Жанр: История
Тайный советник вождя - части 1-7.
...ровень равен двум единицам, в Узбекистане, Таджикистане, Туркмении,
Киргизии - двум с половиной-трем единицам, а в приморских районах Грузии и
Азербайджана этот уровень за счет южных фруктов, теплого моря и северных
курортников достигает четырех единиц. Со всеми, как говорится, вытекающими
последствиями.
Для сравнения приведу еще одну цифру: в 1925-1929 годах Туркмения удовлетворяла
сама лишь одну десятую часть своих экономических потребностей. Девять десятых
необходимого для этой республики завозилось из центральных областей. Так был
заложен фундамент благосостояния.
Ничего не скажешь: щедро и с лихвой "расплатились" трудящиеся России за долги,
которых никогда не делали, за политику царского правительства, к которой не
имели никакого отношения, за непомерно раздутые легенды об угнетении
национальных меньшинств. Лишь спустя много лет спохватились: засыхает ствол,
гибнет, пропадает наше Нечерноземье!
14
После смерти моей жены Кати я на некоторое время особенно сблизился с семьей
Иосифа Виссарионовича. Кормилица и няня маленькой Светланы,. деревенская женщина
с щедрым сердцем, уроженка рязанских краев Шура Бычкова очень помогла мне в
самом начале пестовать дочку. Надежда Сергеевна постаралась, нашла степенную,
образованную, а главное - заботливую воспитательницу, жившую прежде в хорошем
дворянском доме, а после революции пробавлявшуюся случайными уроками музыки и
французского языка. Она была довольна, что обрела тихую пристань и вскоре очень
привыкла, привязалась к моей дочке. Я радовался тому, что это чувство оказалось
у них взаимным.
Все тихо и мирно было в семье Сталина в ту пору; с конца двадцать шестого по
двадцать восьмой год. Бегал и шалил шустрый, разбалованный Вася. Редко
поднимался на второй этаж Яков, проводивший свободное время в своей келье:
единоборствовал с боксерской грушей, вырабатывая упорство и силу, либо сражался
за шахматной доской с сыновьями Михаила Ивановича Калинина Сашей и Валерианом,
жившими по соседству.
Новый семейный росток, любимица отца и матери, рыжеватая улыбчивая Светлана,
начавшая ходить и лепетать, сблизила своих родителей, сгладила противоречия. Это
был период, когда Надежда Сергеевна смогла подавить в себе метания и поиски,
стремление к какой-то самостоятельности. С другой стороны, она или успешно
боролась со своим чрезмерным темпераментом, или нашла возможность, удачно
скрываемую, удовлетворять свои потребности, избавляясь тем самым от невроза. Во
всяком случае, Иосиф Виссарионович, обретя крепкий тыл, заметно взбодрился, чаще
шутил и вообще выглядел человеком совершенно нормальным, даже добродушным и
чутким. Это, в свою очередь, отражалось на деятельности партии, государственных
учреждений, на всей жизни страны. Люди повсюду начали оправляться, приходить в
себя после долгих войн, переворотов, терроров, угроз, смертей, грабежей.
Ощущался какой-то стабильный порядок, какая-то законность. Торговля росла, везде
появлялись продукты.
Упаси бог, я не связываю все напрямик с положением в семье Сталина. Нет, время
наступило такое; затишье после шквала. Но в стране, где все нити власти
сосредоточены в руках одного человека с крутым характером, физическое и
психическое состояние этого человека, колебания его настроения тоже имеют
существенное значение.
А между тем в семье Сталина назревал новый кризис, хотя Иосиф Виссарионович не
догадывался об этом. Правда, он злился и хмурился порой, если в Москву из
Ленинграда приезжал знакомый Нади, с которым она когда-то училась, дружила в
ранней молодости. Иосифу Виссарионовичу неприятны были их встречи, он считал,
что Надежда слишком откровенна с этим посторонним человеком и слишком уж весела
с ним.
