Жанр: История
Тайный советник вождя - части 1-7.
...а одержит верх.
Пользуясь доверием Иосифа Виссарионовича, Берия действовал решительно и
беспардонно. Вот только один факт. Менее чем за полгода Лаврентий Павлович
сменил первых секретарей в тридцати двух районах Грузии. И знаете, кто стал
первыми секретарями райкомов? Начальники районных отделов НКВД! Это не анекдот,
это - печальная правда.
Расположение Сталина к Лаврентию Павловичу особенно возросло после того, как тот
торжественно преподнес своему покровителю книгу "К вопросу об истории
большевистских организаций Закавказья" с трогательной авторской надписью, хотя,
если разобраться, к авторству Берия имел весьма косвенное отношение. Книгу эту
составил коллектив грузинских историков. Лаврентий Павлович по собственной
инициативе зачитал несколько глав рукописи на партийном активе в Тбилиси, сделав
таким образом заявку на соавторство. Посоветовал историкам больше внимания
уделить Джугашвили-Сталину. А затем и сам приложил руку, приписав Иосифу
Виссарионовичу разнообразные заслуги. После бериевского редактирования
получилось так, что, не будь Иосифа Виссарионовича, и большевистской партии не
было бы в Закавказье, а может, и Октябрьская революция не свершилась бы.
Грузинские историки не могли возразить против такой передержки, некоторые вообще
не узнали о ней: историков одного за другим втихомолку увозили в тюрьму и
расстреливали. Вот и остался Лаврентий Павлович единственным "автором"
вышеназванного опуса. А Иосиф Виссарионович был доволен: его политическая
деятельность на Кавказе была теперь подтверждена солидным наукообразным
исследованием.
Итак, отношение Сталина к Кирову неуклонно и заметно ухудшалось, а к Лаврентию
Павловичу - наоборот. Отразилась на этом и смерть Надежды Сергеевны. Долго и
добросовестно поработав по поручению партии на Кавказе, Сергей Миронович одно
время пользовался особым расположением Сталина. К тому же был своим человеком в
семье Аллилуевых, а затем и в семье Иосифа Виссарионовича и Надежды Сергеевны.
Она и Киров в какой-то мере противостояли влиянию Берии. Но вот не стало Надежды
Сергеевны, и Киров лишился своего главного союзника в борьбе с беспринципным и
коварным противником. Лаврентий Павлович чаще приезжал из Тбилиси в Москву,
подолгу оставался наедине с Иосифом Виссарионовичем, обзавелся в столице
постоянной резиденцией.
Летом 1934 года Сергей Миронович отдыхал вместе с Иосифом Виссарионовичем на
юге, но, по-моему, этот отдых не принес удовлетворения ни тому, ни другому. А
пока два старых товарища, два вожака, пользовавшихся теперь в партии равным
авторитетом, прогуливались по зеленым крымским аллеям, Лаврентий Берия, коему
надлежало обретаться в Грузии, почти безотлучно находился в столице, иногда
ночевал на нашей общей квартире, где по-прежнему хозяйничал Николай Власик,
быстро нашедший общий язык с Берией, относившийся к нему как к непосредственному
начальнику. От Власика мне стало известно, что Берия несколько раз выезжал в
Ленинград, проводя там два-три дня. Обязательно встречался с чекистом М. П.
Фриновским, который возглавлял в северной столице секретную операцию по
вылавливанию террористов, заброшенных якобы из-за кордона "Общерусским воинским
союзом" для ликвидации партийных и советских руководителей. Но либо террористов
не оказалось, либо маскировались они очень умело - никого выловить не удалось.
Однако Фриновский заслужил похвалу: какое-то задание он сумел выполнить. Был
отозван в Москву на более высокую должность.
