Жанр: История
Искупление
...о пребывания в
Орде и доверял ему. Монастыреву было сказано в ставке великого князя, дабы
створил правое дело - усмирил Тверь и Литву, и довели: к Любутску подошел с
новыми силами сам Ольгерд. Туда же, на соединение с ним, направился и
Михаил Тверской.
- Сила там великая, Митрей, зри денно и нощно, а ежели завидишь ворога
- посылай до меня вестника, - сказал Дмитрий.
На втором дне пути сторожевой полк выделил впереди себя еще свою,
особую сторожу - легкий разъезд из десятка бывших гридников. Главным был
поставлен Арефий Квашня, поскольку Тютчеву Монастырев не доверял после
самовольства на базаре в Сарае. В полку, правда, поговаривали, что
Монастырев просто завидует Тютчеву, ведь выкупил из полона такую красивую
девку, что вся сотня на дворе епископа чуть не загрызла счастливца.
Говорили также, что Тютчев будто бы обручен с нею и вот-вот женится, только
ждет осенних денечков... Квашне не давалось начальство, но он старался и в
то же время, памятуя старую дружбу с Тютчевым, слушал того, а порой и
подчинялся даже тут, в сторожевом разъезде.
На закате, как и было наказано, они остановились, выбрали место для
стана, но костра не разложили, только спешились и стали поджидать
сторожевой полк. Сидели тихо. Новые места, незнакомая полулесная дорога,
что посвечивала рыжей пылью, уходила вдоль неизвестной речушки и ныряла в
опушковый кустарник, поломанные жерди покинутого выгона - все говорило о
заброшенности этого места. Не промычит корова, не щелкнет кнут пастуха, ни
крика петушиного, ни ребячьего плача - омертвевший край. Какое-то лихо
коснулось и этих мест.
- А ведомо ли вам, сколь много побил Михаил Тверской люду
православного? - спросил начальник Квашня.
- Во Торжке, что ль? Знаем! Пять скудельниц мертвых наметали, -
отозвался Захар Тютчев.
Он сидел на щите и трогал языком белесый пушок на губе. Ему казалось,
что судьба обделила его, поскольку у того же Квашни уже образовались
вполне, видимые усы и высыпала бородка, а у него - лишь робкий пока
намек...
- А за Тверью наши видели, как утопленников вьь лавливали из Тверды.
От Торжка доплыли!
- На рогожках носили...
- О, господи! - перекрестился пожилой ратник из дворни Серпуховского.
- На рогожках...
- Отольются Михаилу людские слезы, - ядовито сощурился Квашня.
- Великий князь наш, Митрей Иванович, ныне проучит его! - радостно
заметил молодой кметь Семен, ровесник Тютчева.
Все посмотрели на него, и тот сразу сжался, будто сказал неладно,
поерзал на щите, нахохлился и как-то особенно притих, обхватив голову
ладонями.
- Вот бы хлебушка позобати... - промолвил он.
Тяжело вздохнули сторожевые вой: всем было голодно дома, в походе
надеялись подкрепиться на княжеских харчах.
- Нынь хлеб-от дороже коня, - напомнил пожилой ратник.
На это никто не возразил, но каждый подумал о полковой повозке с
мешками пшена и сухарей. Каждому так и виделась та повозка и черный курган
артельного кругового котла на ней, привязанного веревками.
- И чего расселись? - спросил Тютчев. - Начальник! Гони нас дрова
готовить.
Все зашевелились, мечтая, как подъедет сейчас та повозка, как снимут и
установят котел...
- Тихо, отроче! - привстал вдруг пожилой ратник. Прислушались - в
воздухе нарастал, как ветровой вал, свист крыльев, и вот уж поймой речушки
прошел косяк диких уток.
- Чего это они?
- Не время им кучей летать.
- То-то и есть, что не время...
Утки прошли рекой с той стороны, куда уходила дорога.
- Ой, братове, спугнул их кто-то! - уверенно сказал Семен и даже
потряс головой, как бы подтверждая догадку.
- Та-ак... - Квашня приотворил рот и думал.
