Жанр: История
Тайный советник вождя - части 1-7.
.... Он сник, затих,
стал совсем незаметен. Много времени проводил дома, с удовольствием читая книги
по истории государства Российского. Если и доводилось ему теперь выступать, то
не речи произносил, а читал, как и все, по бумажке проверенный и
отредактированный текст. Работа свелась в основном к подписанию заготовленных
Указов Верховного Совета да вручению орденов награжденным. При этом специальный
сотрудник предупреждал, чтобы не жали сильно его руку. Но в пылу благодарности
почти все отмеченные забывали об этом, а народ-то был здоровый - полярники и
шахтеры, летчики да моряки. И таких человек пятьдесят за один прием. У Михаила
Ивановича постоянно болела правая рука от пальцев до самого плеча.
Встряхнула Калинина только война. Но не надолго. Он был уже слишком болен и
слаб. Скончался Михаил Иванович вскоре после нашей Победы.
11
Рассказывая о явлениях скверных, я отнюдь не забываю о том хорошем, что было у
нас в тридцатых годах, о достижениях и свершениях. Мое желание - внести в
мозаику истории свои фрагменты участника и очевидца, по возможности правдивые и
объективные. Как бы там ни было, но Иосиф Виссарионович занимался не только
упрочением своих политических позиций, не только борьбой за власть, но, главным
образом, укреплением экономики страны, повышением уровня жизни народных масс.
Политические репрессии мало касалась простых людей, обывателей, зато перемены к
лучшему были сразу заметны. Наступило явное облегчение, особенно ощутимое после
голодного периода коллективизации. Кончилась в деревне неразбериха,
обрабатывались колхозные земли, росли урожаи. Появились в достаточном количестве
хлеб, овощи. Перестали быть редкостью мясо, масло, яйца. После 1934 года были
отменены продовольственные карточки. В магазинах можно было приобрести одежду,
утварь, скобяные изделия.
Европу и Америку терзал экономический кризис, люди не знали, куда приложить
руки. А у нас совершенно не осталось безработных, все были при деле, имели
возможность зарабатывать на пропитание. Промышленность развивалась быстрыми
темпами. Мы сами выпускали трактора, автомашины, аэропланы. Четко действовал
транспорт. В Москве строилось метро, создавались прекрасные подземные дворцы для
общенародного пользования. Даже старые москвичи, ворчавшие по поводу снесения
Триумфальной арки или Сухаревой башни, теперь приумолкли. Одно с лихвой
замещалось другим.
В конце 1936 года свершилось событие, очень укрепившее позиции Иосифа
Виссарионовича во всей стране. Была принята новая Конституция, которую тут же
начали именовать Сталинской Конституцией. Многим людям она принесла радость и
облегчение. Была, наконец, отменена самая мерзкая разновидность дискриминации -
дискриминация по происхождению, существовавшая с октября семнадцатого года.
Нынешние люди послевоенного поколения даже не представляют себе, что такое
"лишенцы". А ведь это было! Бывшие аристократы, купцы, предприниматели, офицеры,
чиновники, служители культа, часть интеллигенции, а главное - члены их семей, их
дети были лишены гражданских прав, как и члены семей "врагов народа", кулаков и
подкулачников. Все они не имели права голоса на выборах, их не принимали на
службу в государственные учреждения, не допускали учиться в специальные и высшие
учебные заведения. Сколько талантливых девушек и юношей остались за стенами
вузов! Какой-нибудь пропойца-столяр мог безнаказанно облить помоями (в прямом и
переносном смысле) детей царского офицера (совершенно невиновных, что родились в
такой семье, как негр невиновен в том, что у него черная кожа). Воинствующий
атеист, не боясь ответственности, мог дергать за бороду служителя культа или
переколотить стекла в его окнах. И тому подобное. А "лишенцев"-то у нас в стране
были миллионы, два десятилетия чувствовали они себя недочеловеками, унижаемыми и
беззащитными. Теперь Сталинская Конституция давала им политические права, они
могли избирать и быть избранными во все органы Советской власти. Они могли учить
своих детей. Их как равноправных граждан защищал суд. В лице этих людей, большей
частью образованных, думающих, деятельных, Иосиф Виссарионович обрел надежную
опору. Во всяком случае, превратил их из противников в активных или пассивных
сторонников.