В декабре было совершено покушение, всколыхнувшее всю страну. Некто Николаев
подошел к Кирову и выстрелил в него без всяких помех, будто и не существовало
никакой охраны. Николаев был задержан и ликвидирован. Были также ликвидированы
все свидетели этого события, все те, кто вел следствие или вообще имел хотя бы
косвенное отношение к убийству Кирова, что-то видел или слышал, о чем-то мог
рассказать. Были решительно обрублены все нити, ведущие к этому делу. Вот и
спорят люди до сих пор: кто, почему и для какой надобности направлял руку
стрелявшего?
Я предупреждал читателей: категорически утверждать буду лишь то, что видел
собственными глазами, что знаю с достоверностью, в чем убежден. Все остальное -
размышления и предположения.
Да, Сталин считал Кирова очень опасным соперником - это с особой остротой
проявилось на XVII съезде партии. Да, Сергей Миронович во многом мешал Иосифу
Виссарионовичу. Хотя бы в уничтожении людей, выступавших против Сталина на
упомянутом съезде. В дальнейшем он мог сделаться непреодолимым препятствием на
пути осуществления тех планов, которые вынашивал Иосиф Виссарионович. Так что со
всех этих точек зрения Сталин был заинтересован, чтобы Сергей Миронович
отправился в то путешествие, из которого не возвращаются. Но логическая связь
между такой заинтересованностью и самим фактом убийства - это еще не
доказательство. А настоящие доказательства были уничтожены настолько продуманно
и многоступенчато, как не уничтожались никогда раньше.
Другой аспект. Кому желательна, важна, просто необходима была смерть Кирова? Все
тому же Берии. Вопрос стоял так: один из них должен уйти. Исчезнуть совсем!
Лаврентий Павлович, рвавшийся к власти, знал, что Киров помешает ему занять
высокий пост, даже если того пожелает Сталин. Принципиальности Кирову не
занимать, а запугать его невозможно. Понимал Берия и то, что в развернувшейся
подспудной борьбе симпатии Сталина на его стороне, молчаливая поддержка
Лаврентию Павловичу обеспечена, особенно в случае удачных действий.
Еще не выздоровевший, не окрепший душевно после смерти жены, обиженный и
озлобленный поведением делегатов XVII съезда, Иосиф Виссарионович, как никогда
раньше, старался выявить и сплотить вокруг себя самых надежных людей, на которых
можно опереться без колебаний. В армии таковыми были Ворошилов, Буденный,
Егоров. В партии - Молотов, Каганович, Жданов, Хрущев, Андреев. В личных делах,
где требовалось исключительное доверие, - я. А в карательных органах, которые
приобретали все большую важность, преданным исполнителем желаний Сталина мог
стать Берия, не опасавшийся замазать себя грязью и кровью хотя бы потому, что и
без этого весь был изгваздан ими.
Я не убежден, что трагическая развязка конфликта между Кировым и Берией
свершилась по инициативе Иосифа Виссарионовича. Кроме всего прочего, Сталин был
слишком осмотрителен и осторожен, чтобы сделать такой шаг. Но жизнь, повторяю,
сложна, зачастую определяющими в ней являются не яркие краски, а полутона,
легкие штрихи. Находясь при Сталине долгие годы, я не помню случая, чтобы он
взял на себя инициативу, распорядившись расправиться с кем-то из бывших
соратников, товарищей. Он мог выругать, раскритиковать человека, мог заявить,
что такой-то "нам больше не нужен". Случалось, что человек после этого исчезал
бесследно, а бывало и так, что после всей критики, после резкой брани, работал и
жил, словно ничего не произошло. Я не способен был уловить той грани, на которой
кончалась у Сталина просто вспышка гнева и за которой вставал безапелляционный
приговор. А вот у Берии был особый нюх, он точно улавливал, когда Иосиф
Виссарионович мысленно выбрасывает кого-то сразу из всех списков. Лаврентий
Павлович в этом не ошибался, во всяком случае не ошибался долго, до последних
лет жизни Сталина. Лишь тогда, совершенно зазнавшись, Берия, как мы увидим,
потерял свое пресловутое чутье.
