавить, что генерал-полковник Гудериан был очень
встревожен нашим контрударом под Штеповкой. Чтобы спасти положение, ему пришлось
направить туда часть своих сил, уже изготовившихся для наступления в сторону
Москвы, в том числе подразделение 9-й танковой дивизии.
Когда об успехе Белова и Лизюкова стало известно в Москве, Иосиф Виссарионович
радовался, как ребенок. Чрезмерно радовался. Вероятно, это была своеобразная
разрядка, вызванная неожиданной незапланированной победой. Накопившаяся в нем
напряженность на этот раз излилась не вспышкой ярости, а, наоборот, радостью,
может быть, несколько истерической, но не расслабляющей, а укрепляющей. Иосиф
Виссарионович узрел в событиях под Штеповкой показательный симптом. Наши
командиры, дескать, проявляют разумную инициативу, используют выгодную
обстановку, не боясь ответственности за принятые решения. Это надо
приветствовать и поощрять. К тому же победа над сильным противником достигнута
умело, малой кровью. И действительно, в этот раз наступавшие понесли значительно
меньше потерь, чем оборонявшаяся сторона.
В общем, удача по тем временам была существенная, заметная. К Белову были
посланы корреспонденты разных газет, несколько его фотографий успели появиться в
печати. Пресса тогда прославила бы его. Но достижения под Штеповкой не получили
широкой известности. Слишком короткий срок был отпущен для радости. Началась
операция "Тайфун", немцы двинулись на Москву, и все другие события разом
померкли, отступили на задний план.
Одно дополнение. По-своему прав, очень прав был Буденный, не хотевший отпускать
с Юго-Западного направления спасательную "пожарную команду" - кавкорпус Белова,
отпустивший его лишь под большим нажимом сверху. Где тонко, там и рвется: ушел
на север 2-й кавалерийский корпус, сыграл свою роль, а на юге отсутствие оного,
отсутствие надежного подвижного резерва привело к событиям весьма
неблагоприятным.
В начале октября 1-я танковая группа немцев, сломив сопротивление наших войск в
районе Днепропетровска, устремилась на юг вдоль левого берега Днепра, отрезая
наши 18-ю и 9-ю армии, оборонявшие мелитопольское направление. Беда нам грозила
большая. Уж кто-кто, а мой давний знакомый, создатель 18-й армии Андрей
Кириллович Смирнов понимал суть начатой немцами операции. Весь левый фланг
советского фронта оголился бы, окружи фашисты две армии. А спасать положение
некому, ни у главнокомандующего Юго-Западным направлением, ни у командующего
Южным фронтом не имелось в запасе никаких сил. Единственное, на что способно
было высокое руководство, это отдать приказ: командарму 18 развернуть на линии
Пологи, Орехов, на рубеже реки Конки, фронтом на север, не менее двух дивизий.
Удержать намеченный рубеж - значит вывести из-под удара, спасти основные силы
18-й и 9-й армий. Это было главным в тот момент. Андрей Кириллович создал группу
из 99-й и 130-й стрелковых, дивизий и 4-й противотанковой бригады.
Немногочисленны были они после отходов и потерь, и лишь, может быть, то, что сам
Смирнов возглавил группу, в какой-то мере цементировало, укрепляло ее.
Я не знаю, и никто не узнает, случайно ли все получилось, или Смирнов осознанно
пошел на риск ради спасения войск... А было так. Немецкая разведка установила
нашу группировку на реке Конке (по старым картам река Конская), выявив и то, что
здесь находится сам командарм 18 с генералами и офицерами своего штаба. Значит,
здесь и главные силы армии, главный узел сопротивления. Фашисты, приостановив
движение на юг, сосредоточили в районе Токмак, Поповка, Куйбышево части
тринадцати дивизий (тринадцати!), наступавших с запада, с севера и даже с
востока. Более ста тысяч солдат и офицеров против восьми-девяти тысяч наших
бойцов. В заблуждение ввел фашистов бывший поручик царской армии - советский
генерал Смирнов. Попались враги на военную хитрость. И день, и другой, и третий
стояла группа Смирнова на пути вражеских войск. Приковала к себе немецкие силы,
превосходившие раз в пятнадцать. А было там наших - по убывающей - семь тысяч,
пять тысяч, потом пятьсот человек, потом пятьдесят... Остались в основном
штабники, от майоров до генералов. И не по присказке, а воистину держались они
до последнего человека. До последнего патрона. До последнего живого генерала.