Обрадовала Конституция и самостоятельных, крепких хозяев, энергичных мужиков,
вчерашних кулаков и подкулачников, которые во множестве были выселены на Север.
Умелые, хваткие работники, они быстро и основательно обжились в новых местах,
трудились на многочисленных стройках, на заводах, на новых шахтах и рудниках. И
по труду, в отличие от лодырей, получали хорошие деньги, числились в передовиках
производства. Да плюс еще теперь гражданские права! Значит, детей поднять можно!
Многие не жалели о том, что их силком оторвали от тяжелой, полунищей
крестьянской доли. Предложили бы ехать назад - не согласились. Они осваивали
далекие богатые края, принося выгоду государству. Но русская деревня навсегда
потеряла самых цепких, предприимчивых, неутомимых тружеников. Это было ощутимо и
невосполнимо. А сейчас-то я хочу сказать, что даже значительная часть кулаков,
пострадавших от Советской власти, связывала отныне с именем Сталина свою
политическую реабилитацию, свое растущее благополучие.
Все достижения в стране, все улучшения жизни исходили от Иосифа Виссарионовича.
А от кого же еще? Пропагандисты, как говорится, били в одну точку. Доверчивые
добросовестные наши люди читали газеты, слушали радио. А там везде - Сталин,
Сталин... С середины тридцатых годов восхваление Иосифа Виссарионовича по всем
официальным каналам шло таким нарастающим путем, что мне иногда было даже
неловко за него. Стыдно ведь слушать, если при тебе о тебе говорят, какой ты
умный, талантливый, добрый, сердечный. Остановить бы надо такого оратора,
извиниться перед слушателями за его нескромность. Увы!
Частенько вспоминался мне приведенный ранее разговор Сталина с Орджоникидзе
насчет концентрации, персонификации власти. Сотни лет, из поколения в поколение
росла и крепла в народе вера в царя и в Бога. Эта высшая сила решает все,
руководит всем, в конечном счете отвечает за все. Просто и ясно в душе человека,
когда он знает, что на небе есть Бог, а на земле царь. Ты только делай свое
дело, не переступай установленные заповеди, надейся на лучшее, и все зачтется
тебе, если не на этом, то на том свете.
И вдруг народ остался без царя, без Бога, без привычных жизненных правил.
Советская власть - это, конечно, хорошо, да только уж очень расплывчато,
неопределенно. Какие-то "цики", "вцики", "цека", "вчка", наркомы, совнаркомы -
поди разберись. А кто же главный хозяин? Кто принимает решения, отвечает за их
выполнение, наказывает нерадивых, защищает обиженных?! Кто могуч и справедлив,
кому можно пожаловаться? Что уж говорить, даже образованным, демократически
настроенным людям надоела тогда сложность, запутанность управления, надоело так
называемое коллективное руководство, когда не найдешь концов: кто принял
решение, кто его выполняет, с кого спросить за ошибки. Проголосовали, разошлись
- решение есть, а спрашивать не с кого. Коллективная ответственность - это
полная безответственность. А Сталин был реальным человеком, олицетворявшим
власть. Он дал клятву у гроба Ленина идти намеченным курсом, так и шел, заботясь
о простых людях, обо всех вместе и о каждом в отдельности. И как только времени
хватает ему знать все, думать обо всем!
Народу, еще не отвыкшему от Бога, нужен был новый кумир, новый символ.
