Жанр: История
Тайный советник вождя - части 1-7.
...дольфа Гитлера, с приказанием организовать слежку за генералами
вермахта, которые по долгу службы встречались с Тухачевским и могли быть связаны
с ним. Почерк и подпись - несомненно самого фюрера. Другие бумаги были
второстепенны и не запомнились.
Я успел дважды прочитать все досье, прежде чем возвратился Сталин. На этот раз
он не сел, а остановился возле степы, прислонившись спиной. Молча смотрел на
меня.
- Иосиф Виссарионович, это лишь фотокопии.
- Но подписи подлинные, - мы удостоверились.
- Как попало к нам это досье?
- Документы были выкрадены во время пожара в здании абвера. Их пересняли.
Фотокопия оказалась у главы чехословацкого правительства. Господии Бенеш сообщил
нам.
- Я не убежден, что это не фальсификация!
- Но кому и зачем нужда такая фальсификация?
- Нашим противникам, которые намереваются воевать с нами. Этим досье они ставят
под удар наших крупнейших военачальников.
- Я согласен с вами, Николай Алексеевич. Эти документы заставляют задуматься, но
не внушают полного доверия. Однако, к сожалению, сведения о заговоре военных
против руководителей партии и правительства поступили и из других источников.
Говорю только для вас. Позавчера и вчера следователь Радзивиловский допрашивал
бывшего начальника управления штаба РККА Медведева, и тот сообщил о
существовании заговора военных. И назвал фамилии руководителей: Тухачевский,
Якир, Путна, Примаков... Те же самые фамилии. Не слишком ли много совпадений?
- Но ведь Михаил Евгеньевич Медведев года четыре как уволен из армии.
- Да, уволен. Но о заговоре он узнал еще в тридцать первом году. [Известный
биограф Л. Д. Троцкого Исаак Дойчер в своей книге "Пророк в изгнании" написал
так: "Согласно различным антисталинским источникам, Тухачевский, встревоженный
террором, разрушающим обороноспособность страны и подрывающим моральный дух
нации, готовил переворот с целью свержения Сталина и власти ГПУ, на не входил
при этим в контакты ни с Троцким, ни тем более с Гитлером или какой-либо иной
иностранной державой. Троцкий в существование заговора не верил, но
характеризовал падение Тухачевского как симптом конфликта между Сталиным и
командным составом Вооруженных Сил, который может поставить военный переворот
"на повестку дня..." Таково одно из мнений. (Примеч. автора.)]
- Просто голова кругом...
- Дорогой Николай Алексеевич, мне тоже не очень верится. Но факты... Я не могу
видеть лица этих людей! Фальшивые улыбки! - Сталин сорвался на крик, умолк,
овладев собой. - Мы вынуждены принять решительные меры.
- Арест?
- Приказ уже отдан. А с вами я хочу посоветоваться о составе суда. Нужны
авторитетные люди, которые вынесут справедливое решение.
- Ворошилова - ни в коем случае! - воскликнул я.
- Согласен. Тем более что для этого имеются особые причины, - усмехнулся Сталин.
Через месяц после нашего разговора состоялся первый процесс над военными, за
которым последовали потом другие процессы. Я присутствовал на этом судебном
разбирательстве, у меня сложилось определенное мнение, но, прежде чем высказать
его, приведу официальное сообщение, опубликованное в печати:
"Вчера, 11 июня с. г., в зале Верховного суда Союза ССР Специальное судебное
присутствие в составе: председательствующего - председателя Военной коллегии
Верховного суда Союза ССР армвоенюриста тов. Ульриха В. В. и членов Присутствия
- зам. народного комиссара обороны СССР, начальника Воздушных Сил РККА
командарма 2 ранга тов. Алксниса Я. И., Маршала Советского Союза тов. Буденного
С. М., Маршала Советского Союза тов. Блюхера В. К., начальника Генерального
штаба РККА командарма 1 ранга тов. Шапошникова Б. М., командующего войсками
Белорусского военного округа командарма 1 ранга тов. Белова И. П., командующего
войсками Ленинградского военного округа командарма 2 ранга тов. Дыбенко П. Е.,
командующего войсками Северо-Кавказского военного округа командарма 2 ранга тов.