Одно время к ним на квартиру часто захаживал сосед - Серго Орджоникидзе, и
Сталин вроде бы даже ревновал его. Но все это было мимолетно и полушутливо. И
гром грянул не из новой тучи, а все из того же облака.
Днем Шура Бычкова ушла, как обычно, гулять с детьми, но что-то случилось у Васи:
пуговица оторвалась или подтяжка, и они возвратились в неурочное время. Василий
ворвался в комнату матери, няня вошла следом и обнаружила там Надежду Сергеевну
и Якова в положении несколько странном для обычной беседы. Разумеется, нянякормилица
промолчала бы, но Вася проявил столько удивления и любопытства, что
было ясно: на его роток никакими силами не накинешь платок. И Надежда Сергеевна,
со свойственной ей решительностью, дождалась поздно вечером мужа и сама начала
разговор. Может, хотела представить картину в более-менее приемлемом свете. Но
это - мое предположение. Знаю лишь, что объяснение было бурным. Удар оказался
неожиданным для Иосифа Виссарионовича и поэтому особенно болезненным. Он,
конечно, отпускал ядовитые насмешки, говорил резко и грубо, чем подлил масла в
огонь.
Вспыхнула и выплеснулась у Надежды Сергеевны злость к человеку, которого
перестала любить и терпела возле себя лишь ради детей. Под горячую руку
наговорила она Иосифу Виссарионовичу много такого, что трудно простить, а тем
более забыть. Ей, может, даже легче стало после подобного откровения. А Сталину
было очень горько, очень плохо. Но самым страдающим, самым уязвленным в этой
истории оказался невезучий Яков Джугашвили. То дорогое и нежное, что было в нем,
теперь выставлялось напоказ, на укор и насмешку людям грубым и черствым. И вину
свою, конечно, чувствовал он перед отцом, перед Надеждой Сергеевной, перед
всеми. В такой тупик загнал себя Яков своими мыслями, переживаниями и
раскаянием, что выход оставался только один. Думал он, что нажатием курка
принесет облегчение себе и всем, да еще и пожалеют его. Простодушный идеалист не
способен был взять в толк, что Сталина, кроме личных неприятностей, беспокоила
еще внешняя сторона этого дела. Если скандал получит огласку, обретут козырь в
борьбе за власть политические противники. Всеми силами стараясь замять,
заглушить конфликт, даже на людях хотел появиться с Надеждой Сергеевной, чтобы
продемонстрировать благополучие, а Якова черт подтолкнул взяться за револьвер.
Рука у юноши тряслась, с оружием обращаться он не умел и, думаю, впал в
обморочное состояние раньше, чем грянул выстрел. Метил Яков в сердце, но пуля
лишь пропорола кожу. И радость, и стыд испытал он, очнувшись. Теперь был двойной
позор: подумают люди, что нарочно учинил такую душещипательную мелодраму. Но
стреляться во второй раз было выше его сил. Да и револьвер отобрали, а у кровати
его неотлучно дежурили то родственница Сванидзе, то кто-нибудь из Енукидзе, то
Зинаида Гавриловна Орджоникидзе.
Вечером Иосиф Виссарионович пригласил меня поехать с ним: тягостно ему было
возвращаться домой. Я трясся рядом со Сталиным в машине, с ненавистью думая о
том, сколько сил и здоровья отнимают у него многочисленные милые родственники -
пропади они пропадом вместе со своей мелкотравчатой возней и бессмысленными
переживаниями!
Машина остановилась. Иосиф Виссарионович вышел. Потоптавшись, шагнул к двери,
ведущей на первый этаж. В комнате Якова мы появились неожиданно, без стука.
Очередная дежурная - носатая, черная, в черном платке, - молча поднялась со
стула и с видом оскорбленного достоинства проследовала в коридор.
