Жанр: История
Тайный советник вождя - части 1-7.
...о, что подружески,
по-человечески Сталин делился, советовался со мной, облегчая,
вероятно, собственную душу. На большее в данном случае я не имел никакого права.
Давняя это история, но все же: вдруг где-то сохранились записи врача, который
первым осматривал Есенина?! Да-да, жалею, что не обратил внимания на его
фамилию, но может кто-то помнит? Удастся ли в конце концов раскрыть тайну смерти
поэта?!
К месту будь сказано: русская есенинская деревня со своим многовековым укладом,
со своими прекрасными традициями, глубокими корнями была ликвидирована не
Сталиным. Не в годы коллективизации и даже не в годы Великой войны, подорвавшей,
безусловно, многие ее основы, оставившей ее без мужиков. Российскую деревнюкормилицу
разгромили, развратили, добили торопливые, безмозглые или, наоборот,
хитрые, гребущие под себя и для себя и при этом ни за что не отвечавшие деятели,
чиновники, хозяйничавшие во времена Хрущева и особливо - при Брежневе.
А разговор о жестокости имел вот какие последствия.
Разбирая утреннюю почту на своем рабочем столе, я обнаружил плотный
немаркированный конверт с моей фамилией и инициалами. Вскрыл. В пакете одна
машинописная страница без обращения, без подписи и без даты. Прочитал:
"В феврале 1923 года (месяц и год подчеркнуты. - Н. Л.) на Никитском бульваре г.
Москвы покончил с собой выстрелом в висок член партии Скворцов (из рабочих),
являвшийся ревизором но обследованию деятельности ГПУ. При нем найден
нижеследующий документ, адресованный в ЦК РКП(б). "Товарищи! Знакомство с
делопроизводством нашего главного учреждения по охране завоеваний трудового
народа, обследование следственного материала и тех приемов, которые сознательно
допускаются нами по укреплению нашего положения, как крайне необходимые в
интересах партии, по объяснению тов. Уншлихта, вынудили меня уйти навсегда от
тех ужасов и гадостей, которые применяются нами во имя высоких принципов
коммунизма и в которых я принимал бессознательное участие, числясь ответственным
работником компартии. Искупая смертью свою вину, я шлю вам последнюю просьбу:
опомнитесь, пока не поздно, и не позорьте своими приемами нашего великого
учителя Маркса и не отталкивайте массы от социализма".
Не опомнились, значит. Или невозможно было опомниться, остановиться в
разгоравшейся борьбе не на жизнь, а на смерть! Но кто счел необходимым
познакомить меня с документом? Думаю, Лаврентий Павлович. А для чего? Знаете,
мол, Николай Алексеевич, что происходило в карательных органах сразу после
революции. А ведь партией и государством руководил отнюдь не Иосиф
Виссарионович, так что не он начинал... Есть над чем поразмыслить.
[Свидетельство постороннего: "Если сравнить печатное наследие Ленина, Троцкого,
Бухарина и Сталина по мере их жестокости, внешнеполитической и
внутриполитической агрессивности, готовности к беспощадному террору против
различных слоев населении, то, вопреки ожиданиям, окажется, что отнюдь не
Сталину принадлежит первенство в этом ряду. Сталин наименее агрессивен в своих
публикуемых выступлениях ..." Дора Штурман. Мертвые хватают живых. Тель-Авив,
1982, с. 545. (Примеч. автора.)]
8
Артист Иосиф Виссарионович был не блестящий, но ведь и не требовалось ему
перевоплощаться, у него была лишь одна, зато главная роль, которую он исполнял
строго и неукоснительно. К тому же и режиссер он был замечательный, умевший
заранее, без афиширования готовить нужные ему спектакли, да еще так, чтобы в
самое подходящее время четко выразить запрограммированную суть, идею. Вот
типичная сцена. Прием лучших комбайнеров, приехавших со всей страны. Многие люди
впервые в столице, среди членов правительства, в совершенно непривычной
обстановке. Терялись, робели. Добрый, усатый, улыбающийся Иосиф Виссарионович
беседовал то с одним, то с другим передовиком, по-отечески расспрашивал о жизни,
о достигнутых успехах, о том, что им мешает. Советовался, как распространить
опыт. Обстановка создалась деловая, доверительная, радостная, люди откровенно
говорили обо всем.