Каширина Н. Д. и командарма 6 кавалерийского казачьего корпуса им. т. Сталина
комдива тов. Горячева Е. И. в закрытом судебном заседании рассмотрело в порядке,
установленном Законом от 1 декабря 1934 года, дело Тухачевского М. Н., Якира И.
Э., Уборевича И. П., Корка А. И., Эйдемана Р. П., Фельдмана Б. М., Примакова В.
М. и Путны В. К. по обвинению в преступлениях, предусмотренных ст. ст. 58-1-б,
58-8 и 58-11 УК РСФСР.
По оглашении обвинительного заключения на вопрос председательствующего тов.
Ульриха, признают ли подсудимые себя виновными в предъявленных им обвинениях,
все подсудимые признали себя в указанных выше преступлениях виновными полностью.
Судом установлено, что указанные выше обвиняемые, находясь на службе у военной
разведки одного из иностранных государств, ведущего недружелюбную политику в
отношении СССР, систематически доставляли военным кругам этого государства
шпионские сведения, совершали вредительские акты в целях подрыва мощи РабочеКрестьянской
Красной Армии, подготовляли на случай военного нападения на СССР
поражение Красной Армии и имели своей целью содействовать расчленению Советского
Союза и восстановлению в СССР власти помещиков и капиталистов.
Специальное судебное присутствие Верховного суда Союза ССР всех подсудимых -
Тухачевского М. Н., Якира И. Э., Уборевича И. П.,Корка А. И.,Эйдемана Р. П.,
Фельдмана Б. М., Примакова В. М. и Путну В. К. признало виновными в нарушении
воинского долга (присяги), измене Рабоче-Крестьянской Армии, измене Родине и
постановило: всех подсудимых лишить воинских званий, подсудимого Тухачевского -
звания Маршала Советского Союза и приговорить всех к высшей мере уголовного
наказания - расстрелу".
Такова была официальная версия. А теперь - собственные впечатления. Прежде всего
- "процессом" это судилище не назовешь. Длилось оно всего один день, разве можно
за такой короткий срок разобраться в серьезнейших вопросах. Да никто из
организаторов судилища и не хотел разбираться. Подсудимым разъяснили, что
слушанье дела проводится в том порядке, который установлен законом от 1 декабря
1934 года (мы уже упоминали об этом законе). Что это значило? Защитники к
судебному процессу не допускаются; приговор окончательный и обжалованию не
подлежит.
Официальное сообщение категорически утверждало, что "все подсудимые признали
себя в указанных выше преступлениях виновными полностью". Это - явная
передержка! Никто из обвиняемых (кроме Примакова) на суде не сказал о своем
якобы сотрудничестве с иностранной разведкой, то есть не подтвердил главное
обвинение. И вообще никаких фактов, подтверждающих связь с зарубежной разведкой
или заговор против Сталина, приведено не было. Тухачевский, например, сказал
так:
"У меня была горячая любовь к Красной Армии, горячая любовь к Отечеству, которое
с гражданской войны защищал... Что касается встреч, бесед с представителями
немецкого генерального штаба, их военного атташата в СССР, то они были, носили
официальный характер, происходили на маневрах, приемах. Немцам показывалась наша
военная техника, они имели возможность наблюдать за изменениями, происходящими в
организации войск, их оснащении. Но все это имело место до прихода Гитлера к
власти, когда наши отношения с Германией резко изменились".
Разве это похоже на признание в том, что он служил в иностранной разведке?!