Мы о многом, да практически обо всем, о самом интимном, беседовали бывало с
Иосифом Виссарионовичем, но никогда не касались в своих разговорах убийства
Кирова. Не желал этого Сталин, хотя я видел, что смерть Сергея Мироновича долго
мучила его. Но почему? Может, жалел старого товарища, соратника? Или совесть не
давала покоя?
Когда пришла весть об убийстве, Иосиф Виссарионович сразу же в специальном
поезде, в сопровождении очень сильной охраны, выехал в Ленинград. Я - при нем. В
одном купе со следователем Львом Шейниным, который стал в будущем довольно
известным писателем. Этакий компанейский, ухватистый, гибкий - способный выявить
и доказать все, что от него требовали. Быстро делал карьеру, проворный...
В нашем вагоне находился и Николай Сергеевич Власик, отвечавший за безопасность
Сталина. Очень был тогда встревожен главный охранник. Судя по его возбуждению,
можно было подумать, что в Питере стреляют подряд во всех руководителей партии.
На вокзале выстроились для встречи местные ответственные работники, весь
руководящий состав Ленинградского ГПУ во главе со своим начальником Филиппом
Медведем. Едва поезд остановился, из вагонов высыпали прибывшие с нами
охранники, молча встали справа и слева от каждого из встречавших, за их спинами.
Медленно, очень медленно спустился на перрон Сталин. Лицо злое, окаменевшее.
Холод был сильный, но Иосиф Виссарионович, казалось, не чувствовал этого, не
натянул даже кожаные перчатки, нес их в правой приподнятой руке.
Сталин делал шаг за шагом, и мертвая, давящая тишина густела вокруг. Напряжение
возросло настолько, что у меня дыхание перехватило.
Остановившись возле Медведя, Сталин резко хлестнул его перчатками по лицу. Раз и
другой. Два шлепка. Испуганный, приглушенный выкрик. И в это же мгновение
охранники обезоружили всех встречавших и, подталкивая, повели куда-то. Все это
без голосов, без сопротивления, как в кошмарном сне.
Безусловно, сия акция, сия сцена были продуманы и подготовлены заранее. Пощечины
Сталина - не мгновенная вспышка гнева. Он ударил Медведя так, чтобы видели
присутствующие, чтобы об этом знали историки. Продемонстрировал свое отношение.
С вокзала поехали в больницу, в прозекторское отделение, где уже произведено
было вскрытие Кирова. Увидели собственными глазами, что он мертв. Там же
находилась жена Кирова Мария Львовна Маркус со своей сестрой. Сталин выразил им
соболезнование. Затем Иосиф Виссарионович довольно долго разговаривал с врачом -
хирургом Юлианом Юстиновичем Джанелидзе, который появился возле Сергея
Мироновича через несколько минут после покушения и вместе с профессором хирургом
Василием Ивановичем Добротворским составлял акт о смерти Сергея Мироновича.
Обычно Сталин никогда не говорил по-грузински в присутствии посторонних, но на
этот раз изменил своему правилу, хотя Джанелидзе хорошо знал русский язык.
Вероятно, были какие-то важные обстоятельства... [Вероятно, Н. А. Лукашова
подвела память. Думаю, имеется в виду Юстин Юлианович (Иустин Ивлианович)
Джанелидзе (1883-1950 гг.) С 1939 года главный хирург Военно-Морского флота, к
концу жизни генерал-лейтенант медицинской службы, член президиума АМН СССР,
лауреат Сталинской премии и т. д. (Примеч. автора)]
Начальник Ленинградского ГПУ Филипп Медведь не был сразу отстранен от
обязанностей, некоторое время он еще оставался на посту вместе со своим
помощником И. В. Запорожцем. Этого помощника незадолго до покушения направил в
Ленинград лично Ягода. Последний раз я видел Медведя в Смольном, в кабинете
Кирова, когда он, Ягода, Молотов, Ворошилов и Жданов, в присутствии Сталина,
допрашивали Леонида Васильевича Николаева, который стрелял в спину Сергея
Мироновича. Убийца показался мне безвольным, жалким человечком, а не твердым,
решительным террористом, убежденным в своей правоте. Какая там убежденность:
Николаев бился в истерике на полу. Он даже не узнал Сталина, не понял, кто перед
ним. Кричал что-то несвязное, можно было разобрать только одну повторявшуюся
фразу: "Что я наделал! Что я наделал!" Допрос пришлось прекратить. Николаева
увели, точнее - вытащили под руки.