На трибуне - крепкий, немного мешковатый деревенский парень. На щеках здоровый
румянец. Комбайнер он отличный - все знают. А движения скованны, неуверенны. И
начал речь свою необычно. Сказал четыре слова:
- Я, товарищи, сын кулака... - И смолк, озираясь.
В напряженной тишине послышался спокойный, доброжелательный голос Сталина:
- Сын за отца не отвечает. Продолжайте, пожалуйста.
Зал замер, будто пораженный шоком, слышно было, как всхлипнул парень, вытиравший
хлынувшие слезы. А потом, словно взрыв, грохнули аплодисменты. Видать, многих
так или иначе касался этот больной вопрос.
Да ведь и самого Сталина тоже. С какой стати должен был бы Иосиф Виссарионович
отвечать на пьяные дебоши и скандалы сапожника Джугашвили?!
Так родился лозунг, мгновенно получивший известность по всей стране, возведший
Сталина в ранг защитника обиженных, невинно страдающих. Этот лозунг читали и
слышали все. Но мало кто знал, что вскоре, в 1937 году, был принят очень
жестокий и абсолютно несправедливый закон, по которому не только дети, но и
ближайшие родственники человека, совершившего с точки зрения властей военнополитическое
преступление, несли ответственность за него. По этому закону семьи
"изменников родины" (в том числе перебежавших на сторону врага, попавших в плен,
просто работавших на территории, занятой противником) подвергались высылке
минимум на пять лет, а имущество конфисковывалось.
Пытался я доказать Сталину, что введение системы заложников - вопиющее
безобразие, и только руководители, не верящие в свою силу и справедливость,
могут опуститься до низкопробной мести, что, наконец, подобный закон не укрепит
нас, а лишь озлобит сотни тысяч, миллионы людей.
Иосиф Виссарионович колебался, прежде чем высказать свое решающее мнение. Однако
на принятии закона настаивали Ворошилов и Буденный. Несмотря на многочисленные
аресты в армии, они все же не были уверены в своем влиянии, им нужен был еще
один рычаг для упрочения положения в вооруженных силах. Опасались, что без
круговой поруки, без системы заложников, разбегутся, рассыплются в случае
большой, трудной войны многие полки и дивизии. Недоверие, подозрительность по
отношению к командному составу достигла предела.
Итак, закон был принят и принес потом много бед невинным людям. Послужил он не
консолидации, не сплочению общества, а лишь вбил новые разъединяющие клинья.
Матери, жены, сестры "врагов народа" оказались в ссылке, особенно когда началась
война. Дети изолировались от родителей, чтобы не испытывали их "пагубного"
влияния.
Меня, конечно, прежде всего интересовало положение семей наших репрессированных
военных руководителей. Жены и матери - люди взрослые, позаботятся о себе сами,
но каково детям с их неокрепшими душами?! Их увезли в Астрахань, в специальный
детский дом. Воспользовавшись первой же иозможностью, я побывал там, побеседовал
с директором, познакомился с условиями, в которых жили девочки и мальчики.
Условия были обычные для детских домов, неплохие. Но, разумеется, существовал
определенный режим, имелась негласная охрана: с территории не выйдешь, не
убежишь.
