Жанр: История
Тайный советник вождя - части 1-7.
...ели ряд уязвимых мест. Это - слабая
техническая оснащенность пехоты, разбросанность войск на больших пространствах,
отсутствие опыта ведения крупных операций в современных условиях. Самурайская
заносчивость подпитывалась успехами на китайской земле, но там японцы имели дело
лишь с полупартизанскими соединениями.
А мы? Мы сохранили лучшее, что было в царской армии, от традиций до командного
состава, мы накопили опыт не только мировой войны, но и гражданской, самой
разнообразной, самой трудной по масштабам и формам. Причем мы сражались
фактически со всеми потенциальными противниками, били германцев и японцев,
вышвырнули из своей страны интервентов-англичан, американцев, французов. У нас в
запасе было много солдат, воевавших на полях Маньчжурии еще в пятом году,
прошедших затем закалку огнем, начиная с четырнадцатого года и до конца
гражданской. Каждый из них стоил пяти новобранцев.
Не буду говорить о нашей замечательной, выносливой, стойкой пехоте, о нашей
единственной в мире лихой массовой коннице, о нашей артиллерии, по качеству и
подготовленности всегда на голову превосходившей артиллерию других армий - это
уж наше традиционное преимущество. Однако более точным показателем состояния и
перспектив вооруженных сил является развитие новых родов войск, в ту пору
бронетанковых и авиации. У японцев они были в зачаточном состоянии. Французы и
англичане об авиации заботились скорее теоретически, чем практически, не столько
выпуская самолеты, сколько разрабатывая доктрины массированного использования
своих воздушных флотов. А вот от танков они, выдумавшие эти грозные машины,
почти отказались. Их опыт, приобретенный на тесных западноевропейских полях, в
условиях позиционной войны, затмил им глаза. Действительно, танки оказались не
очень эффективными при глубоко эшелонированной обороне, насыщенной различными
препятствиями, минными заграждениями, артиллерией. Но кто сказал, что следующая
война будет позиционной? Мы считали, что при быстром развитии техники и
скоростей предстоящие боевые действия будут носить стремительный маневренный
характер.
Так думали и германские генералы. Однако у немцев еще не было ни новой военной
техники, ни обученных кадров. И то, и другое запрещал германцам Версальский
договор. Однако немцы не сидели, сложа руки. Теперь пришло время сказать, теперь
это не тайна: своих офицеров, своих военно-технических специалистов германская
армия частично готовила в нескольких танковых и авиационных центрах на
территории нашей страны. Вернее, не они готовили, а мы обучали немцев, знакомя
их с нашей техникой, с работой наших штабов, передавая свой опыт. Генералы
Гудериан, Браухич и многие другие полководцы, которые ворвутся в нашу страну
летом сорок первого года, прошли у нас очень хорошую школу, досконально знали
наше вооружение, нашу тактику, принципы обучения наших войск и управления ими в
бою.
Как это стало возможным? Во-первых, сказалось личное отношение Иосифа
Виссарионовича. Он никогда не воевал сам с немцами, не испытывал к ним
неприязни, не опасался их: они ведь, действительно, потерпев поражение в мировой
войне, были в военном отношении очень слабы. Он считал немецкий пролетариат,
всех трудящихся немцев передовой, революционной нацией, давшей миру целый ряд
корифеев коммунистического движения. Ему нравился немецкий язык. Он верил в
честность, добропорядочность, пунктуальность германцев, хотел дружить с ними,
обрести в них надежных союзников в борьбе с возможным противником (в этом - один
из корней последующих просчетов Иосифа Виссарионовича).
С другой стороны, он испытывал прямо-таки фанатичное недоверие к англосаксам.
Считал их прожженными дипломатами, которые всегда хитрят, ища выгоду, держат
кукиш в кармане, заставляя других таскать для них горячие каштаны из огня.
Англосаксы и французы - это, собственно, была хорошо знакомая Сталину Антанта,
возглавлявшая походы против нас во время гражданской войны и остававшаяся
грозной военно-политической силой. Именно эта сила, считал он, готовит новое
нападение, намереваясь бросить против нас в первом эшелоне боярскую Румынию,
панскую Польшу, прибалтов, маннергеймовскую Финляндию. Конечно, дола истины в
этом была, и большая доля, но я, как и некоторые другие военные старшего
поколения, придерживался иной точки зрения.