Осточертели споры, дискуссии, колебания, отсутствие определенности. Людям
свойственно не только рассуждать, но и верить. Причем верить - легче. И тяга к
вере особенно сильна в переломные периоды истории, когда нарушены традиции,
привычные связи, когда человек мечется, пытаясь определить свое место в
происходящих событиях. Вот тут-то и нужен кумир, за которым можно идти без
колебаний, с полной уверенностью в том, что он выведет в светлое царство. А
другого политического деятеля такого масштаба, другого светоча такой силы, как
Сталин, тогда не имелось. И если требовался Бог, то Иосиф Виссарионович был
первым кандидатом на эту роль. И, понимая это, он старался делать все возможное,
чтобы окружить себя соответствующим ореолом. Но и работал он с таким напряжением
и самоотречением, с каким редко трудятся обыкновенные смертные. Он действительно
старался вникать во все - от самого большого до самых малых подробностей быта.
Трудно мы жили перед войной, после нее - многого не хватало, но строгий порядок
был во всех звеньях. Сталин сам не оставался равнодушным к недостаткам и в людях
не терпел безынициативности, лени, отсутствия горения. Он мог, например, снять
трубку городского телефона, позвонить наркому связи:
- Здравствуйте. Вы читали сегодня газету "Труд"? Не читали? Вот как! Может быть,
ваших работников каждый день критикуют в печати, а вы не обращаете на это
внимания... Ах, обращаете... Почему у вас плохо работает справочное бюро? Почему
телефонистки вашего коммутатора разговаривают грубо? Наведите порядок и
доложите. Желаю вам спокойной ночи.
В результатах можно было не сомневаться.
Я удивился широте познаний и интересов Сталина. Сегодня, например, заслушивался
вопрос о снабжении продовольствием Дальстроя, осваивавшего Магаданскую область,
золото Колымы. Сталин говорил о том, сколько стоит перевозка пуда хлеба морем
через Владивосток, во что обходится доставка килограмма моркови или яблок.
Называл фамилии агрономов, которые выращивают в условиях Колымы (в совхозах
НКВД) лук, картошку, карликовые огурцы. Указывал на резервы оленеводства и
рыболовства, на возможность создания птице- и свиноферм. Такое впечатление, что
он всю свою жизнь занимался лишь зтим делом. На столе в его кабинете я видел
подшивку тоненького журнала, издававшегося в Магадане, стопку местных газет,
пачку писем с Колымы.
На следующий день Иосиф Виссарионович столь же обоснованно, аргументированно
говорил об Артеке, о необходимости превратить его в интернациональный пионерский
лагерь. Еще заседание: он ставит на обсуждение вопрос о строительстве новых
сахарных заводов на Украине. Об укреплении южной границы. И так далее, и тому
подобное. Я не намереваюсь рассказывать об этой, достаточно известной стороне
деятельности Иосифа Виссарионовича. В архивах сохранились, наверное,
соответствующие протоколы, решения. Добросовестный исследователь может найти и
использовать их. А мой долг - говорить о том, что не отражено в бумагах, что
забывается или уже забыто: о той подводной части айсберга, о той стороне жизни
Иосифа Виссарионовича, которая была скрыта для посторонних, о которой зачастую
даже не знали близкие к нему люди.
Еще раз хочу повторить: он был великолепный труженик, он работал на износ.
Работал и днем, и ночью. По какому-то делу он пригласил меня в полдень. Я
поразился, увидев его. Бледное, испитое лицо, словно неподвижная маска:
одутловатые щеки, опухшие глаза. Иосиф Виссарионович стоял у окна какой-то
кособокий, изломанный, несчастный. Каждый человек в минуты усталости, духовного
упадка может выглядеть очень скверно. А Сталин выглядел так не минутами, а
часами и днями. Я тогда подумал мимолетно, что его надобно одеть в жесткий,
подтягивающий, выпрямляющий военный мундир. А вслух сказал:
- Прошу подойти к зеркалу.