Впрочем, версия о передаче врагам "шпионских сведений", о "совершении
вредительских актов" вообще была скомкана, сведена до минимума, об этом почти не
говорили, а ведь это обвинение было основным! Зато событиям второстепенным,
менее существенным, уделялось неоправданно много времени. С большой и резкой
речью выступил Буденный, обвинив Тухачевского, Уборевича и Якира в том, что они
настаивали на создании крупных танковых соединений за счет сокращения
численности и расходов на кавалерию. Семен Михайлович расценил это как
вредительство. По тому тону, по тому злорадству, с которым говорил Буденный, я
понял: наконец-то Семен Михайлович излил то, что многие годы копилось и
клокотало в нем против Тухачевского.
Наиболее кропотливо и досконально разбирался вопрос: состояли или нет подсудимые
в сговоре против Ворошилова с тем, чтобы отстранить его от руководства Красной
Армией? Ответы были однозначные: да, мнение такое существовало, разговоры о том,
что Ворошилов явно не на своем месте, велись.
Имея поддержку других военачальников, Уборевич и Гамарник [Заместитель наркома
обороны Я. Б. Гамарник, недавно отстраненный с поста начальника Политуправления
Красной Армии, застрелился, поняв неизбежность ареста сразу после того, как был
арестован Уборевич. По другим сведениям, Гамарника застрелил на его квартире
заместитель Ежова Фриновский, а выдал это за самоубийство. Примеч. Н. А.
Лукашова.)] должны были обратиться по этому поводу в Центральный Комитет партии,
в Правительство. Но разве это заговор?
Подсудимые пытались рассказать о тех ошибках, которые были допущены Ворошиловым,
о его неумении и промахах, но председатель Ульрих сразу же пресекал такие
заявления. А действия подсудимых в отношении Ворошилова расценил как
террористические намерения против наркома.
В "последнем слове" обвинение в шпионаже, в измене, в намерении восстановить
капитализм, "ломать диктатуру пролетариата и заменять фашистской диктатурой" -
это обвинение признал лишь Виталий Маркович Примаков, бывший отважный
кавалерист, в корпусе которого сражался когда-то мой друг Алеша Брусилов.
Выступление его напоминало бред сумасшедшего. Да и выглядел он совсем
измученным, сломленным. Его арестовали на год раньше других подсудимых - по
обвинению в троцкизме (в этом было немало истины) и, вероятно, "подготовили" к
состоявшему процессу. Еще до того, как были взяты Тухачевский и "сообщники",
Примаков написал 8 мая 1937 года Ежову: "В течение 9 месяцев я запирался перед
следствием и в этом запирательстве дошел до такой наглости, что даже на
Политбюро, перед товарищем Сталиным, продолжал запираться и всячески уменьшать
свою мину..." Это письмо есть в "деле" Примакова. Оно - материал для раздумий,
сомнений и размышлений.
Все остальные подсудимые говорили о своей преданности революции, лично товарищу
Сталину. Просили о снисхождении. Но чьи уши могли прежде всего их услышать! Уши
Ворошилова, который давно намеревался насолить Тухачевскому и другим
военачальникам: не только за прошлые разногласия, но и видя в них претендентов
на высшее руководство в Красной Армии.
Какое там снисхождение! Климент Ефремович торжествовал! Через день после
процесса он с удовольствием подписал приказ наркома обороны за № 96, в котором
излагался приговор, подчеркивалось, что враги народа пойманы с поличным и при
этом особенно выделил Тухачевского - только его фамилия, вместе с фамилией
Гамарника, была названа в приказе. Так что Ворошилов свел с ним все свои счеты.
Развязал узелки, завязавшиеся еще на гражданской войне...