Испуганный Яков, без кровинки в лице, приподнялся на кровати, заискивающе глядя
на отца. Иосиф Виссарионович при посторонних никогда не говорил по-грузински, но
тут случай был особый, как можно больней хотел хлестнуть сына. Бросил
презрительно:
- Какой ты мужчина! Даже выстрелить не мог как следует!
Повернулся на каблуках и вышел стремительно!
После этого прискорбного случая Иосиф Виссарионович и Надежда Сергеевна
продолжали жить вместе, соблюдая внешние формы супружества, но вряд ли можно
было назвать их мужем и женой. Несли, как могли, свой семейный крест. Яков
вскоре уехал в Ленинград. К Василию мать и отец относились одинаково прохладно.
Если что и было у них общего, так это привязанность к подраставшей Светлане.
Для Иосифа Виссарионовича столь нелепая семейная обстановка обернулась
периодическими обострениями его душевной болезни. Надежде Сергеевне тоже было
несладко. Металась, ища свое место под солнцем, стараясь занять себя работой,
учебой. Редкие тайные встречи с мужчиной не удовлетворяли, а только пугали ее.
Прогрессировало расстройство нервной системы.
В те годы сложилось правило, которого Иосиф Виссарионович неуклонно
придерживался до последних своих дней: он старался сам читать письма и
телеграммы с жалобами, просьбами, предложениями, поступающими в его адрес. Не в
ЦК, а лично ему. Редко кто из высокопоставленных лиц делает это, ссылаясь на
недостаток времени. А он не ссылался.
Сперва почта была невелика, но поток писем рос быстро, справиться с таким
наплывом одному не было никакой возможности, сотрудники направляли письма в
соответствующие организации, отбирая для Сталина самые важные, готовя обзор
поступивших писем. Иногда он давал указания отобрать для него корреспонденцию,
поступившую по тому или иному вопросу. А время от времени распоряжался: все, что
поступило сегодня, - на стол. И терпеливо просматривал десятки, может быть, даже
сотни писем. Это помогало ему ощущать пульс событий, понимать настроение людей.
Ну и - контроль за работой сотрудников, отвечающих за почту. Не дай бог, если
попадались жалобы, что на чье-то письмо не ответили или отделались отпиской.
По его поручению я вел корреспонденцию, поступавшую от военнослужащих или
касавшуюся военного ведомства, военной промышленности. А порой он просил
просмотреть почту за весь день.
Вот в моих руках письмо с одного из заводов, работавших на оборону. Человек,
подписавшийся неразборчиво, сообщил, что у них обвинены во вредительстве и
арестованы два старых опытных инженера, что обвинения - сплошная ложь и
подтасовка фактов. Местные руководители прикрывают клеветой собственное
головотяпство, пострадали четные люди, а предприятие скоро без инженеров
останется, кто будет продукцию выпускать? Одними лозунгами оборону не укрепишь.
Я дал это письмо Иосифу Виссарионовичу и, получил его напутствие, сам поехал на
завод, благо он находился поблизости от Москвы. Директором оказался бывший
матрос, балтийский "братишечка", во время гражданской войны "давивший контру"
под Архангельском и в Сибири. Потом кто-то вспомнил, что он был торпедоносцем на
эсминце, следовательно "подкован" в технике. Подучили малость на краткосрочных
курсах и очутился он красным директором на большом и сложном предприятии.
Чувствовал себя здесь очень неважно, так как не разбирался ни в экономике, ни в
организации производства, и сам, честный человек, признавал это.
Мой мандат произвел на него внушительное впечатление. Поговорили без обиняков и
сразу стала ясна картина. Вышел из строя один из трех дорогостоящих станков,
купленных за границей. Золотом было плачено. Работавший на нем молодой парень,
вопреки требованиям инженера, хвастая перед приятелями своей "лихостью",
значительно превысил допустимое число оборотов. Инженер еще раз предупредил, что
станок может не выдержать, но парень "отбрил" специалиста: "Это по вашим
буржуазным нормам не выдержит, а по нашим только давай". Ну и случилось то, что
должно было произойти: пока инженер разыскал начальника цеха, в станке
"полетела" шестерня, еще какие-то детали.