Прежде всего: нельзя открывать карты перед любым потенциальным неприятелем. Это
- азбука. Сегодня немцы слабы, а завтра быстро усилятся, у них огромный
потенциал. Что тогда?.. И вообще Германия была и оставалась нашим традиционным,
классическим противником. Французы, англичане, североамериканцы могли
расширяться за счет новых земель, в том числе и заморских. С ними у нас не было
территориальных споров-раздоров. Только идейные, политические. А Германия,
государство континентальное, к тому же лишившееся в мировой войне своих колоний,
со всех сторон стиснута была обручем давно сложившихся границ, она могла
расшириться лишь в ту сторону, где обруч слабее, а просторы за ним - больше.
Немецкие стратеги смотрели либо на Францию (но она крепка была союзом с
англосаксами), либо на восток, где раскинулись обширные славянские земли, где
только-только встало на ноги первое в мире социалистическое государство, не
имевшее ничьей поддержки, изолированное от других стран.
Я не уставал повторять Иосифу Виссарионовичу, что рано или поздно германцы
двинут на нас свою военную машину. Но Сталин не способен был тогда поверить
этому, он хотел видеть в немцах надежных друзей. И видел до тех пор, пока
Гитлер, закрепившись у власти и плюнув на Версальский договор, начал
преследовать коммунистов, принялся быстро наращивать мускулы рейха, не скрывая
своих захватнических планов. К этому времени мы уже основательно помогли немцам
в обучении их командных кадров, в подготовке военных специалистов. Немцы знали у
нас если не все, то многое. Их разведка имела подробные досье на весь наш
командный состав, от полкового звена и выше. Правда, впоследствии Иосиф
Виссарионович основательно спутал вражеские карты, ликвидировав значительное
количество наших кадровых военачальников: новые появлялись и тоже исчезали, да
так быстро, что германская разведка просто не успевала завести на каждого
"личное дело" с фотографиями и характеристиками. Но это уже горький юмор.
Сарказм.
Армия же наша в начале тридцатых годов была действительно хорошо обучена и
снабжена. У нас было все: и умелые кадры, и новая техника. Если иностранные
армии располагали лишь танковыми полками, то у нас еще в 1932 году был создан и
прошел боевую подготовку механизированный корпус имени К. Б. Калиновского
(безвременно погибшего в авиационной катастрофе теоретика и практика
бронетанковых войск, очень много сделавшего для их развития). Так вот, корпус
этот насчитывал в своем составе около 500 танков, более 200 бронеавтомобилей, 60
орудий сопровождения. Представляете, какова была силища!
Среди военных теоретиков, досконально разработавших различные формы ведения
боевых действий, я особенно выделил бы В. К. Триандафиллова, А. И. Егорова, М.
Н. Тухачевского, Б. М. Шапошникова. В широко развернутой сети училищ, академий,
курсов готовились и повышали свое мастерство многие тысячи командиров. Были
восстановлены, наконец, персональные воинские звания (лейтенант, майор, капитан
и т. д.), о чем я неоднократно просил Иосифа Виссарионовича. Это сразу выделило
из общей массы военнослужащих командный состав, способствовало укреплению его
авторитета, усилению порядка и организованности в частях.
Очень радостное, может быть, одно из самых счастливых событий моей жизни -
крупнейшие маневры осенью 1935 года в Киевском военном округе, вошедшие в
историю под названием "Киевские маневры". Это был великолепный смотр наших
достижений. Я находился при группе иностранных наблюдателей, вместе с
французскими и итальянскими военачальниками, торжествовал в душе, видя удивление
на их лицах. Признаюсь, были моменты, когда я с трудом сдерживал слезы радости,
гордясь нашей великолепной армией!
В маневрах участвовали все рода войск, и не просто участвовали, а
взаимодействовали самым теснейшим образом. Стрелковый корпус, усиленный
танковыми батальонами и артиллерией Резерва Главного Командования, прорвал
укрепленную полосу "неприятеля", затем успех был развит введенным в прорыв
кавалерийским корпусом, тоже имевшим танки. В тылу "врага" был высажен крупный
авиационный десант. А тем временем механизированный корпус вместе с кавдивизией
"окружил и уничтожил" группировку противника в своем тылу.
Действовали войска напряженно, стремительно, точно. Стрелковые части совершали
длительные переходы (до 200 километров) и марш-броски, не имея отставших. Более
тысячи танков перемещались на 500-650 километров, причем средняя скорость днем
достигала 20 километров в час - тогда это было много. Авиация заполнила воздух,
"работая" на малых высотах, и не только днем, но и ночью.