Сие детское учреждение пользовалось, естественно, особым вниманием со стороны
местных органов. Наезжали и представители из Москвы. К удивлению директора, я
был первым из столичных гостей, кто заговорил с ним не о строгости по отношению
к "спецконтингенту", не о бдительности и т. д., а, наоборот, посоветовал не
забывать, что он имеет дело с девочками и мальчиками, у которых такие же права,
как у всех советских детей. Надо воспитывать их в таких же правилах, уделять им
как можно больше внимания и заботливости - ведь они не по своей воле расстались
с родителями. Представителям местных органов мои слова явно пришлись не по
нутру, но я резко заявил, что буду контролировать положение дел.
Директор показался мне человеком добрым и понимающим, воспитатели - обычные для
таких учреждений. Дети выглядели здоровыми. Они занимались в школе, в различных
кружках. О веселости, жизнерадостности, конечно, не могло быть речи. Но вот что
потрясло меня, незабываемо осталось во мне. В праздничный день побывал я там.
Было торжественное собрание, посвященное годовщике революции. Я незаметно вошел
в зал и увидел знакомых детей: возле гипсового бюста Ленина стояли в почетном
карауле, с галстуками на белых блузах, Светлана Тухачевская, Владимира Уборевич.
Петр Якир. Над ними - знамя, такое же знамя, под которым отстаивали советскую
власть их отцы.
Теперь отцов уже не было...
Господи, до чего сложна, запутанна жизнь!
Пройдет немного времени, и эти дети, достигнув совершеннолетия, разделят участь
своих матерей, старших родственников и тоже окажутся в ссылке, в самых далеких,
глухих районах. Но закон есть закон, в нем определен срок. Постепенно, отбыв его
или просто получив самостоятельность после детского дома (разные были дома),
дети "врагов народа" начали возвращаться на прежние места жительства, в том
числе и в Москву. Особенно много вернулось в 1942 году - кончился срок первой
массовой ссылки. Девушки и юноши поступали в институты, в университеты. Это
очень беспокоило Берию. Особенно когда осложнилась обстановка под Сталинградом,
когда казалось, что режим висит на волоске, и Сталин в связи с этим (чтобы не
торжествовали враги!) распорядился уничтожить уцелевших еще в лагерях
политических противников.
С детьми репрессированных поступили совершенно в бериевском стиле. Лаврентий
Павлович нашел возможность вновь обвинить их. Каким образом? Мастер всяческих
подлостей, специалист по растлению душ человеческих, Берия выпустил из лагеря,
после соответствующей обработки и самых щедрых обещаний, одного молодого
человека, фамилию которого я не хочу называть, она известна и поныне. Этот
общительный юноша в форме лейтенанта-фронтовика, с нашивкой за ранение, появился
в Москве вместе с несколькими "боевыми приятелями", грудь которых украшали
награды. Его охотно принимали в семьях "врагов народа", особенно радовались
сверстники и сверстницы, с которыми он когда-то томился в Астраханском детском
доме. Гордились, умилялись этим парнем, фронтовым разведчиком: вот, мол, один из
нас, а как преданно, геройски служит Родине! И мы все такие же, только доверьте
нам! Раскрывали чаяния свои перед этим веселым юношей и его "приятелями".
Откровенничали, не подозревая, что это очередное коварство Берии, очередная
ловушка, подготовленная им, увы - не без ведома Иосифа Виссарионовича, начавшего
к тому времени опасаться расплаты за содеянное со стороны нового поколения
родственников своих истинных и мнимых политических врагов.
Бойкий очаровательный провокатор разъезжал по Москве, разыскивал семьи бывших
военных руководителей, восстанавливал связи, устраивал молодежные вечеринки с
редким в то время вином, вел вольные откровенные разговоры, которые охотно
поддерживались его "приятелями"-лейтенантами.