- При чем же тут инженер? - спросил я. - Он может нести ответственность лишь за
то, что не настоял на своем... Есть инструкция о работе на данном станке. Она
висела на стене перед глазами рабочего. Кроме того, этот парень прошел
соответствующее обучение и сдал технический минимум.
- А если инженер по злобе сунул в станок какую-нибудь железку? - отвел взгляд
директор.
- Доказано? Железки нашли?
- Как докажешь: никто ничего не видел. Но рабочий говорит - мог сунуть. Долго
возле станка стоял.
- Что же ему издали, с другого конца цеха надо было парня уговаривать? Да ведь
этот инженер сам станок-то отлаживал... Вы гадаете на кофейной гуще, без всяких
оснований льете грязь на человека, а явный преступник, наглый невежда, вдвое
превысивший число оборотов в станке, ходит по заводу, задрав нос.
- Не привлекать же его к ответственности... - вздохнул директор.
- Обязательно привлечь в назидание другим.
- Да поймите же, дорогой товарищ, инженер тот не наш, а парень всего год из
деревни, активист комсомольской ячейки! Как же я с ним!
- А вы понимаете, что своими действиями дважды и трижды усугубляете ошибку?!
Виновный - не наказан. Безвинный - пострадал. Звание комсомольца запятнано, ваше
имя - тоже. Что теперь думают о вас? Выгораживаете, мол, своих, а беспартийных
топите. Народ видит. Письма вот пишут. А станок стоит, потому что специалист,
способный его наладить, упрятан за решетку.
- Хрен тут поймешь, - выругался бывший матрос. - У меня самого от этой катавасии
голова кругом идет. А сверху звонят - не давай комсомольца в обиду.
Я высказал свое сочувствие директору, оказавшемуся меж двух огней.
Разобраться с другим инженером было еще проще, стоило подойти к делу объективно,
без Предвзятости. По его вине якобы сорвалось выполнение важного заказа, его
участок не выдал своевременно одну из главных деталей. Но почему? Да потому, что
не поступил металл, необходимый для изготовления этой детали, а нарушить
технологию опытный специалист категорически отказался, считая, что надежность
детали значительно уменьшится, будут возможны аварии.
Опять вроде бы все ясно: заказ сорван по вине снабженца, не обеспечившего
доставку требуемого металла. Но снабженец-то свой, выдвиженец из низов,
постоянный оратор на всех собраниях. Поговорив с ним, я убедился: человек
совершенно не разбирается в производстве. Он искренне недоумевал, с чего это
заартачился балда-инженер, какая муха его укусила?
Все это я доложил Иосифу Виссарионовичу, присовокупив, разумеется, свои выводы.
Настоящих инженеров и техников, получивших капитальное образование, имевших
опыт, у нас кот наплакал. Именно они - опора нашего производства, а не те
полуграмотные скороспелки, которых мы готовим теперь в спешном порядке. Не
издеваться надобно над специалистами, не унижать их, а всемерно беречь,
заботиться. Любого балбеса за год можно превратить в хорошего слесаря, а
инженеры выковываются десятилетиями, да и то не из всех. А уж если кто и
вредители, так те, кто ломает станки, а вину сваливает на других, дискредитируя
таким образом партию и комсомол.
- Всех вредителей мы будем карать без пощады. А они у нас есть, - сказал Сталин.