Да, я был счастлив, ощущая себя частичкой этого боевого щита нашей Родины, видя
перед собой лучшее, до чего поднялось мировое военное искусство!
В то время, в период апогея, Красная Армия имела в своих рядах 1 миллион 100
тысяч бойцов. Мы располагали 88 стрелковыми и 19 кавалерийскими дивизиями, 4
механизированными корпусами и двумя десятками механизированных бригад. По всем
показателям армия наша была сильнейшей. И невозможно было предположить, что
после такого подъема начнется застой, регресс, упадок.
В ноябре того же 1935 года определилась наша руководящая военная верхушка,
впервые появились маршалы Советского Союза, сразу пятеро. О каждом из них
надобно сказать хотя бы несколько слов, чтобы пролить свет на последующие
события. Безусловно, самым одаренным среди этих полководцев был наш давний
знакомый Александр Ильич Егоров. Напомню два его важнейших качества. Еще в годы
гражданской войны он управлял самыми трудными и обширными фронтами, задумывал и
организовывал крупнейшие операции, накопил большой полководческий опыт.
Собственно, он у нас один был такой. Это раз. Да еще глубокие знания,
сочетавшиеся со способностью мыслить широко, стратегическими масштабами.
Многие годы возглавлял Штаб РККА, преобразованный затем в Генеральный штаб РККА,
Александр Ильич был среди наших военных главным авторитетом. Человек скромный,
старавшийся держаться в тени, он, тем не менее, предопределял и направлял ход
развития наших Вооруженных Сил, объединяя таких несхожих, отрицательно
относившихся один к другому полководцев, как Тухачевский и Буденный, сторонников
каждого из них.
В военном отношении Сталин чувствовал себя за Егоровым как за каменной стеной,
полностью доверяя ему.
Самым молодым, самым энергичным и перспективным среди маршалов был Михаил
Николаевич Тухачевский. Оригинальное мышление, умение быстро анализировать
обстановку, принимать верные решения и настойчиво добиваться их осуществления -
вот что отличало этого воспитанного, вежливого человека. А еще - очень быстро
улавливал, схватывал все новое, что появилось в военной науке, в военной
технике. Это он вместе с Кировым добивался создания у нас первой авиадесантной
бригады. Ведая вопросами вооружения, Михаил Николаевич много сил отдал развитию
бронетанковых войск, авиации, радиосвязи. Особенно заботился о противотанковой
артиллерии, которая и создалась-то у нас его стараниями. А ведь к этому он и
практик был с изрядным опытом (фронтами командовал), и важнейшие теоретические
проблемы разрабатывал, особенно по использованию новых родов войск.
О Василии Константиновиче Блюхере скажу, что подняться до руководства войсками в
масштабе всей страны ему было трудно. А вот командующего фронтом такого, как он,
обыщешься и не найдешь. К тому же воевал в Сибири, на Дальнем Востоке, хорошо
знал этот отдаленный и очень тревожный в ту пору театр возможных боевых
действий.
Если звезда Егорова в полную силу ярко сияла в зените, если звезда Тухачевского
поднималась все выше, а Блюхера ровно, устойчиво светила в небе, то блеск двух
других звезд заметно потускнел, становился скорее легендарным, чем реальным.
Отдадим должное Ворошилову. Он много сделал в годы гражданской войны,
добросовестно потрудился на посту Наркома, занимаясь укреплением
обороноспособности страны. Но при всем том Климент Ефремович был деятелем не
столько военным, сколько военно-политическим, и последнее качество в нем все
заметнее перевешивало. Военная теория и военная практика стремительно
развивались в новых условиях, а Ворошилов так и оставался на уровне
политработника двадцатого года. Он и сам считал, что его обязанность - вести
наши Вооруженные Силы верным сталинским курсом, в этом видел свою главную
задачу, гарантировавшую от ошибок и срывов.
Ворошилов и Буденный не очень стремились, а, может быть, просто и не могли
воспринять многие новшества. Конечно, проще лечь рядом с бойцом в окопе или в
тире, показать ему, как нужно целиться, спускать курок. Гораздо проще научить
одного красноармейца стрелять, чем проанализировать, почему весь полк или вся
дивизия отстают в огневой подготовке. Полуанекдотические поступки - "личный
пример" наркома - никак не могли заменить разумных широкомасштабных выводов и
решений.
Напомню историю, случившуюся на Белорусских маневрах и получившую известность в
войсках, как якобы положительный пример конкретного руководства. "Красные"
десантники приземлились на парашютах в тылу "синих", захватили "укрепленный
пункт". Ворошилов, наблюдавший за их действиями, остался доволен быстротой и
решительностью.