В отличие от Николаева, его жена Мильда Драуле держалась спокойно, ссылаясь на
то, что ничего не знает. Говорили мы и с другими свидетелями. Меня
заинтересовали некоторые факты, не получившие впоследствии огласки. Например,
когда второй секретарь Ленинградского обкома партии М. С. Чудов по кремлевской
"вертушке" связался с ЦК ВКП(б), чтобы сообщить о покушении на Кирова, у
телефона оказался почему-то Л. М. Каганович - первый секретарь Московского
областного и городского комитета партии. Он спокойно выслушал известие, сказал,
что разыщет Сталина, и повесил трубку. А Иосиф Виссарионович позвонил в
Ленинград минут через десять.
Еще странность: все товарищи, переносившие Кирова из коридора, с места
покушения, а кабинет, единодушно утверждали, что первым на место происшествия
прибыл профессор-кардиолог Георгий Федорович Ланг, пытался оказать Кирову
помощь. Однако фамилия профессора не была даже упомянута в официальном
документе. Так что же, находился он возле Кирова или нет?
Кто-то, кажется Ворошилов, предложил вызвать Людмилу Шапошникову - любовницу
Сергея Мироновича. Мне доводилось видеть ее, это была рослая, статная женщина с
роскошными, отливающими золотом, волосами, с характером решительным и твердым.
Киров боготворил ее и, вероятно, рассказывал многое. Она могла бы пролить какойто
свет на события. Однако Сталин, подумав, сказал:
- Мы не должны рыться в постельном белье. Если нужно, Шапошниковой займется
Ягода. А мы не будем рыться в постельном белье.
Вслед за Николаевым и Драуле комиссия намеревалась допросить Борисова,
охранявшего в трагический час Сергея Мироновича, но почему-то отставшего в самый
ответственный момент. Члены Политбюро ждали десять, пятнадцать минут - Борисова
не было. Иосиф Виссарионович наливался свинцовым спокойствием, не предвещавшим
ничего хорошего. Ягода нервничал, суетился, у него подергивалась левая щека:
этакий, растерянный местечковый провизор.
В комнату вошел, а вернее ворвался Власик с выпученными глазами, с прилипшей к
потному лбу челкой. Что-то быстро, горячо шептал на ухо Сталину - Иосиф
Виссарионович, обладавший острым слухом, даже отстранился. Затем, подавив своим
тяжелым сардоническим взглядом вопрошающие взгляды присутствовавших, произнес:
- И этого сделать не сумели... Свидетель Борисов, которого везли к нам, только
что попал в автомобильную катастрофу, на углу улицы Воинова. Он почему-то
вывалился из машины и почему-то разбился насмерть... Борисов погиб и не сможет
дать нам показаний. Товарищ Власик говорит, что обстановка в Ленинграде
неблагоприятная во всех отношениях. Опасная обстановка. Местное руководство не
может или не хочет принять соответствующие меры, - ударил он взглядом Медведя. -
Придется поручить другим товарищам навести здесь порядок.
Вот и все. Члены Политбюро отбыли в Москву: их безопасность в северной столице
не была, якобы, гарантирована. Все сотрудники ленинградского ГПУ были отстранены
от "дела Кирова". Следствие возглавил вызванный из Москвы заместитель начальника
ГПУ СССР С. А. Агранов. Ему активно и охотно помогал мой знакомый Лев Шейнин.
Совместными усилиями они быстро добились от Николаева "признания" в том, что он
являлся участником подпольной антисоветской, троцкистско-зиновьевской группы:
эта группа поручила ему убить Кирова в отместку за разгром зиновьевской
оппозиции... Считаю нужным отметить, что физические воздействия на арестованных
тогда еще не применялись.