Он послушно подошел. Диковато, удивленно разглядывал себя. Провел пальцем по
щеке, а в глазах было удивление: неужели это он?
- На кого вы похожи? - укоризненно произнес я.
- На ночное страшилище?! - усмехнулся он. - На бледного вурдалака?
- Ответы оставьте при себе, Иосиф Виссарионович. Вам нужен немедленный отдых. По
праву старого друга беру командование. Все в сторону! Едем за город. Там скучает
моя дочка. Едем немедленно.
Сталин молча, удрученно последовав за мной.
Чудесно провели мы день в лесу за Калчугой. Собирали землянику. Очень много было
черники. Попадались какие-то ни ему, ни мне неизвестные грибы. Иосиф
Виссарионович обнаружил возле дороги высокий удивительный боровик и минут пять
любовался, сидя возле него на траве, пока не надоели комары. На краю леса,
откуда открывался вид на Знаменское, мы подремали в стогу свежего сена. Потом
прошли до Москва-реки, поднялись на Катину гору, не спеша вернулись по вечернему
лесу домой. Поужинали с сухим вином. В двадцать три Иосиф Виссарионович лег
спать и - чудо! - отдыхал до одиннадцати часов утра. Такого еще не бывало. Он
ограничивался обычно шестью часами.
Каким бодрым, веселым, полным сил и юмора был он на следующий день! И как я
жалел, что нет у него любимой и любящей женщины, способной установить нормальный
режим, сберегающий его здоровье, сохраняющий его психику!
В повседневной работе Иосифа Виссарионовича мне хочется отметить две
особенности. Это, как я уже говорил, тщательная, всесторонняя подготовка к
любому вопросу. Он чувствовал себя хозяином всей страны, опасался чего-либо не
учесть, пропустить, ошибиться. Уж если речь шла об освоении Северного морского
пути, то Сталин знал не только историю этой великой эпопеи, ему известны были
все основные экспедиции, все полярные станции, фамилии многих радистов,
летчиков, капитанов и штурманов северных судов. Он держал в памяти технические
данные ледоколов, количество потребных грузов, горючего... Я часто жалел, что по
всем другим вопросам у него нет такого надежного, абсолютно доверенного
советника, такого специалиста, каким был я в военных делах. Я разгружал в этой
важнейшей работе его память, снимал напряженность. Но если у него появился бы
еще один такой же доверительный тайный советник, я бы, вероятно, не смог
справиться со своей ревностью. Вообще-то я знал, что Сталин советуется по многим
другим вопросам с различными людьми. Но с тем, что было особенно дорого и важно
ему, что не должно было получить огласки, он обращался только ко мне. И я ценил
это превыше всего.
Так вот. Сам, в общем-то, дилетант (никто не может охватить все), Иосиф
Виссарионович терпеть не мог дилетантизма у специалистов. Уж если ты обязан
знать свое дело, так знай его досконально. Если Сталин видел, что специалист не
готов давать четкие и ясные ответы - горе такому верхогляду, как бывало при
Петре Первом. Никакие помощники, замы, референты не способны были помочь такому
руководителю. Не знаешь, не можешь - катись ко всем чертям! На Колыму, пустую
породу снимать с золотоносных жил! Вот поэтому и ответственность во всех пиниях
была высокая, и государственный аппарат работал четко, без сбоев. Надо сделать -
будет выполнено в лучшем виде, вот и весь разговор. Когда и как - категорически
третьестепенные.
Сталин охотно выслушивал мнение знающих специалистов, даже если оно не совпадало
с его мнением, с его замыслами. Взвешивал шансы за и против, исследовал, изучал
ситуацию с разных точек зрения. Учитывая при этом, что выгодно ему, а что не
надобно. Потом выносил решение, которое являлось категорическим, окончательным,
хотя, может, и не всегда правильным. Но кто способен сказать, какое решение
верное, а какое ошибочное, пока не пройдет много лет, пока не восторжествует
объективная истина? Хуже нет, если решения и постановления, даже самые
правильные, не осуществляются или осуществляются наполовину. Это разлагает всех,
и народ, и исполнителей законных решений, давая возможность сомневаться,
варьировать, делать снисхождения.