На том заводе, разумеется, порядок был наведен. Инженеров освободили, вернули в
цеха, директора сняли, лихого работничка-парня отдали под суд. Партийным и
комсомольским руководителям тоже было воздано должное. Однако это лишь частный
случай и, как принято говорить, не типичный для того времени. Почта все чаще
приносила письма о вредительстве и вредителях, эти слова упоминались в
разговорах, мелькали на страницах печати. Порой казалось, что врагами наводнена
вся страна. Может, были случаи вредительства или сопротивления скрытых врагов,
то есть такие случаи наверняка даже имели место в период индустриализации и
коллективизации, но от чрезмерной подозрительности во много раз больше
пострадало людей случайных, допустивших самые обычные ошибки, просчеты, без
которых не бывает ни одного дела. А то и ничего не допустивших, ставших козлами
отпущения за чужое неумение, чужие грехи. И, может быть, не желая того, немалую
роль сыграл при этом Иосиф Виссарионович, задавая тон своим стремлением
обязательно найти конкретного виновника, ответчика, не понимая того, что порой
повинны бывают не отдельные люди, а обстоятельства.
Сам очень добросовестный, живущий только ради дела, ради идеи, он не способен
был понять тех, кто работает для личных благ, для денег, квартиры, совершенно не
терпел расхлябанности, лени, равнодушия, отсутствия инициативы, считая все это
чуть ли ни преступлением. Вот твой участок, вот твои обязанности: сделай все
добросовестно и как можно скорее, без ссылок на трудности и объективные причины
- другого подхода для него не существовало.
Иосиф Виссарионович, бесспорно, был несколько прямолинеен. Вот, предположим,
новая стройка. Готов проект, назначены руководители, определено место, выделены
средства, даже специалисты приглашены из-за границы. Так, дорогие товарищи, все
предусмотрено? Ничего не забыли? Тогда приступайте. К такому-то сроку стройка
должна быть завершена. Спросим с вас по всей строгости.
Все вроде бы правильно. А жизнь - гораздо сложней и полна неожиданностей.
Руководители, хорошие организаторы, хорошие знатоки в одной отрасли - ничего не
смыслят в другой, в новой. Оборудование запаздывает. Рабочие, набранные по
деревням, умеют только землю копать, да тяжести таскать, в лучшем случае
плотничать - их надо обучать соответствующим специальностям. А бараки дырявые,
иной раз половина людей простужена, лежит на нарах, особенно, когда свирепствует
грипп. Вокруг голая степь, ни дров, ни угля на зиму. С продуктами перебои. Да
мало ли еще что. И буксует, замедляет темпы важная стройка. А Иосиф
Виссарионович, на стройплощадках сам не бывавший, удивлен и рассержен: в чем же
дело, товарищи? Вам созданы все условия, а вы не справляетесь, срываете план.
Что это? Безответственность? Непонимание партийной линии? Или козни классовых
врагов? Пусть органы разберутся...
Вскрывать настоящие причины трудно, скучно, особенно для молодых, энергичных
людей. Да и знания нужны, чтобы вскрыть-то, дать объективный анализ, наметить
пути к успеху. Гораздо проще и эффективней "разоблачить" вредительское гнездо,
особенно, если там какой никакой пожаришко был или взрыв, хотя бы случайный.
Сразу видны конкретные виновники. А руководителям стройки, если они не попали в
число вредителей, есть на кого свалить неудачи, прикрыть собственное
головотяпство.
Для Иосифа Виссарионовича, считавшего, что классовая борьба не затихает, а
обостряется, что враги разных мастей, как внутренние так и внешние, стараются
сорвать все наши начинания, версия о вредительстве звучала убедительно, вполне
укладывалась в схему, подтверждала его теоретические изыскания. Для местных
руководителей, для неудачливых организаторов производства ссылка на вредителей
стала панацеей от многих бед, удобным громоотводом. Всегда найдется какой-нибудь
подозрительный кулак, нэпман, бывший поп, офицер или чиновник. Для трудящихся -
понятное, убедительное, конкретное объяснение. Если плохо - вот вам вредитель.
Если хорошо - да здравствуем мы!