А как же члены суда - В. К. Блюхер, Б. М. Шапошников, И. П. Белов, П. Е. Дыбенко
- люди, чья честность и порядочность не вызывают никаких сомнений? Они наверняка
были ознакомлены с документами немецкой разведки, хотя официально в качестве
улик бумаги абвера на процессе не упоминались. Члены суда были поставлены в
такие условия, что не могли не согласиться с приговором. В самом деле. Никто из
подсудимых не опроверг обвинений в измене, предъявленных им в общих чертах, а
Примаков все эти обвинения подтвердил. Дальше. Подсудимые признали свои
просчеты, допущенные работе по укреплению Красной Армии ("могли бы действовать и
лучше"), что было расценено, как подрыв могущества нашей державы. Фактически все
сознались в том, что считали Ворошилова не соответствующим занимаемой должности
и готовы были выступить против него. Это военнослужащие-то против своего
начальства?! Разве не преступление!
Подписывая приговор, названные члены суда (другие подписывали без колебаний)
уповали, вероятно, на то, что участь осужденных будет все же смягчена. И никто
из судей не предполагал, что они прокладывают страшную дорогу для себя, для
многих своих коллег. Почти все они будут вскоре арестованы, сами пройдут через
физические и нравственные испытания, через которые прошли участники "группы
Тухачевского". Их призыв к милосердию тоже не будет услышан.
Негодование мое вызвали резолюции, оставленные на письме И. Э. Якира, с которым
он обратился из тюрьмы к Сталину, заверяя его в своей преданности идеям
коммунизма и лично Иосифу Виссарионовичу. Однако Сталин расценил это по-своему:
Якир, мол, хитрит, стремится выйти сухим из воды или, по крайней мере, оправдать
себя перед народом, перед историей. Спустя время найдут документ в архиве,
прочтут и поверят: какой хороший и честный был этот Якир!.. Но нас вокруг пальца
не обведешь, - решил Сталин и начертал на письме: "Подлец и проститутка".
"Совершенно точное определение"; - добавил Ворошилов. Рядом расписался Молотов.
"Предателю, сволочи и б...ди одна кара - смерть!" - Это слова Л. Кагановича.
Будто на стене сортира. Но там - безымянное творчество, а здесь автографы
высокопоставленных деятелей.
- Как можно писать такое о товарище по борьбе, по работе?! - сказал я Сталину. -
Это же расписка в собственной беспринципности, удостоверение собственного
хамства. Матерщинник в руководстве государством - это, извиняюсь, скверный
пример. Чего же тогда требовать от других?!
Сталин насупился. А когда он хмурился, лоб у него становился слишком узким,
некрасиво узким. От бровей до кромки волос - один сантиметр.
- Определение "политическая проститутка" - не новость, - сказал он, - Им
пользовались и до нас.
- Проститутками являются как раз те, кто вчера жал руку Якиру, а сегодня под
вашей резолюцией малюют матерние слова.
- Не допускаете, что это искренние эмоции?
- Слишком декларативно, - возразил я. - Прошу вас, не торопитесь, поговорите с
Якиром и обязательно с Михаилом Николаевичем Тухачевским. Последствия их гибели
могут быть очень тяжелыми.
- Никакой катастрофы не будет, - произнес Иосиф Виссарионович с уверенностью
человека, хорошо продумавшего все варианты.
Однако с Тухачевским Сталин все-таки встретился. Беседа та была короткой,
корректной и успокоила Михаила Николаевича настолько, что оказался совершенно
неподготовленным к дальнейшим событиям, к смертной казни. А может, это и лучше:
он до последней секунды не верил в трагический конец. Он улыбался, когда его
среди ночи вели во двор внутренней тюрьмы на расстрел. Он даже успел крикнуть
перед залпом: "Да здравствует Сталин!"
Отдавая должное военным способностям Тухачевского, не могу не сказать о своем
отношении к нему, как к личности. Карьерист он, что, впрочем, свойственно
довольно широкой прослойке военного и чиновного люда. Но при этом еще и
себялюбец, способный на поступки, далеко не украшающие. Только один пример.