Я знал много, очень много людей, занимавших высокие государственные и партийные
должности. Чем они поражали меня? Своей обычностью, заурядностью, даже
ограниченностью. Заурядность - это вообще всемирная болезнь руководящих деятелей
нашего времени. Никто не хочет, чтобы правила яркая личность, все желают, чтобы
у руля находился средний человек, выполняющий задания благоденствующей
группировки, стоящей за его спиной.
Конечно, Иосиф Виссарионович был менее образован, менее интеллигентен, менее
умен и гибок, в хорошем понимании этого слова, чем Ленин, но он, во всяком
случае, не был заурядным, выделялся широтой интересов, эрудицией,
работоспособностью среди других партийных и государственных деятелей. Меня он,
например, просто удивлял иногда совершенно неожиданными вопросами и поручениями.
В июле тридцатого года пригласил к себе:
- Николай Алексеевич, выезжайте завтра в Воронеж. Там намечено провести первое
десантирование наших парашютистов. Будут сброшены двенадцать человек и упаковки
с вооружением, вплоть до ручных пулеметов.
- Я не очень разбираюсь в том, что связано с авиацией.
- И я не специалист по воздухоплаванию, - сказал Сталин. - А это значит, что мы
с вами смотрим и воспринимаем одинаково. У авиации большое будущее, Николай
Алексеевич, особенно в военном деле. Обратите там внимание на конструкцию
парашюта. Он должен быть прост, доступен для массового использования и надежен.
Подумайте о возможных действиях парашютистов в тылу противника.
Пришлось ехать. В подобных случаях, в зависимости от обстоятельств, я был либо в
составе комиссии, либо рядовым членом инспектирующей группы - кем угодно, только
не посланцем Сталина. Мне надлежало видеть и знать не парадную, показную, а
реальную, будничную сторону дел. Иосифа Виссарионовича интересовало это, а не
торжественный отчет, материал для газет.
Испытания под Воронежем прошли нормально. Погода стояла ясная, безветренная.
Одна группа десантников выбросилась с высоты триста метров, другая - пятьсот.
Все были вооружены наганами. Затем с трех самолетов сбросили на парашютах груз,
бойцы разобрали карабины, гранаты, пулеметы, патроны. На мой взгляд, все
делалось быстро, организованно. Только пулеметы были облегченные, старой
системы, которые использовались в кавалерии. Требовалось увеличить огневую мощь
десантников, ведь им предстояло действовать изолированно, без поддержки соседей.
Об этом я и доложил Иосифу Виссарионовичу в присутствии Наркома обороны
Ворошилова. Должен заметить, что Климент Ефремович без всякого энтузиазма
отнесся к новшеству. Однако 24 октября того же года Реввоенсовет страны, по
предложению Сталина, разослал на места приказ о развитии воздушно-десантного
дела. И оно развивалось. У нас и в Германии, может быть, даже чрезмерно. Почему
я так говорю? Слишком уязвимы парашютисты при массовой переброске и высадке,
если речь идет о сильном неприятеле, имеющем противовоздушную оборону -
истребительную авиацию и зенитную артиллерию. Практика в общем-то подтвердила
это. В мае 1941 года немцы при высадке десанта на остров Крит потеряли столько
парашютистов, что сочли проведение подобных операций нецелесообразным и больше
не прибегали к ним. И наши десантники, высаживавшиеся в начале 1942 года под
Вязьмой, тоже понесли очень большие потери, хотя польза была несомненная. Я уже
тогда, при зарождении воздушно-десантных войск, считал, что они - войска не
массовые, а отборные, элитные, предназначенные для выполнения особых задач в
тылу врага: для диверсий, для захвата и удержания плацдармов...