Совершили подвиг, на мой взгляд, не уступающий подвигу защитников Брестской
крепости. Но ведь все подвиги не возвеличишь, не воспоешь. И осталось то событие
среди многих других - неизвестным.
Результат таков. Задержавшись для ликвидации нашей группы войск на реке Конке,
приняв ее за главные силы 18-й армии, немцы потеряли по меньшей мере четверо
суток. За это время вся 9-я армия и значительная часть 18-й армии успели уйти на
восток, не попали в запланированный противником котел. Но те, кто спас их,
погибли. В том числе и генерал-лейтенант Андрей Кириллович Смирнов. Принял
смерть в бою, как подобает российскому офицеру.
Немцы по достоинству оценили полководческое умение и личное мужество Андрея
Кирилловича. Похоронили его с воинскими почестями. На могиле воздвигли большой
крест. Не могу утверждать абсолютно, но надпись была примерно такая: "Русскому
генералу: лишь сильнейшие смогли победить его!"
О судьбе Смирнова я докладывал Сталину дважды. В сорок первом - о его
героической гибели. И еще в конце 1943 года, когда те места, где он был
захоронен, освободили наши войска. Был такой, никому теперь не известный,
генерал Н. П. Анисимов, начальник тыла 4-го Украинского фронта, порядочный
человек, знавший Смирнова. Он оказался первым нашим военачальником, увидевшим
при наступлении крест с надписью на могиле Андрея Кирилловича. И понял:
непорядок с нежелательными последствиями. Велел крест снять и поставить доску с
надписью: "8 октября 1941 г. генерал-лейтенант Смирнов Андрей Кириллович,
командарм 18, погиб смертью храбрых". Я же при случае сказал Иосифу
Виссарионовичу, что обнаружено захоронение генерала Смирнова, упомянув об этой
доске. О кресте с немецкой надписью, думаю, он так и не узнал, слава Богу! Прах
Смирнова был перенесен впоследствии с воинскими почестями в село Поповку, и оное
было названо его именем. А я так думаю: останься на месте "пожарная команда"
Белова, все было бы иначе, как бывало до этого несколько раз.
24
Мы не строили иллюзий. В Генштабе и Ставке не было сомнений в том, что главной
целью своей фашисты продолжают считать захват столицы. О какой-то внезапности, о
каких-то неожиданностях вроде бы не могло быть и речи. Замыслы гитлеровцев были
понятны, подтверждены данными нашей, вновь начавшей действовать агентурной и
войсковой разведки вдобавок к авиационной, которая не переставала работать
никогда. Вот самый общий обзор положения сверху вниз, с севера на юг, как это
принято в военной документации. На конец сентября - начало октября сорок первого
года крупномасштабная отчетная карта военных действий выглядела так.
Кольский полуостров. Фашистские войска, наступавшие на Мурманск, остановлены и
отброшены моряками. Незамерзающий порт, через который осуществлялась связь с
англо-американскими союзниками, остался в наших руках. Даже пограничный знак № 1
на обрыве над Баренцевом морем не сумел захватить противник. Ниже, в Карелии,
продвижение немецко-фашистских войск тоже было остановлено. О Ленинграде мы уже
говорили, там наше положение становилось все более прочным. Так что северное и
северо-западное направление не вызывали чрезмерного беспокойства, мы в какой-то
степени могли контролировать ситуацию, в отличие от южного крыла советскогерманского
фронта, где положение было гораздо сложнее и неопределеннее.