Потом были разные другие признания. Мутная, в общем, история. Медведь давал одни
показания, Запорожец - другие. Ягода (после ареста) - третьи, его личный
секретарь П. П. Буланов - четвертые. Темная вода...
Убийство Кирова послужило сигналом к началу "большого террора" 1935-1940 годов.
Это общеизвестно. Я же хочу направить луч света на С. А. Агранова. И вот почему.
Сам по себе он ничего особенного не представляет, фигура скользкая, ныне почти
совсем затерявшаяся в дебрях истории. Но ведь это, повторяю, он, начиная с 3
декабря 1934 года возглавлял следствие по убийству Кирова. Как вел, в чьих
интересах - это другой вопрос. Факт тот, что Агранов доподлинно знал, как и что
произошло, он располагал всеми материалами. Даже спекулировал на этом, набивая
себе цену.
Агранов-бывший эсер. С 1915 года - в партии большевиков. С 1919 по 1921 год ни
много, ни мало - секретарь Совнаркома. Затем, вплоть до 1937 года, занимал
ответственные должности в системе ГПУ - НКВД. Оставаясь в глухой тени, готовил и
проводил такие операции, которые не должны были получать никакой огласки. Он
знал слишком много и догадывался, что рано или поздно его уберут те, для которых
подобные знания опасны. Агранов прятал в тайниках материалы, которые, как он
считал, помогли бы ему в нужный момент поторговаться за свою жизнь.
Когда Агранов стал лишним и опасным в сложной игре, его исключили из партии "за
систематическое нарушение социалистической законности", - какая, великолепная
формулировка, не правда ли?! И, естественно, расстреляли.
Тайники Агранова были вскрыты агентами Берии. За исключением одного, самого
важного - тайник с документами об убийстве Кирова так и не был обнаружен.
Остались только вторичные бумаги. А где основные? Этот вопрос постоянно мучил
Лаврентия Павловича, не давал покоя Сталину. Вдруг - всплывет нежелательное?!
Этим, частично, и объясняется их постоянное, неослабевающее желание искоренить
всех, кто хоть что-то знал о смерти Сергея Мироновича, стремление найти,
разыскать исчезнувшие документы. Поторопились они с Аграновым. А бумаги так и не
были найдены. Может, погибли во время войны, может, лежат себе-полеживают до сих
пор.
4
Из Грузии поступило сообщение о том, что старая мать Иосифа Виссарионовича
слабеет с каждым часом и хочет попрощаться с сыном, со всей родней. Сталин
виделся с матерью очень редко (переезжать в Москву она отказалась), но относился
к ней с глубокой почтительностью - это была последняя ниточка, связывавшая его с
детством, с далеким прошлым. Про сапожника Виссариона Джугашвили, погибшего от
ножа в пьяной драке, он никогда не вспоминал, по крайней мере вслух, никогда не
называл его отцом, хотя вообще-то у грузин очень развита уважительность к
старшим, а к старшим родственникам - особенно.
Весть была невеселая, но я обрадовался ей, надеясь использовать как предлог для
того, чтобы оторвать Сталина от напряженной работы: ему требовался отдых,
требовалась смена обстановки, новые впечатления. Иосиф Виссарионович буквально
ходил по краю пропасти, рискуя сорваться в темную пучину психического
расстройства. Нервное переутомление, несколько сильнейших неприятных потрясений
и беспрерывный труд доконали его. Днем - оперативные дела, совещания, заседания,
встречи, беседы, а вечером, ночью - обдумывание, писание статей, выступлений.
Спал он мало, не соблюдая режим. Ложился то в два, то в три, то в четыре часа,
иногда даже в шесть, а в одиннадцать, во всяком случае к полудню, вновь был на
ногах. Время от времени появлялся вдруг не свойственный ему алчный аппетит, в
такие периоды он много ел. Даже специально сшитый китель не мог скрыть
выступавший живот.