Еще об особых поручениях. Год 1933-й. Иосиф Виссарионович, пригласив меня,
поздоровался и указал на кресло, а сам продолжал телефонный разговор с
Ленинградом, сделав жест: "слушайте". Скоро я уяснил суть. В кругах
белоэмигрантов за рубежом, особенно в Польше, распространялись слухи о том, что
в Ленинграде, в склепе Казанского собора, погребен лишь бальзамированный труп
фельдмаршала Кутузова, а сердце его, дескать, осталось в Бунцлау (по-польски -
Болеславец), где замечательный полководец скончался и где родственники поставили
ему памятник. Теперь в западной печати замелькали снимки этого памятника с
подписями: "Здесь лежит сердце Кутузова", "Сердцу патриота не место в Совдепии"
и тому подобные пропагандистские мерзости. Иосиф Виссарионович посоветовал
Кирову создать авторитетную комиссию во главе с известным ученым В. Г. БогоразТаном,
вскрыть склеп и выявить истину. Сделать это без огласки. Важно иметь
точные, неопровержимые данные.
Я не входил в состав комиссии, но с одним ленинградским чекистом присутствовал
при обследовании саркофага. Вместе с группой ученых (пять-шесть человек) и тремя
рабочими спустились в подвал Казанского собора, в подземелье, где воздух был
сухим, чистым. Совершенно не ощущалось запаха плесени или тлена. Рабочие
разобрали с одной стороны кладку склепа. Посреди его оказался невысокий
постамент, на котором и покоился саркофаг.
Очень осторожно была сдвинута крышка. Два ощущения боролись во мне. Было чудом,
великим счастьем увидеть останки человека, чье имя чтила вся Россия, которого
весь мир знал, как победителя Наполеона. И страшно: а вдруг останки Кутузова за
сто с лишним лет настолько истлели, что рассыплются, обратятся в пыль от нашего
вмешательства?..
Тело, несмотря на бальзамирование, действительно истлело, это был прах,
слежавшийся настолько, что еще сохранил первоначальную форму. Зато
цилиндрический серебряный сосуд в изголовье совершенно не поддался времени,
металл лишь потемнел.
Наверное, это было кощунством: без предварительной подготовки, без дезинфекции
вскрыть сосуд. Но никто из нас не решился бы изъять его из захоронения, отнести
в лабораторию, привлечь к исследованию новых людей - могла нарушиться
секретность. Да и любопытство подталкивало нас. Один из ученых взял сосуд в
руки, с очень большим трудом отвернул крышку. Внутри была прозрачная жидкость, а
в ней - хорошо сохранившееся сердце, почти не потерявшее естественный цвет.
Все по очереди заглянули в сосуд, стараясь не дохнуть туда. Потом завинтили
крышку, опустили сосуд на прежнее место. Рабочие восстановили положение
саркофага, заложили стену склепа.
Акт вскрытия был составлен немедленно и подписан членами комиссии. Было два или
три экземпляра и все с подписями. Один из этих экземпляров я положил на стол
Иосифа Виссарионовича, высказав при этом пожелание не ввязываться в грязную
кампанию, которую подняли наши противники за рубежом. Недостойное это дело -
спекулировать памятью великого полководца. Пошумят и умолкнут. А наши руки
должны быть чистыми.
- Согласен, - сказал Сталин. - Мне это тоже не по душе... Только в случае
крайней необходимости...
Насколько я помню, такой необходимости, к счастью, не возникло, акт о вскрытии
не был обнародован. Если кто знает о нем, то лишь специалисты-историки,
занимающиеся изучением Кутузова.
Это - прошлое. А вот случай с Мамлакат. Помните известную фотографию:
улыбающийся Иосиф Виссарионович, этакий добрый, заботливый папаша, вместе с
круглолицей смуглой девочкой, у которой косички были заплетены по таджикскому
обычаю, на груди - орден Ленина. Всю нашу страну облетел этот снимок. Светлана
Сталина говорила как-то, спустя время, уже будучи студенткой: "Какой он тут
радостный, а со мной ни одного хорошего снимка нет!" Тон был шутливый, но горечь
улавливалась.