После революции виднейшим военным теоретиком стал у нас бывший царский генерал
Александр Андреевич Свечин. Ему принадлежат многие интересные разработки, а
основным трудом этого ученого можно считать "Стратегию", принесшую очень большую
пользу для образованности нашего комсостава от среднего до самого высокого
звена. Не углубляясь в подробности, замечу: "концепция измора", обоснованная
Свечиным, его "стратегия измора" противника являлись не только вкладом в военную
науку, но и обогащали арсенал практических действий. А основным оппонентом
Свечина выступал не кто иной, как, Михаил Николаевич Тухачевский, стремившийся
занять место главного военного теоретика нового поколения. Ну и "расплатиться"
со Свечиным, который использовал некоторые факты польской кампании 1920 года,
выставлявшие Тухачевского не в лучшем виде.
Со своей стороны Михаил Николаевич выдвинул и отстаивал так называемую
"стратегию сокрушения", как наиболее отвечающую целям и возможностям рабочекрестьянских
вооруженных сил, соответствующую идее всемирной пролетарской
революции. Хотел быть святее выдающихся марксистских светил. Столкновение точек
зрения, дискуссия - это хорошо в разумных пределах, когда споры ведутся ради
поисков истины, а не ради личной выгоды, личных амбиций. К сожалению, Михаил
Николаевич выбрал путь, не делавший ему чести. В апреле 1931 года он, занимая
пост командующего Ленинградским военным округом, организовал пленум секции по
изучению проблем войны Ленинградского отделения Коммунистической академии при
ЦИК СССР. Выступил с докладом "О стратегических взглядах Свечина". Конкретикой
этот доклад не отличался, зато наполнен был черной критикой, оскорблениями,
угрозами, причем бил Тухачевский явно ниже пояса, обвиняя Свечина в классовой
враждебности, во вредительстве. А ведь знал, что положение бывшего царского
генерала и без того не столь прочное. И как опровергнешь Тухачевского, если у
него почти нет фактов, а только обидные липкие ярлыки?!
Автор "Стратегии", по утверждению Михаила Николаевича, является агентом
интервентов, "защитником капиталистического мира от наступления Красной Армии".
Вот показательная цитата: "Свечин ловко умеет маскироваться, ловко умеет
надевать на себя "марксистскую тогу", бросаясь "марксистскими" фразами и
терминами, хотя, конечно, на самом деле он никогда не стоял даже близко к
марксистской идеологии. Я не знаю, насколько сознательно, насколько
бессознательно Свечин - агент буржуазии, но в том, что он в своих действиях
объективно - агент буржуазии, это не может подлежать сомнению".
Результатом резкого, уничтожающего выступления Тухачевского было то, что на
Свечина легла черная тень, он отошел от дел, а Михаил Николаевич действительно
занял ведущее место среди военных теоретиков нового поколения, да и по должности
продвинулся вперед, получив пост заместителя наркома обороны и звезды маршала на
петлицы. Но тот, кто топит других, рискует и сам быть утопленным. И Тухачевский,
и Свечин трагически погибли почти в одно и то же время. А их теории пережили
своих авторов и, как часто бывает, практически слились, когда были отброшены
крайности. Стратегия сокрушения не помогла нам стремительно одолеть Финляндию,
зато показала Сталину, что необходимо разумно сочетать сокрушение и измор. А вот
Гитлер не осознал этого. С самого начала и до конца он упрямо исповедовал
концепцию сокрушения, которая воплощалась в его блицкригах, в молниеносных
войнах. Начало было удачным, а финал известен.
Сталин впоследствии, по привычке упростив ситуацию с репрессиями среди военных,
свел ее в основном к борьбе двух группировок: с одной стороны, Ворошилова,
Буденного, Щаденко. а с другой - Тухачевского. Уборевича, Якира.
- Эти две группы были непримиримы, - сказал он. - В сложившейся обстановке мы не
могли допустить раскола в военном руководстве. Требовалось, чтобы военные вели
единую линию. Думаю, это пошло на пользу Рабоче-Крестьянской Красной Армии.
Такой выбор он сделал. Или такое объяснение нашел для себя.