Когда-то в детстве, играя со сверстниками, Иосиф сильно разбил руку. Она
воспалилась. Местная знахарка долго лечила какими-то мазями. Помогло. Однако
рука плохо сгибалась и разгибалась в локте. Когда я познакомился со Сталиным,
сие не очень бросалось в глаза. Но со временем рука становилась все менее
подвижной, была чуть согнута. Это раздражало его.
Стареть начал Иосиф Виссарионович. Заметно поседели и поредели волосы,
углубились морщины, одрябли веки. Словно бы усохли, осели десны. Наступил тот
возраст, когда организм мужчины претерпевает необратимые изменения, нарушаются
некоторые функции, что влечет за собой ряд последствий. Полуболезненное
состояние и сознание постепенного угасания делают людей вспыльчивыми,
капризными. У Сталина и раньше проявлялись эти качества, а теперь - возросли.
Очень нужно было дать ему разрядку. Он и сам понимал, что это необходимо и,
когда появился веский предлог, не стал возражать, принялся собираться в дорогу.
Глубокой ночью к пустынному перрону Курского вокзала подошел короткий спецсостав
из вагонов международного класса. Эти деревянные, коричневые с красноватым
оттенком вагоны в большом количестве выпускались еще до мировой войны, до
четырнадцатого года, и, по-моему, ничего лучшего вагоностроители не достигли до
сей поры. У них был мягкий, бесшумный ход. Над ступеньками подножек -
аркообразная крыша. Медные, как на кораблях, поручни. Внутри отделаны красным
деревом, на полах - ковры. Оборудованы были эти вагоны в соответствии с тем, для
чего или для кого предназначались. У Сталина - большой салон для совещаний,
кабинет, спальня с туалетной комнатой, в которой можно было принять горячую
ванну. А вагон, в котором ехал я, состоял из просторных одно- и двухместных
купе. Между каждой парой купе - туалет со всеми удобствами, но без ванны. Очень
хорошо было жить и работать в таких вагонах, особенно, если поездка затягивалась
надолго. На любой станции, в любом городе можно было сразу подключиться к
телефонной и электросетям, к железнодорожному телеграфу.
Во время Великой Отечественной войны в таких вагонах часто размещались крупные
штабы, вплоть до фронтовых. Многие вагоны были брошены при отступлении или
разбиты бомбами. Уцелели лишь несколько десятков. Но и после войны эти ветераны
долго еще несли свою службу, удивляя выносливостью и радуя комфортом. Во всяком
случае, Иосиф Виссарионович, начиная с тридцатых годов, ездил только в таких
вагонах.
Наш спецсостав шел к югу на невысокой скорости, без спешки. Днем остановки были
редкими и короткими, только для смены паровоза. Но с наступлением темноты,
особенно после полуночи, поезд задерживался на каждой крупной станции. Иосиф
Виссарионович выходил гулять обычно со мной. Разумеется, перрон в такие минуты
был совершенно безлюден, даже охранники, оцепившие его, умело маскировались,
поэтому прогуливаться было приятно. Мы с Иосифом Виссарионовичем каждый раз
вспоминали, как и что было у нас тут во время гражданской войны, особенно когда
гнали Деникина. А если Сталину случалось бывать на какой-то станции без меня, он
подробно и охотно рассказывал, что делал здесь. Я радовался: поездка, хоть и
очень затягивавшаяся, уже приносила пользу его здоровью.
Вообще говоря, Иосиф Виссарионович не очень-то стремился на Кавказ, с большим
удовольствием отдыхал в Крыму или в центральной полосе России; на одной из своих
дач. Его раздражало навязчивое внимание земляков, помпезность встреч, бурное
проявление эмоций. Не любил он пылких речей, шумных застолий, когда все взгляды
сосредоточивались на нем. Поэтому, если и бывал на Кавказе, то лишь в совершенно
изолированных местах, чаще всего на берегу моря. В Тифлис, а уж тем более на
родину, в село Диди-Лило и в Гори, его совершенно не тянуло. Но в тот раз мы
побывали там.