Лазарь Моисеевич Каганович, занимавший самые высокие партийные и хозяйственные
посты, любил повторять: "Каждая авария на производстве, каждая ошибка и каждое
вредительство имеют свое имя, отчество и фамилию. Виновных - к самой строгой
ответственности!" С этим нельзя не согласиться, но виновных-то надо было искать
без предвзятости, объективно. Да ведь и преступление преступлению рознь. По
глупости, но неумению вывел из строя станок, ну и получи свои пять лет. Но
столько же получал и человек, нанесший стране гораздо больше ущерба,
несоизмеримо больше. Известно, что вывоз сырья за рубеж не выгоден государству,
разорителен для государства. Шли на это, скрепя сердце, чтобы приобрести за
валюту хотя бы те же станки. Но ведь что и как продавать?! Вывоз круглого леса,
например, это прямой ущерб, это явное вредительство! Изготовь из этого леса
пиломатериалы - и получишь в десять раз больше. Работа - элементарная. Но ведь
надо организовать, усилия приложить. А кругляк грузи и гони через границу. Такие
горе-руководители, такие "дельцы", грабившие государство, заслуживают самой
высшей меры наказания, расстрела с конфискацией имущества. Но они получали по
пять-шесть пет, а то и вообще ничего не получали, если считались людьми своими,
надежными - хотя бы в представлении того же Кагановича. Я говорил об этом Иосифу
Виссарионовичу, он разделял мою точку зрения, но решительных действий не
предпринимал. Для него экономика была лишь частью политической борьбы, одним из
рычагов укрепления своей власти.
Еще раз повторяю, враги давали себя знать. То появлялась какая-то Промпартия, то
удалось раскрыть подпольную организацию буржуазных специалистов в Шахтинском
районе Донбасса. Не берусь судить, насколько сплочены и опасны были эти наши
противники, во всяком случае подобные факты имели место, хотя, разумеется, не в
том баснословном количестве, как о них писали и говорили. В раздувание
подозрительности, в "разоблачение" всякого рода вредителей изрядную лепту внесли
деятели литературы и искусства средней руки, создатели произведений того уровня,
который доступен был для самой широкой массы населения, преодолевавшей сложные
барьеры на пути интеллектуального развития. Писать о трудовых буднях нелегко, да
и читать не велика охота. У большинства людей работа однообразна. Ну, какой-то
порыв можно изобразить: трудовой штурм, борьбу со стихийным бедствием, из ряда
вон выходящие случаи. Но на них одних далеко не уедешь. К тому же еще и сюжет
нужен, столкновения, схватки. Интрига, кульминация, развязка. Как тут обойтись
без тайных врагов, без вредителей. Конструкция элементарная. Вчерашний рабочий
или крестьянин-бедняк, прошедший фронтовую закалку, ведет за собой на трудовые
подвиги народную массу. Он - носитель всего передового, хорошего, доброго. А
старый техник или инженер (в деревне бывший богатей) - это ядовитая змея,
затаившаяся и выжидающая момента, когда выгодней укусить. Но бдительные
работники разоблачают этого паразита чуть раньше или чуть позже укуса. Таков
расхожий стандарт (с вариациями) для романов и повестей, для поэм и сценариев.
Только география, колорит был разным. От Амура до Днепра, от хутора до столицы.
Задумывались ли эти культурно-литературные деятели, торжествуя победы над
врагами, какой вред приносят они, сея рознь и настороженность, отвлекая массу
людей от размышлений, от анализа, от поисков правильного пути?!
Программа индустриализации нашей страны, кратко и четко сформулированная Иосифом
Виссарионовичем в шести пунктах, не вызывала у меня никаких сомнений. Все в ней
было обдумано, верно, весомо. Действительно, существо индустриализации состоит
не в простом росте промышленности вообще, а прежде всего в росте ее сердцевины -
машиностроения, ибо только это обеспечит увеличение материальной базы, поставит
нашу страну в независимое от капиталистов положение. Разве не так?