Добившись большого успеха под Киевом, немецкие войска распространялись на юговосток,
почти не встречая сопротивления. Мы рассчитывали задержать их примерно
на линии Харьков, Таганрог.
На юге, значит, беспокойство и неопределенность. Зато в центре мы достигли
довольно устойчивого равновесия. На участке, который считался решающим. Нам было
известно, что здесь, на кратчайшем пути к Москве, немцы сосредоточили свои
основные ударные силы. Элементарная логика говорила о том, что противник будет
наступать именно тут. У фашистов безвыходное положение. Не смогут они в
ближайшее время захватить Москву, значит, рухнут все их стратегические замыслы.
О каком уж мировом господстве думать, зимуя в землянках на дальних подступах к
советской столице.
В принципе, мы были готовы отразить вражеский натиск. Дорогу немцам преграждал
Западный фронт, который мы считали особенно сильным после удачных действии под
Ельней. Только новоявленный командующий этого фронта, недавний командарм 19
генерал-лейтенант Конев не внушал лично мне доверия как полководец. Хотя у
Жукова, который рекомендовал его на столь высокий пост, было, естественно,
другое мнение.
Значительно окреп Брянский фронт генерал-лейтенанта Еременко. Имелись у нас и
резервы.
Без лишнего оптимизма оценивая обстановку, я считал, что бои будут очень
трудные, напряженные, но добиться большого, решающего успеха немцы не смогут. И
когда группа армий "Центр" на огромном пространстве перешла в наступление,
сообщение об этом не застало нас врасплох. Было это 2 октября, день выдался
солнечный, и я, помнится, подумал о том, что погода сработала на немцев: сухие
дороги для автомашин и танков, ясное небо для авиации.
Сражение развертывалось с переменным успехом. На некоторых участках наши войска
удерживали свои позиции, на других отошли. Фронт гнулся, но положение нигде не
казалось угрожающим, наше командование пока не вводило в бой крупных резервов. Я
был спокоен. И вдруг...
3 октября, в конце дня меня разыскал по телефону Поскребышев. Басовитый голос
его был непривычно взволнованным. Зная, что поскребышевские интонации точно
передают интонации хозяина, я понял: произошло что-то очень серьезное.
В просторном кабинете Иосифа Виссарионовича было сумрачно, и, как показалось
мне, пусто. Лишь приглядевшись, я увидел Сталина. На непривычном месте, возле
стены, где были окна, стоял мягкий диван. Иосиф Виссарионович иногда отдыхал на
нем. А сейчас сидел там, в углу, сжавшись, маленький и неприметный. Он не встал
навстречу, не поздоровался, голос глухо прозвучал в тишине:
- Николай Алексеевич, немцы захватили Орел.
- Не может быть! - У меня так стиснулось сердце, что перехватило дыхание. Орел -
на магистралях, связывающих с югом. Если там фашисты, значит, они уже в тылу
Брянского фронта, на прямой дороге к Москве! - Не может быть! - повторил я. -
Двести верст до передовой. Надо проверить.
- Уже проверяли и перепроверяли. Немецкие танки в Орле... Что ви-и скажете,
Николай Алексеевич?
Я молчал. В голове была одна мысль. Все, что мы пережили с начала войны,
оказалось лишь затянувшейся прелюдией к трагедии. Настоящая трагедия надвинулась
только теперь, а может быть - катастрофа.