Захудалый домишко сапожника Джугашвили был заботами Берии окружен роскошным
мраморным павильоном, дабы "сохранить первую обитель великого вождя на вечные
времена", - как выразился сам Лаврентий Павлович. По этому поводу Сталин ничего
не сказал, но молчание его можно было воспринимать как одобрение.
Стараниями все того же предусмотрительного Берии мать Иосифа Виссарионовича
занимала в Тбилиси бывший губернаторский дворец с прекрасным большим парком.
Собственно, занимала она лишь одну комнату, да еще в нескольких комнатах
обосновались ее приживалки, такие же древние старухи, все в черном, словно
монахини. Будь они способны играть в прятки, получали бы большое удовольствие от
этой игры в пустынном дворце и в парке. Но им, по-моему, было не очень уютно на
таком просторе, они постоянно держались тесной кучкой. Мать Иосифа
Виссарионовича ничем не выделялась среди них, разве что множеством крупных
веснушек, усыпавших все, что только можно усыпать. Особенно заметны они были на
лице, не по-южному бледном, лишенном загара. Волосы совершенно седые, только
сзади, на шее, сохранили еще рыжеватость: это становилось видно, когда она
снимала черный платок.
В своем строгом наряде, со скромно сложенными на груди руками, бывшая крестьянка
Екатерина Голидзе-Джугашвили выглядела вполне респектабельно. Особенно когда
(очень редко) водружала на нос пенсне. При этом даже некоторую надменность
обретало ее лицо.
По-русски старая женщина не говорила и почти ничего не понимала, поэтому,
вероятно, Василий и Светлана не пользовались ее вниманием, она смотрела на них
равнодушно, а беседовала только с Яковом, который когда-то жил вместе с ней. Ну,
и особенно, конечно, довольна была сыном Иосифом, уважившим ее своим приездом.
Причем мать совершенно не радовалась тому, что он занимает какую-то высокую, не
очень понятную ей, должность. Наоборот, была огорчена тем, что Иосиф надолго
останется в России, и повторяла: "Лучше бы ты возвратился домой и нашел себе
спокойную уважаемую работу..." Растроганный словами матери, Сталин слушал ее с
доброй улыбкой, какой я не видел уже давно. Хотелось надеяться на перемены. Вот
приедет он в Москву совершенно здоровым, кончится темная полоса
подозрительности, метаний.
Может, сказал кто-то старухе, или сама она догадалась, что я особенно близок к
Иосифу Виссарионовичу. Тот же Берия мог сообщить. Так или иначе, но мне передали
ее желание увидеться и поговорить. Я охотно согласился и пошел за позвавшей меня
женщиной, столь же сухой и аскетичной, как и другие дворцовые старухи, но более
быстрой, с резкими движениями. Она достаточно хорошо изъяснялась по-русски.
Мать Сталина начала расспрашивать, как живет ее сын, кто о нем заботится, чем и
когда кормит, кто стелет постель, стирает белье, ухаживает при болезни. Я
объяснил, упомянув при этом Валентину Истомину, появившуюся в квартире Иосифа
Виссарионовича вскоре после кончины Надежды Сергеевны.
- Она красивая? - спросила старуха.
- Она очень мила, приятна, обходительна.
- Эта женщина любит Иосифа?
- Не знаю, - пожал я плечами. - Она ведет все хозяйство.
Старуха помолчала, потом произнесла со вздохом:
- Передай ей мою просьбу. Пусть она заботится о моем сыне как мать и жена.
Больше некому о нем заботиться. Дети Иосифа живут для себя, а я скоро умру.
Скажи ей, что я буду молиться за нее и здесь, и на том свете...
- Хорошо, передам все слово в слово.
- И о тебе тоже буду молиться, - продолжала она. - Вижу, что ты любишь Иосифа, и
буду просить Господа нашего, чтобы он дал тебе здоровья и счастья.
Я поклонился ей.
На следующий де
...Поділитися у соцмережах