2
За какие-то считанные месяцы Вооруженные Силы наши, на укрепление которых мы
затратили много энергии и средств, были изрежены, словно лес под натиском
свирепого урагана. Там, где высились сотни великанов, остались единицы. И среди
них - Александр Ильич Егоров, чье положение казалось наиболее устойчивым и
незыблемым.
По тогдашней мерке широко отмечен был пятидесятилетний юбилей Александра Ильича.
Его фотографии печатались в газетах. Сталин тепло поздравил Егорова, выразив
свою уверенность в долгом и плодотворном сотрудничестве. Но в те же
торжественные дни пришло в Кремль письмо от одного пожилого грузина. Почтой или
передал кто-то из рук в руки - не знаю. Сталин взял это письмо со стола, когда в
кабинете находились я и Берия. Прочитал вслух. Текст был примерно такой: "Кацо,
кого превозносишь?! Ты не забыл, что офицер Егоров стрелял в нас в Тифлисе,
когда была первая революция? Награду от царя за нашу кровь получил? Посмотри,
вспомни". И несколько вырезок из старых газет.
- Вот что, Лаврентий, - сказал Иосиф Виссарионович, - я знаю, в кого и когда
стрелял товарищ Егоров. Но я не знаю, в кого и когда стрелял человек,
подготовивший этот донос. - Сталин намекал на далеко не безукоризненную
биографию самого Берии. - Может, ты хорошо знаешь этого человека, Лаврентий?
- Я все выясню, - поторопился заверить Берия.
- Выясни и прими меры, - усмехнулся Иосиф Виссарионович.
Да, многое могло проститься Егорову. И стрельба по демонстрантам, и то, что
Александр Ильич примыкал когда-то к эсерам. Это не касалось лично Сталина, не
мешало достижению его целей. А вот случайной обиды, принизившей вроде бы роль
Сталина в гражданской войне, он не простил. Да и была ли обида-то! При
болезненном, обостренном самолюбии Иосифа Виссарионовича ему легкий укол
представлялся иной раз тяжелым ударом.
Совершенно неожиданно Егоров был отправлен командовать Закавказским военным
округом. Уехал в Тбилиси. Много ходил по городу, изменившемуся за минувшие годы.
И вот странная особенность: Александр Ильич не любил гражданской одежды, не
привык к ней, а по Тбилиси прогуливался только в штатском.
Дела двигались своим чередом. Однако вскоре поступил срочный вызов из Москвы на
совещание. Для военных людей - явление обычное. Егоров ответил телеграммой:
"Наркому обороны Ворошилову. Выезжаю. Временное командование округом возложил
начштаба Львова..."
Остановился он в санатории "Архангельское". Там последний раз виделся со своей
дочерью.
После совещания его пригласил к себе на дачу один из старых соратников. Были
Хрулев, Щаденко и кто-то третий.
Александр Ильич собирал картины, особенно любил батальные полотна, имелись у
него и оригиналы, и хорошие копии. В тот раз ему показали картину "Сталин на
Южном Фронте", где Иосиф Виссарионович изображен возле телеграфного аппарата, с
лентой в руках. С почтением, с восхищением смотрит на сосредоточенное лицо
Сталина телеграфист...
- Хорошая картина, - сказал Щаденко.
- Хорошая, - согласился Егоров. И словно черт дернул его за язык, добавил
полушутя: - Только не совсем верная.
- Почему?
- А командующий фронтом где? Меня нет даже на заднем плане.
Через три часа Александра Ильича арестовали. Произошло это как раз в тот период,
когда Сталин чувствовал себя плохо, был особенно подозрителен, раздражителен. А
я находился на юге и узнал о случившемся слишком поздно.
Спрашивать, почему убрали Егорова, не имело смысла. Повод, причину, можно найти
всегда.
- Зачем это сделали? - Я не назвал фамилию, но по резкому, укоризненному тону
Иосиф Виссарионович сразу понял, о ком речь.