А потом последовали аресты, и все, о чем говорили и спорили, оказалось известно
следователям, причем в искаженном виде. Передернуть можно любые слова, особенно
если несколько "свидетелей" топят одного обвиняемого. "Приятели"-лейтенанты -
сотрудники органов не стеснялись в выражениях. Показывали то, что требовалось
для следствия. Владимира Уборевич, Светлана Тухачевская и многие другие вновь
оказались в лагерях. Однако и провокатор, выдававший себя за фронтовика, недолго
пользовался свободой. Как только миновала надобность, его вновь запрятали в
лагерь, правда, отныне уже в качестве сексота, что давало ему некоторые бытовые
преимущества и ежемесячное денежное довольствие. Пятьдесят рублей в месяц, если
не ошибаюсь.
Вспышка "вторичных" арестов завершилась в 1944 году. Одной из последних
пострадала дочь старого большевика-ленинца Бубнова. Студентку Елену Бубнову
обвинили в подготовке покушения на Иосифа Виссарионовича. Ее товарищ, шофер
"скорой помощи", должен был, якобы, перекрыть своей машиной улицу в намеченном
месте, остановить автомобиль Сталина. Ну, а Елена Андреевна Бубнова - стрелять
из окон квартиры.
Последовал скорый суд. Бубнову упрятали за решетку, где она и пробыла более
десяти лет. А когда после смерти Сталина начали пересматривать "дела"
пострадавших, молодой сотрудник госбезопасности поехал на место
предполагавшегося "преступления". Он зашел в квартиру, из которой должны были
стрелять в Иосифа Виссарионовича, и с удивлением обнаружил, что из окон этой
квартиры стрелять попросту некуда. Они выходили в узкий двор, на глухую стену
соседнего дома... Побывала там после освобождения и Елена Андреевна. Любопытство
привело посмотреть.
Чтобы не возвращаться больше к тому Указу, самому нелепому в истории нашего
Советского государства, еще раз забегу вперед. Только в сорок первом году в плен
к фашистам попало несколько миллионов наших военнослужащих. Особенно много
украинцев и белорусов. Однако их родные места были оккупированы гитлеровцами, на
их семьи упомянутый закон распространиться не мог. Зато из российских областей
потянулись на восток эшелоны, переполненные женщинами, детьми, стариками. За
"преступления" мужей, отцов, братьев, оказавшихся в плену, их высылали в Сибирь.
А что такое сорвать с корня женщину с двумя-тремя ребятишками в трудные дни
войны? По пути в ссылку их еще кое-как кормили. А на месте они должны были
добывать харчи, одежду сами. Но как? На родине имелся огородик, картошка в
погребе, знакомые помогли бы... А в Сибири эти люди оказывались совершенно
беспомощными. Умирали от истощения, от холода.
Затем последовала вторая волна ссыльных по названному выше Указу. Обстоятельства
вот какие. Занимая местность, фашисты отдавали распоряжения всем жителям под
страхом смертной казни выходить на свою прежнюю работу. И везде выходили,
трудились кто как, лишь бы числиться в списках, получать паек. Но когда началось
освобождение областей, где немцы пробыли несколько месяцев, всех мужчин,
выходивших на работу при гитлеровцах, зачислили в разряд предателей, пособников,
изменников Родины. Для них - тюрьма или расстрел. Для семей - ссылка. В
освобожденных районах были таким образом арестованы почти все оставшиеся в
оккупации мужчины. Больные, инвалиды, не призванные в армию по возрасту и так
далее. Это была последняя чистка, выкосившая мужское население центральных и
западных областей России. Опять эти места пострадали несравненно больше других.
Что поделаешь - они ближе к столице и не имели никаких промежуточных защитных
инстанций в виде, например, своего республиканского ЦК. Все эксперименты, все
перегибы сразу отражались на центральных районах. Пока, к примеру,
постановление, закон дойдут до Армении или Азербайджана, пока там интерпретируют
их применительно к местным условиям, накал, ажиотаж очередной кампании уже
спадет, перегибов почти не будет. А вся боль доставалась российскому центру. Так
доставалась, что после войны российские области вообще оказались без мужчин.