Возвращаясь в штаб, подъехал к реке. Машина задержалась возле понтонного моста,
наведенною саперами. Под командованием лейтенанта саперная рота готовилась к
бою, красноармейцы рыли окопы, устанавливали пулеметы.
- Через час маневры заканчиваются, а вы только собираетесь воевать, - полушутя
сказал Ворошилов.
Но молодой лейтенант ответил очень серьезно:
- Получено сообщение, что в нашем тылу высадился десант "противника".
Парашютисты могут появиться здесь и захватить мост. Час - это немалое время,
товарищ нарком!
- Безусловно! - кивнул Климент Ефремович. - Час на войне дорого стоит. Одобряю
ваши действия.
Прошло несколько минут. И вдруг с той стороны, откуда приехал Ворошилов,
послышался гул моторов. Долетела приглушенная расстоянием песня.
- Это они! - насторожился лейтенант. - Они думают, что все кончилось. Разрешите
принять бой, товарищ нарком?
- Разрешаю. Но где посредник?
- Он сказал, что учения завершились, и уехал в штаб.
- Ладно, нахмурился Климент Ефремович. - Я сам буду посредником.
Грузовые машины с парашютистами выкатились из леса. Десантники, обрадованные
"победой", возвращались в свою часть. Они были так самоуверенны, что забыли
всякую осторожность. Не выслали разведку, не проверили, нет ли "мин" на шоссе.
Проучите их хорошенько, товарищ лейтенант! - рассердился Ворошилов. - На войне
такая халатность обернулась бы большими потерями, а то и полным поражением!
Из окопов застрочили замаскированные пулеметы, загремели дружные винтовочные
залпы холостыми патронами. В несколько минут автомашины были "уничтожены",
десант "рассеян", все командиры "убиты". Парашютисты никак не могли оправиться
от неожиданности, от удивления. Их начальник подбежал к саперному лейтенанту и
сказал с обидой:
- Ученья позади, уже вечер, зачем вы устраиваете такие шутки?
- До окончания маневров еще несколько минут, - возразил сапер.
- Какое значение они имеют, когда общий исход ясен?
- Пусть нас рассудит посредник, - у сапера не сходила с лица улыбка. - Вот он,
направляется сюда.
Десантник обернулся и увидел перед собой Народного Комиссара. Обороны.
- Надеюсь, полученный урок вы запомните на всю жизнь, - строго произнес
Ворошилов.
Бойцы, конечно, запомнили. Но из-за трех-четырех подобных случаев наркому не
стоило ехать на маневры. Он действовал на уровне командира батальона, может
быть, полка. А охватить весь комплекс взаимодействия войск, осмыслить
принципиальные закономерности, проявившиеся тогда, он не мог... Борис Михайлович
Шапошников писал в ту пору:
"Наши штабы сплошь и рядом превращаются общевойсковыми начальниками в простые
канцелярии. Между тем использовать штаб надлежащим образом - это святая
обязанность каждого начальника. Стремиться же одному все сделать вообще нельзя,
ибо, как сказал Козьма Прутков, "нельзя объять необъятное". Так вот, товарищи,
только при помощи штаба это и можно сделать. Тот же начальник, который захочет
скакать в цепи и одновременно руководить действиями артиллерии, а также
регулировать движение обоза, - тот начальник будет отсутствовать в своем
соединении, никакого управления не будет, и бой пойдет самотеком..."
Не понимая этого, Ворошилов и Буденный по-прежнему надеялись на собственный
пример в бою да на вдохновляющие лозунги. В сочетании с принуждением и
контролем. Сие, вероятно, был их предел. Возможно, Климент Ефремович понимал
это, поэтому нервничал. Он топтался на привычном пятачке и чем основательней
осваивал это место, эту ступень, тем сильнее держался за нее. Надежным другом
казался ему Семен Михайлович Буденный. А между тем положение Буденного было еще
более шатким.
Ни в коей мере не хочу я развенчать или унизить имя человека, дела которого
вошли в нашу историю. С уважением отношусь к командующему 1-й Конной армией. Он
сражался самоотверженно. Однако всему свое время. И очень плохо, когда человек
перестает соответствовать занимаемой должности. Как актер, которому пора на
пенсион. Ну, наберись гражданского мужества, отстранись от забот, уйди на отдых!
Но, увы, такого стремления не наблюдал я у лиц, вкусивших известности и славы.