- Он слишком много возомнил о себе. Он хотел стать выше всех.
- Александр Ильич никогда не стремился к этому.
- Нам лучше знать, - возразил Сталин, но в словах его не было обычной
уверенности, он вроде бы убеждал не только меня, но и себя.
- Можно было не спешить, выяснить...
- Пожалуй, с этим действительно поторопились, - сказал Иосиф Виссарионович. - Но
незаменимых людей у нас нет.
- Заменимы руки, почти любые. Их много. А талант единичен. Егорова заменить
некем! Вы отрубили голову нашей армии!
- Не преувеличивайте, Николай Алексеевич, в нашей армии много хороших голов.
Борис Михайлович Шапошников, например, не хуже Егорова разбирается в военных
вопросах. И скромен.
Борис Михайлович весьма образованный, весьма порядочный человек, прекрасный
штабной работник. Но он не полководец, я не знаю, командовал ли он хотя бы
сражавшейся армией...
- В случае большой войны нам нужен будет как раз крупный штабной специалист,
способный осуществлять наши замыслы, - самоуверенно произнес Сталин.
- Вы, кстати, тоже не командовали воюющей армией, а тем более фронтом... У нас
теперь вообще не осталось ни одного бывшего комфронта. Последняя голова
полетела, - повторил я.
Было впечатление, что Иосиф Виссарионович уже тогда раскаивался в содеянном.
Наступит срок, и жизнь заставит его не раз глубоко пожалеть о том, что Егорова
нет рядом. Хорошо хоть действительно сохранился Шапошников, над головой которого
одно время тоже сгустились мрачные тучи. В ту пору, в 1938 году, в центральном
военном аппарате имелась явная раздвоенность, кроме Генерального штаба
существовало специальное управление, которое ведало административными делами.
Получалось так, что Генштаб в основном решал теоретические вопросы (планы
строительства Красной Армии, планы стратегического развертывания, готовил заявки
для промышленности), а управление размещало заявки, комплектовало, дислоцировало
войска и так далее. Курировал Управление заместитель Наркома обороны Ефим
Александрович Щаденко. По должности они вроде на равных, но у Шапошникова была
самостоятельная работа, а Щаденко всю жизнь ходил в заместителях и высшую точку
свою видел в том, чтобы занять пост начальника Генерального штаба. Чем он хуже,
в конце концов, этого бывшего золотопогонника?!
Не понимал, значит, Щаденко свою полнейшую несравнимость в военных делах с
Борисом Михайловичем. Человек огромной эрудиции, высочайшей культуры, большой
собранности, Шапошников умел анализировать обстановку, обладал даром
предвидения, мы обязаны ему жизнедеятельностью наших высших военных органов. А
Щаденко, энергичный организатор, способен был лишь осуществить принятое решение,
даже крупномасштабное, но ни о каком стратегическом мышлении не могло быть и
речи. Держался он на старых заслугах, на старых связях. И все острей завидовал
Шапошникову, его способностям и возможностям.
Придирки и нападки Щаденко на Бориса Михайловича обострились до предела. Что бы
ни предпринимал Генштаб, какие бы правильные, оригинальные замыслы ни
разрабатывал, заместитель наркома Щаденко все встречал в штыки, тормозил
осуществление. Он мешал работать Борису Михайловичу, делал это грубо, зло,
топорно. Лишь мягкость, интеллигентность Шапошникова до поры до времени спасали
положение. Но продолжаться бесконечно это не могло, тем более что поползли
провокационные слухи: в августе 1935 года Шапошников, находившийся тогда по
служебным делам в Чехословакии, был якобы завербован иностранной разведкой.
Надо было как-то позаботиться о нормальных условиях работы Генштаба, отвести
угрозу, нависшую над Борисом Михайловичем. Однако нарком Ворошилов занял
выжидательную позицию, не желая, видимо, конфликтовать со ста
...Поділитися у соцмережах