Справедливости ради не могу умолчать о принципиальности Иосифа Виссарионовича,
который считал, что законы распространяются и на его семью. Когда выяснилось,
что Яков Джугашвили находится в плену, его жена Юлия Мельцер-Джугашвили два года
провела в заключении. В одиночной камере. Не пять лет, по все же... Однако
маленькая дочь Якова, внучка Иосифа Виссарионовича, печальной участи избежала, в
отличие от всех остальных детей. По блату, так сказать, не испытала маленькая
Галя Джугашвили того, что было уготовано другим детишкам, не имевшим столь
влиятельного дедушку.
Через некоторое время, когда началось массовое освобождение наших западных
районов, выяснилось, что там фактически работало в период оккупации все взрослое
население. А как же иначе? Умерли бы с голоду, не говоря о расстрелах
уклонявшихся. Возникла дилемма: призвать миллионы мужчин Украины, Белоруссии,
Молдавии, Прибалтики в нашу истощенную потерями армию или отправить этих мужчин
в ссылку в Сибирь, на "трудовой фронт"?
Сама жизнь заставила приостановить в сорок третьем году действие закона. На
Украине, в Белоруссии, Молдавии карались лишь те, кто сознательно переметнулся
на сторону гитлеровцев, вместе с ними участвовал в преступлениях против
советского народа. Это естественно. Но пока дошли до понимания столь простой
истины, Россия-то наша опять пострадала. Да и вообще: не народ же виноват в том,
что территорию захватывал враг, устанавливая на ней свой порядок. Если кто и
должен был отвечать, так это те лица, которые пустили фашистов в глубь страны.
Теперь, когда я сопоставляю лозунг Иосифа Виссарионовича "Сын за отца не
отвечает! Дети за родителей не в ответе!" и пресловутый Указ, заставивший
страдать многих граждан, невольно вспоминается коротенький анекдот. Приходит
человек к психиатру: "Что со мной, доктор? Думаю одно, говорю другое, делаю
третье?" - "Извините, - отвечает доктор, - но от сталинизма не лечим..."
И это я пишу при всем уважении к Иосифу Виссарионовичу. Но светлое есть светлое,
а темное есть темное.
Буденный рассказывал о себе:
"Вижу, дело плохо, трех маршалов посадили, вот-вот до меня доберутся. Поехал на
дачу, выкопал из-под яблони два "максима", затащил на чердак. Занял оборону
одним пулеметом на север, другим на юг. Вскорости, гляжу, едут. Выскочили
энкеведешники из машины, ломят ворота. Я по ним трах-тах-тах. Попадали,
отползли. С тыла обходят. Я - из другого пулемета. Они назад по-пластунски.
Окапываться начали. Звоню отцу:
- Товарищ Сталин, за мной приехали, взять хотят!
- А вы?
- Отстреливаюсь пулеметами.
- Патронов много?
- Десять коробок.
- Сколько продержитесь?
- Часа полтора.
- Разберемся.
Снова стреляю. Через час подкатывает полуторка. Энкеведешники повскакивали,
машут: прекрати огонь. Подобрали убитых и раненых, погрузили в машину, укатили.
А у меня телефон зазвонил:
- Товарищ Буденный, мы все выяснили. Произошло недоразумение.
- Спасибо, товарищ Сталин!
Ну, передохнул, гильзы стреляные смел в угол. И вдруг снова звонок:
- Товарищ Буденный, а откуда у вас на даче станковые пулеметы?
- Именное оружие, товарищ Сталин. Реввоенсовет и вы лично наградили меня шашкой
и наганом, а бойцы Первой конной преподнесли именные пулеметы.
- Это очень хорошо, когда бойцы любят своего командира. Но плохо, когда пулеметы
стоят между вами и нашими карательными органами. Это непорядок. Пусть у нас
нигде не будет преград. Сдайте свои пулеметы под расписку.
- Слушаюсь, товарищ Сталин.
Связался с Климентом Ефремовичем, вместе поехали в арсенал, сдали мои "максимы".