ЧАСТЬ ШЕСТАЯ
По просьбе Иосифа Виссарионовича 5 октября, глубокой ночью, я выехал на юг, в
сторону фронта. Не оговорился: действительно в "сторону", в неизвестность, так
как никто не знал, где немцы, где наши и, вообще, существует ли фронт. Точно
можно было сказать одно: гитлеровцы в Орле, в нашем глубоком тылу, а в Туле
фашистов еще нет, с Тулой имелась надежная связь. Тревога в Ставке была
огромная, вот и отправился я хоть что-то выяснить, попытаться определить
обстановку. В темноту ехал, в пустоту, где можно было столкнуться с любой
неожиданностью, с немецким десантом, с засадой, поэтому вызвал из Ногинска, из
36-го мотоциклетного полка, находившегося в резерве, пять мотоциклов с
колясками: две машины были с легкими дегтяревскими пулеметами. Эти две следовали
вместе с моей эмкой, а остальные ушли вперед, разведывая дорогу. Шоссе
асфальтированное, пустынное, моя легковушка неслась быстро и плавно. За стеклом
- чернота, ничего отвлекающего. Было время поразмышлять.
Понимая, сколь страшны последствия обрушившегося на нас удара, я при всем том не
мог не восхищаться гениальным (это не гипербола, это определение вполне здесь
уместно) маневром генерала Гудериана, точнее, целым каскадом его решительных и
дальновидных поступков. Врагу надо воздавать должное, иначе ничему не научишься
и всегда будешь битым. Сколько уж раз с начала войны этот немец ставил нас в
тупик своими стремительными, неожиданными действиями, но теперь превзошел самого
себя. Его дивизии ринулись в наступление на трое суток раньше, чем все другие
войска немецкой группы армий "Центр". И не только потому, что танки Гудериана
находились дальше их от желанной цели - Москвы. Погода-то была хорошая, и
немецкая авиация, еще не занятая на других участках, прокладывала дорогу
танкистам бомбовыми ударами, надежно прикрывала колонны от советских самолетов.
А еще важнее вот что. Наступая с шумом и треском на широком фронте, Гудериан
сосредоточил наиболее сильные и маневренные свои части на очень узком участке,
на шоссе Глухов - Орел. И если еще в Польше и Франции Гудериан довольно
высокомерно различал свои действия как "марш без боя" или "марш с боем", то на
этот раз именно марш особенно удался ему. Марш сам по себе, почти без боев, с
ошеломляющей скоростью. За сутки 1 октября его 10-я моторизованная и 4-я
танковая дивизии сделали бросок в 130 километров, захватив Севск и ДмитровскОрловский.
А на следующий день, когда группа армий "Центр" только начала
наступление, 4-я танковая дивизия ворвалась в город Кромы и повернула на Орел,
перерезав наши стратегически важные магистрали. Уже сама по себе эта вражеская
операция объективно достойна была самой высокой оценки, но и это не все: увы,
далеко не все! По данным нашей воздушной разведки, 3 октября стало понятно, а
потом эти данные подтвердились: немецкие танковые дивизии идут не только на
север, на Тулу, но все круче поворачивают по шоссе от Орла на Карачев и дальше
на Брянск, то есть с востока на запад. Вот и получилось: войска нашего Брянского
и частично Резервного фронтов оказались между молотом и наковальней. С запада
наступала пехота группы армий "Центр", а с востока, с тыла, катилась танковая
лавина Гудсриана. И естественно, Брянский фронт не мог устоять...
Вспомнилось мне. Вскоре после того как Гейнц Гудериан вернулся в Германию из
Казани, из того центра, где по великодушию российскому обучали мы немецких вояк,
будущих реваншистов, оный Гейнц взялся за перо, статьи его появлялись одна за
другой. Времени свободного много, танков-то у немцев тогда почти не было, на
деревянных макетах тренировались. Однако мыслями уносились далеко. В 1935 году
Гудериан писал: "Однажды ночью откроются ворота ангаров и гаражей, будут
запущены моторы, эскадры поднимутся в воздух. Первый, неожиданный удар будет
направлен на то, чтобы захватить часть важнейших промышленных центров и
источников сырья, а другую их часть вывести из строя путем налетов с воздуха.
Бомбы парализуют пространство и военное командование противника, нарушат
транспорт... После достижения первых целей танковые соединения не остановятся,
дожидаясь подхода артиллерии или кавалерии. Они завершат прорыв обороны
противника".