Вспомним: Конная армия в период расцвета имела максимум 20 тысяч бойцов, 60
орудий, 200 пулеметных тачанок. Солидная махина. Управлять ею было под силу
Семену Михайловичу. Один боевой участок, одна задача, один удар - все ему
удавалось в знакомой стихии. Да и после войны принес он заметную пользу. Во
многом благодаря его заботам у нас восстанавливалось конское поголовье, и как
начальник инспекции кавалерии Семен Михайлович, заступивший на место Брусилова,
был заметен. Многочисленная конница Красной Армии отличалась хорошей
подготовкой, ее потенциальные возможности в новых условиях еще не были
исчерпаны. Однако сам Семен Михайлович, окончив академический курс для
малограмотных военачальников, не осознал, что полученных знаний недостаточно,
чтобы руководить сложными государственными делами. Если вспомнить формулу:
"самоуверенность незнающего, уверенность познающего, сомнения познавшего", то
Буденный находился где-то между первой и второй позициями. А то, что щелкопер
Тухачевский статейки пишет, науку вперед толкает, - это еще ничего не значит.
Как у нас было: вы к нам на танках, а мы к вам на санках, вот и поглядим,
буржуазные вояки, кто кого?!
Егоров всегда оставался для Буденного старшим начальником, командующим фронтом,
вызывавшим почтение. Чувствовал Семен Михайлович разницу, отделявшую его,
выдвиженца, от настоящего талантливого полководца. Тем более что и для Сталина
мнение Егорова являлось самым веским. А вот Тухачевский был для Буденного попрежнему
мальчишкой, поручиком, дворянчиком, хоть и талантливым, но совершенно
чужим. "Случайно не побитый нами", - сказал он однажды. Семен Михайлович
ненавидел его тяжко и затаенно: это осталось с весны двадцатого, когда
Тухачевский при первой же встрече обвинил Буденного в неподчинении, в
самостоятельной явке, в невыполнении приказаний и чуть не отдал под суд. Но
чуть, вообще говоря, не считается, а вот Буденный считал. Кроме того,
Тухачевский был уверен, что Семен Михайлович и Климент Ефремович (при молчаливом
согласии Сталина) сознательно не выполнили приказ Ленина в двадцатом году о
переброске Первой Конной армии под Варшаву. А это определило судьбу мировой
революции, во всяком случае, лишило нас шансов на соединение с пролетариями
Германии и Венгрии. Вот как далеко простирались рассуждения Тухачевского, и
Семен Михайлович прекрасно понимал их весомость. Это уж не говоря о том, что
Тухачевский прямо ставил в вину Буденному: занимался междоусобицей, борьбой за
власть с Думенко, подвел под удар врага Конно-Сводный корпус, погубил две наших
дивизии - Гая и Азина. Да не будь Сталина - трибунал занялся бы Семеном
Михайловичем! Но пока Иосиф Виссарионович был жив и надежно защищал своего
давнего соратника, Буденный следил за Тухачевским, как тигр из засады. Если
пошатнется - добить. Чтоб разом ликвидировать дамоклов меч, постоянно висевший
над ним и над головой Ворошилова. А Климент Ефремович, кроме того, вообще всей
душой ненавидел бывших дворян, помещиков, царских офицеров. Эта его болезненная
ненависть проявилась еще на VIII съезде РКП(б), когда Ворошилов был ведущей осью
"военной оппозиции" и выступил с горячей, злой речью против привлечения в
Красную Армию специалистов из числа "бывших", против ленинской позиции в этом
вопросе. Владимир Ильич основательно окатил его холодной водой.
Ворошилов и Буденный, когда сложилась выгодная для них ситуация, сразу же
воспользовались открывшимися возможностями. Напомню свои слова о том, что
Сталина никак нельзя обвинять во всех репрессиях, в уничтожении отдельных лиц.
Он повинен главным образом в том, что создал обстановку, в которой доносы,
злоупотребление властью, беззакония стали обычным явлением. Да, Иосифа
Виссарионовича раздражала, беспокоила самостоятельность, прямота суждений
Тухачевского, Блюхера, Егорова, Уборевича, Корка, Якира и многих других военных
руководителей. Сталин расчистил себе место на политической сцене, победил почти
всех политических соперников, сделался единственным лидером в партии и
государстве. Он уже свыкся с мыслью о своих особых руководящих способностях,
привык к безусловному подчинению, а самая мощная, решающая сила в стране - армия
и флот - еще не полностью принадлежали ему. Тухачевский, Уборевич, Блюхер и
многие другие полководцы могли высказывать свое недовольство тем или иным
решением, не преклонялись перед гениальностью вождя.