Одиннадцать лет было Мамлакат, девочке из многодетной семьи, когда она стала
стахановкой. Школьники ходили собирать хлопок, пионерское звено создали, помогая
взрослым. Детям даже удобнее было собирать: сорта низкорослые, наклоняться не
нужно. Так вот, если дяди и тети брали за день по пятнадцать-двадцать
килограммов, то проворная Мамлакат, приспособившись работать двумя руками,
успевала собирать по восемьдесят килограммов! Люди не верили, приходили
смотреть, из соседних колхозов приезжали, из столицы республики. А она заявила:
буду собирать по сто килограммов в день, и добилась-таки своего, феноменальная
девочка! Слава пришла к ней. А она продолжала наращивать темпы и установила
рекорд, собрав руками за рабочий день триста килограммов хлопка! Ее возили в
Москву, в Ленинград, в Артек, она стала первой в стране пионеркой-орденоносцем!
Все это хорошо, да только отразилось перенапряжение на здоровье девочки. Лучшие
врачи Таджикистана сделали ей операцию. А Иосиф Виссарионович, обеспокоенный
состоянием Мамлакат, попросил меня проследить за дальнейшей жизнью ударницы.
Потом время от времени, даже в военные годы, вспоминал и спрашивал о ней.
Мамлакат училась в лучшем интернате республики, овладевала в институте
иностранными языками. Все у нее шло нормально. А Иосиф Виссарионович уже
незадолго до смерти, перебирая в разговоре события минувших лет,
поинтересовался, чем занимается Мамлакат, вышла ли замуж, есть ли дети.
Я успокоил его.
Были такие вопросы, задавать которые кому-либо, кроме меня, Сталин считал по
каким-то причинам неудобным, может быть - неэтичным. Незадолго до войны он
обратился ко мне:
- Николай Алексеевич, выясните без лишних разговоров, где и кем служил Гитлер в
шестнадцатом году, в ту пору, когда я был мобилизованным ополченцем.
Надо сказать, что наша заграничная разведка тогда работала гораздо лучше
контрразведки, избалованной и расслабленной избиением собственных кадров, не
скрывавшихся и не оказывавших сопротивления. Так что нужные сведения я получил
быстро.
- Австриец Адольф Шикльгрубер-Гитлер не пожелал служить в австрийской армии, в
конце шестнадцатого года поступил добровольцем в 16-й пехотный полк 6-й
Баварской дивизии, которая размещалась в западных районах Германии и в восточных
районах Франции. Отмечено пристрастие к политическим разговорам и к пиву. По
неподтвержденным данным, в районе дислоцирования остался его ребенок. Позже
Гитлер иметь детей не мог в связи с ранением в мошонку. Кроме того, в
восемнадцатом году он был отравлен французским газом, на некоторое время утратил
зрение...
- Какого пола ребенок? - проявил интерес Сталин.
- Не выяснено.
- Какое звание имел Гитлер?
- Ефрейтор.
- А я был рядовым. Невелика разница, - усмехнулся Иосиф Виссарионович, думавший
о чем-то своем. И вдруг произнес: - Исторические параллели опасны, очень опасны.
Я так и не понял, зачем ему потребовались эти сведения и это сравнение. Ну,
вообще-то, чем больше знаешь, тем лучше.
Примерно в то же время или немного раньше, в тридцать восьмом году, меня срочно
вызвали вечером в Кремль, на квартиру Сталина. Поднялся к нему на второй этаж,
оставив шинель в небольшой, отделанной деревом, прихожей. Он вышел встретить,
пригласил не в кабинет, а в спальню - был нездоров, простужен. Вероятно
...Поділитися у соцмережах