Иосиф Виссарионович, вместе с которым мы читали статью, сказал тогда, что
Гудериану не дают покоя лавры писателя-фантаста Герберта Уэллса. Да, всего лишь
в середине тридцатых годов такая картина имела налет фантазии. Но то, что
творилось теперь, превосходило любую выдумку, а Гудериан показал себя явным
реалистом, умеющим достигать самых трудных целей. Одно только хоть как-то
успокаивало меня: немецкому "танковому богу" везло, он еще не сталкивался
впрямую с некоторыми нашими полководцами, с тем же Жуковым. А вот встретились
его танкисты под Штеповкой с эскадронами генерала Белова, и сразу же срыв у
немцев, прокол. Эпизод, не событие из ряда выдающихся, но факт все-таки был
показательный, надеждами питавший.
Тут мысли мои пошли-покатились в другом направлении. Роль Гудериана в броске на
Орел ясна и понятна. Но кто же не смог разгадать его замыслы, противостоять ему,
остановить прорыв, граничивший с авантюризмом, а авантюризм, как известно, может
быть чреват сложными последствиями. Прежде всего для самого автора авантюрного
замысла. И сразу всплыли две фамилии. Две фигуры. Уже знакомый нам самонадеянный
командующий Брянским фронтом генерал-лейтенант А. И. Еременко и командующий
Орловским военным округом генерал-лейтенант А. А. Тюрин. Последнего я знал мало,
от характеризации воздержусь, изложу только ход событий. Вероятно, Тюрина, как и
Еременко, подвела крестьянская, этакая мелкособственническая психология: вот мой
двор, мой плетень, а что за плетнем - это не мое дело, хоть трава не расти. Не
могли они подняться до обобщений, до забот не только о своем, но и о соседском
огороде, помыслить о совместных интересах. К сожалению, много у нас расплодилось
руководителей подобного рода, которые дальше своего носа не способны, да и не
хотят посмотреть. Иосиф Виссарионович взыскивал за бездеятельность, за
непредусмотрительность, за безынициативность, да видно, мало.
Еременко, правда, утверждал (хотя доказательств нет), что 30 сентября он
позвонил в Орел, связался с начальником штаба округа (генерала Тюрина в тот день
в городе не было) и сообщил об угрозе: немцы начали продвигаться из района
Шостка, Глухов, Путивль на восток и главным образом на северо-восток. Таким
образом, предупреждение в Орле было получено. О немецком наступлении
информировала и воздушная разведка. Для меня было и осталось тайной, как же в
таких условиях командование округа не предприняло никаких защитных мер? Не
выслало даже дозоры, заставы, разведотряды по дорогам, ведущим к передовой? Это
же элементарное требование военного времени, понятное, думаю, для каждого
младшего офицера, не говоря уж о генералах.
Может, у Тюрина не было сил и средств? Отнюдь. Стрелковых частей в Орле, правда,
было немного, зато там располагались четыре противотанковых артиллерийских полка
(по штату трехдивизионный полк - 36 орудий!) и еще гаубичный артиллерийский
полк. Да поставь ты всю эту артиллерию на дорогах на подходах к городу - любой
враг споткнется, завязнет в боях. Но беспечность и безответственность были
таковы, что все войска находились в казармах, совершенно не готовые к встрече с
противником. Гаубицы - без снарядов. И вся артиллерия попала в руки немцев без
единого выстрела. Немецкие танки шли по улицам города, когда ничего не
подозревавшие жители пешком и на трамваях добирались к месту работы. А
командование округа "испарилось", будто его и не бывало. Я, к примеру, ехал на
юг, совершенно не зная о том, что стало с незадачливыми орловскими
руководителями.
Наш провал под Орлом - одно из самых постыдных, труднообъяснимых событий с
самыми скверными последствиями: я уверен, что мы сдержали бы наступление группы
армий "Центр", не допустили бы немцев к Москве, если бы танкова
...Поділитися у соцмережах