Товарищи, воевавшие на Южном фронте, но не в Первой Конной, знали о командующем
Егорове, однако почти ничего не слышали тогда о Сталине. Для "восточников",
сражавшихся на Урале, в Сибири, на Дальнем Востоке, Иосиф Виссарионович, как
участник войны, вообще ничего из себя не представлял. Это вот повезло
Тухачевскому, он был и "восточником", и "западником", со Сталиным встречался и в
Москве, и на юге, и на Западном фронте. Ведь Иосиф Виссарионович выделял людей
по двум признакам: использовал либо хорошо знакомых (даже с отрицательными
качествами, на которых можно было "играть"), либо тех, кто демонстрировал ему
свое преклонение, способность без возражений выполнять любое указание. Последних
в армии и на флоте тогда было еще немного.
Как относился Иосиф Виссарионович к Тухачевскому? Могу сказать только одно:
весьма уважительно. Ценил его ум, практическую хватку, стремление к новому. В
мае 1931 года Тухачевский провел в Ленинграде необычайный парад: по Дворцовой
площади прошли грузовики с бойцами в кузовах. Сталин одобрил - пора создавать
нашу мотопехоту. Тухачевский заботится о подготовке военных парашютистов -
Сталин полностью "за". Таких примеров - множество. Но с Тухачевским Иосиф
Виссарионович виделся изредка, зато рядом всегда находились рьяные противники
молодого военачальника: Ворошилов, Буденный, Щаденко. Каждое слово, сказанное
ими о Тухачевском, было наполнено ядом. "Прожектер. Чистоплюй. На скрипочке
поигрывает. Занесся. С иностранцами знается. Нет ему полной веры". И так далее.
Это постепенно действовало, как действует ржавчина на железо.
В ту пору Ворошилов любил повторять свой отзыв о давнем друге Александре
Пархоменко: это был, дескать, замечательный, светлый человек, и вся его жизнь -
как песня! А Тухачевский однажды уточнил неосторожно: "Как пьяная песня!"
Подразумевался дебош в Ростове-на-Дону, удар шашкой красноармейца, захват
автомашины командарма 8, за что, как мы знаем, Пархоменко осужден был в 1920
году военным трибуналом... Слова Тухачевского дошли до Климента Ефремовича и
отнюдь не улучшили взаимоотношений двух военачальников. Даже не будь ничего
другого, кроме этой фразы, Ворошилов все равно свел бы счеты...
В слякотный майский вечер 1937 года мне позвонил Сталин и попросил немедленно
приехать. Я чувствовал себя неважно, у дочери была температура, хотелось побыть
с ней, но не столь уж часто Иосиф Виссарионович вот так, не предупредив заранее,
изъявил желание встретиться. Значит - не пустяк. В таких случаях не
отказываются, на разные причины не ссылаются.
У Сталина только что закончилось какое-то заседание. Вероятно - трудное. Еще не
выветрился густой запах табака. Иосиф Виссарионович, расслабившись, сидел в
кресле, в своей любимой позе: руки на животе, колени широко расставлены, а
ступни, наоборот, сдвинуты. Сказал о том, что свирепствует грипп, посоветовал
мне быть осторожным. Видно было, что ему хочется посидеть вот так спокойно,
поговорить о пустяках, но он умолк, напрягся, встал и направился к своему сейфу,
доставая из нагрудного кармана ключи. Открыл одну дверцу, лязгнул другой,
протянул мне тонкую аккуратную папку:
- За эти бумаги Ежов заплатил три миллиона рублей. Посмотрите, стоят ли они
такой суммы?!
Взял со стола кипу газет и вышел в соседнюю комнату. А я осторожно и даже с
некоторым трепетом открыл папку. В ней было всего лишь пятнадцать-двадцать
страниц. Сколько же стоила каждая из них? Каждая строчка?
Бросились в глаза штампы германской разведки - абвера: "Конфиденциально",
"Совершенно секретно". Начал читать - и глазам своим не поверил. Это было письмо
Михаила Николаевича Тухачевского к единомышленникам-военачальникам о
необходимости избавить страну от гражданских руководителей и захватить
государственную власть в свои руки. Назывались фамилии... Подпись была мне
хорошо знакома, я видел ее много раз. Подлинная подпись Михаила Николаевича. И
все же не верилось.
Все остальные документы были на немецком языке. На одном из донесений абвера -
резолюция А
...Поділитися у соцмережах