Возвращаемся назад. Ворошилов загрустил, а я улыбаюсь. Он спрашивает:
- Чему радуешься, Семен Михайлович? Без защиты остался.
- Ха, у меня в саду две пушки и снаряды закопаны. Картечь. Сегодня же на чердак
затащу..."
Такой вот анекдот рассказывал Буденный, но не в тридцатые годы, а после того как
не стало ни Берии, ни Иосифа Виссарионовича. Это, разумеется, шутка, но мне
хорошо известно другое: ложась спать, Семен Михайлович вынимал из кобуры
пистолет, загонял в ствол патрон и оставлял оружие на стуле или на тумбочке, не
далее расстояния вытянутой руки. Не знаю, как дома, а в поездках - всегда. Он
объяснял это привычкой, сохранившейся с гражданской войны, которая, дескать,
чревата была всякими неожиданностями. Семен Михайлович твердо верил: прав тот,
кто выстрелил первым. Главное - остаться в живых, а в остальном разберемся. И
это при том, что даже в самые трудные годы репрессии меньше всего угрожали
Ворошилову и Буденному. Не хотел Иосиф Виссарионович лишаться самых надежных
друзей и помощников, наоборот, всячески содействовал укреплению их позиций в
армии.
И уж если Сталин свел счеты со своими подлинными и мнимыми противниками, то
Ворошилов и Буденный - тем более! Убрали всех, кто мог сказать слово против них,
кто был знаком с темными сторонами их прошлого. Тухачевского, например. Или вот
наиболее характерный случай. Давайте вспомним выдающегося полководца гражданской
войны Николая Акимовича Худякова. Я уже рассказывал о том. как отличился он,
командир 1-й Коммунистической дивизии, в боях за Царицын. Много раз спасал
положение. Закончив Алексеевское военное училище, он воевал затем в 4-м
Заамурском полку на Юго-Западном фронте, в Галиции. Там я и познакомился с ним.
Светлого ума был человек и отчаянной храбрости офицер. Награжден был орденом
Георгия Победоносца, орденом Св. Станислава с мечами и бантом, офицерским
Георгиевским оружием. И этот храбрый боевой офицер выступил в начале 1917 года
против войны, против напрасного кровопролития! По распоряжению Керенского штабскапитан
Худяков был разжалован и заключен в Каменец-Подольскую крепость. Генерал
Корнилов настоял на том, чтобы его приговорили к смертной казни. Однако привести
приговор в исполнение помешала Октябрьская революция.
Далее - мужественная борьба за торжество Советской власти. Бои на Волге. С
октября 1918 года - член партии большевиков. После 1-й Коммунистической дивизии
командует 3-й Украинской социалистической Красной Армией (К. Е. Ворошилов в то
время был членом правительства на Украине). Разгром формирований атамана
Григорьева. Борьба за Одессу. Восемь ранений в боях! Орден Красного Знамени и
Почетное революционное оружие (дважды!). И при всем том Худяков оставался лишь
скромным военным специалистом при Ворошилове. Если Климент Ефремович и одерживал
победы под Царицыном и на Украине, то в основном благодаря полководческому
таланту Худякова. И тот, и другой понимали это, а такое положение никак,
разумеется, не устраивало Наркома Ворошилова. Он приложил немало стараний, чтобы
держать Худякова подальше от Москвы, в безвестности. Николай Акимович был
отозван из армии на хозяйственную работу и в 1925 году отправлен на Северный
Сахалин, где возглавил разведку и освоение дальневосточных нефтяных богатств.
Поработал там много и пользу стране принес очень большую. У нас на востоке
появилась база горючего!
В Москве он почти не появлялся, в печати не выступал. И все-таки Климент
Ефремович побаивался Худякова: вдруг напишет свои воспоминания или расскажет
широкой аудитории правду о военных действиях! И померкнут легенды о непобедимых
и непогрешимых полководцах Ворошилове и Буденном. Разве можно это допустить?