Коренными задачами в борьбе за индустриализацию являются: повышение
производительности труда, снижение себестоимости продукции, борьба за трудовую
дисциплину, режим экономии. Сие тоже бесспорно. Ну и так далее.
Радоваться бы надо такой программе, которая, кстати, предусматривала неуклонное
улучшение материального положения трудящихся. Радоваться и работать. Но сколько
же появилось скептиков. Одни говорили, что сами не осилим, все равно надо идти
на поклон к западу. Другие вопрошали: а зачем это? Не лучше ли оставаться нам
страной аграрной, развивая легкую промышленность для народных нужд, а не
замахиваться на тяжелую индустрию, требующую напряжения всех сил?! Иосиф
Виссарионович спорил, отстаивая свою точку зрения.
Гуляя в парке, я слышал, как подвыпившая компания пела частушку:
Калина, калина,
Шесть условий Сталина,
Из них четыре Рыкова
И два - Петра Великого!
Нет, это не народное творчество, а сочинение образованного, злого политика.
Разве обязательно изобретать что-то новое? Это же не самоцель, это же не
реклама: ах, какой я умный, преподношу сногсшибательные идеи! Иосиф
Виссарионович, исходя из мирового опыта и конкретной обстановки в стране,
сформулировал четкие, правильные и понятные всем задачи по развитию нашей
промышленности. И в этом его заслуга.
Товарищ Эрнест неплохо владел русским, но говорил столь горячо, взволнованно,
что путал наши снова с немецкими, безбожно калечил фразы. Иосиф Виссарионович,
не понимавший половины сказанного, пригласил меня в качестве переводчика.
Разговор этот происходил у нас в квартире и не протоколировался; он был
продолжением официальной беседы, состоявшейся а ЦК, причем продолжением,
вероятно, более откровенным, без оглядки на присутствующих, на стенографистку.
Эрнест убеждал Иосифа Виссарионовича, что рабочий класс Западной Европы расколот
надвое, расходует силы в междоусобной борьбе, и не только из-за реформистов.
Сами, мол, углубляем пропасть...
- Но мы не можем и не должны замазывать наших разногласий с социал-демократами,
- сказал Сталин.
- Не должны, - согласился Эрнест. - Немецкие коммунисты хорошо помнят, что еще в
двадцать четвертом году вы охарактеризовали социал-демократию как умеренное
крыло фашизма. Мы помним ваши слова о том, что нужна не коалиция с социалдемократами,
а смертельный бой с ними, как с опорой фашистской власти. Но сейчас
расколом среди рабочих Европы активно пользуются Гитлер и Муссолини, этот раскол
на руку им, они напрямик ломятся вверх. Только единый, сплоченный рабочий класс
может остановить их. Перед напором фашизма меркнут наши противоречия.
- Не меркнут, а становятся еще заметней, - возразил Иосиф Виссарионович. -
Социал-демократия как раз и есть питательная почва фашизма. Это одна сторона. Но
имеется и другая. Гитлер и Муссолини - лишь частный случай. А социал-демократия
- это постоянный фактор, влияющий на рабочее движение во всем мире, расчленяющий
это движение и ослабляющий нас, коммунистов. Это наш постоянный конкурент и
противник. Именно поэтому мы будем вести с социал-демократией сражение до
полного искоренения.
- Но это способствует укреплению фашизма!
- Гитлер и Муссолини - временные фигуры на историческом горизонте, - повторил
Сталин. - Такие, как они, появляются и исчезают бесследно. А социал-демократы
чем дальше, тем заметней приносят нам вред и будут приносить все больше. Они
пытаются разрушить главную нашу платформу. Для победы над ними мы можем
позволить себе временный блок с любыми союзниками.
- Я понимаю вас, когда смотрю на события отсюда, из Москвы. Принимаю логику
ваших рассуждений. Здесь - стратегия. Но к
...Поділитися у соцмережах