Николай Акимович Худяков был ликвидирован. Его арестовали, дай Бог памяти, в
1938 году, а в следующем году он был расстрелян как враг народа. Его фамилия
была вычеркнута из истории. А все его достижения под Царицыном и на Украине
автоматически перешли к Клименту Ефремовичу, укрепляя известность и славу
Наркома.
Пишу об этом для того, чтобы еще раз подчеркнуть: нельзя сваливать всю
ответственность за массовые репрессии только на Сталина. Он даже не знал о
гибели Худякова и целого ряда других товарищей. Соратники Иосифа Виссарионовича,
которые пользуясь обстановкой, всеми силами укрепляли свое положение, тоже
виновны во многом. С них тоже спрос.
Кто, например, заставлял члена Политбюро В. М. Молотова написать резолюцию о
расстреле жен "врагов народа" Косиора и Постышева? Да никто. Проявил инициативу,
преследуя какие-то свои интересы.
Ворошилов и Буденный не только убирали тех, кто был опасен для них или неугоден
им, но и выдвигали на ответственные военные должности своих верных людей.
Независимо от умственных способностей, от образования, а лишь по одному принципу
- личной преданности. Люди с кругозором эскадронных командиров становились вдруг
комдивами и комкорами. К лету сорок первого года примерно девяносто процентов
нашего начальствующего состава в звене дивизия-армия были скороспелыми,
полуграмотными выдвиженцами Ворошилова и Буденного из тех, кто знаком был им по
Первой конной. Только из этого кладезя черпались кадры, будто и не было у нас
других славных армий! А ведь известно: плохо, когда нет умелых военачальников,
но еще хуже, когда командуют, руководят неумелые военачальники. Тем более, в
армейских условиях, где приказы не обсуждаются, а лишь исполняются, любая
глупость, любая ошибка чреваты самыми тяжелыми последствиями.
Высшая государственная власть, принимая различные установления, просто
неспособна предусмотреть, регламентировать все конкретные варианты, все
житейские случаи. Умные, самостоятельные люди используют такие установления,
законы, инструкции применительно к обстоятельствам. Так и было до массовых
репрессий в армии. А когда к руководству пришли необразованные,
несамостоятельные, полностью зависящие от начальства исполнители, любые указания
и распоряжения стали восприниматься и выполняться буквально, от точки до точки,
творчество вытеснялось формализмом. Скороспелые руководители прятали свое
неумение, свою безынициативность за правильной фразой, за цитатой: "Так сказал
товарищ Сталин!" или "Так распорядился Нарком Ворошилов!". Слово в слово - вот и
весь диапазон.
Например, упор на наступательные действия всегда был основным принципом
подготовки наших войск. Но при этом и обороняться учились, и отходить. А после
известного заявления о том, что мы будем бить любого врага на его собственной
территории, возник опаснейший перекос. Учить стали только наступлению.
Командиров, отрабатывавших оборонительные действия, зачисляли в "пораженцы". А
те, кто пытался приобщить свои батальоны и полки к труднейшему искусству
отступления, вообще попадали в разряд подозреваемых. Это же вредители,
подрывающие дух войск! Их арестовывали, судили. Зато раздольно было
безответственным крикунам, демагогам. О каком творчестве, о каких поисках и
достижениях могла идти речь в подобной обстановке?!
Рассказываю сейчас и вспоминается мне лицо Ворошилова того времени. На Семене-то
Михайловиче с его железными нервами, с давней привычкой сметать любого, кто
становился на пути, события конца тридцатых годов почти не отразились. Разве что
осунулся, да глаза, будто прихваченные изнутри морозом, стали холоднее и жестче.
А вот худощавый Ворошилов еще более высох, легла на его потемневшее лицо печать
озлобленности. К сожалению, запамятовал фамилию художника, который сделал тогда
серию небольших портретов Климента Ефремовича
...Поділитися у соцмережах