- А ну, гоните коней вниз, к реке! - скомандовал Тютчев решительно.
- Ага! - подтвердил начальник.
- А сами - катись в кусты!
- Ага! - повторил Квашня. - А еще чего?
- А еще посылай одного по дороге, пусть глянет, нет ли кого за лесом.
- Ага! Семен!
Семен все понял и медленно, со страхом во взоре поднялся со щита.
- Чему ощурился? А ну, поезжай сторожко туда, сведай!
Семен облизнул враз пересохшие губы, подхватил щит, копье, но тут же
все это бросил и скатился вниз по береговому уклону. Там он ловко обротал
своего каурого конька, подтянул подпругу и также ловко вскочил в седло.
Когда выправил на дорогу, Квашня подал ему щит и копье. Наказал:
- Поезжай с версту али с две да ушам-те прядай борзо!
- И бельма разуй! - добавил Тютчев.
Семен поскакал нешибко и к тому же толково: коня правил по луговой
обочине, нешумно. Как только он отъехал и скрылся в перелеске, тревога
отпустила всех, будто Семен, коему выпала в тот вечер суровая служба, всю
опасность взял на себя, будто его щит выдвинулся далеко вперед и прикрыл
все девять голов, оставшихся в кустарнике у реки.
- Пошли-ко, Арефий, еще одного к полку, - озабоченно сказал Тютчев, но
сказал так, как приказывают.
- Начто?
- Дурак ты, Квашня, хоть и начальником тебя поставил Монастырев! Коль
в десятники сел, так смысли: полк-от может с галдежом подойти, а там
вдруг... за лесом-то...
- Ага!
- То-то - ага!
Тютчев как в воду глядел: через какую-то четверть часа прискакал Семен
и закрутился на разгоряченном коне:
- Палят!
- Да извести ты толком! - Тютчев ухватил коня за узду, накрыл ноздри
ладонью, погладил. - Чего палят-то?
- Огневища палят, о какие!
- Велики ли числом?
- Не счел, а превелико.
- Пень осиновый! Един-два, али десятки?
- У трех десятков - не мене...
- Вот те и вести... - и Тютчев присвистнул в задумчивости. - А ведь
это, братове, полк сторожевой! Литва!
- Они и есть, - подтвердил Семен. - Все, как голуби, ровнехонько у
огневищ сидят. Ужинают, поди...
- А у тебя - и слюни на гриву? - принахмурился Тютчев. Отпустил узду,
отошел, задумчиво потрагивая пальцем усишки. - Ну, десятник! Чего велишь?
- А чего? К полку послано... Ждать надобе!
- Ждать надобе! Полк-от не ведает, что литовска сторожа во всей силе
тут! Посылай еще одного!
Монастырев, подобно опытному охотнику, не желал спугнуть дичь. Он и до
реки полк не довел и велел тихо отдыхать, а варево готовить в овражине на
малом огне. Сам прискакал с Семеном и вторым посыльным, расспросил,
разругал, не слезая с коня, и велел Семену и Квашне ехать с ним смотреть
литву.
- На берегу уластились? - строго спросил Квашня.
- Это он вот...
- Над самой водой, - подтвердил Семен.
- А сторона? По сю аль по ту?
- По сю.
Монастырев пробыл за лесом около часу. Остановив коней в перелеске, он
сам подкрался - где на корточках, где на брюхе, - под самый бок сторожевому
литовскому полку. Еще на подходе отметил свежую ископыть - был послан тоже
десяток вперед, но эта малая сторожа проехала часом раньше, чем появился у
реки Квашня. Это и успокоило врагов. Теперь лежат - седла под головы -
наелись и дремлют... "Ну, ужо вам, нехристи!" - жестко подумал Монастырев.
Полк отужинал на славу: пшенная каша с конопляным маслом, по куску
соленой осетрины, а главное - хлеб! Испеченный в московских княжеских
печах, он еще не стал сухарем и, не будучи мягким, не лип к кишкам, а
ложился плотно и радостно в наголодавшиеся молодые животы. Раздобрился
Монастырев...
Ночью его мучили сомнения. Великий князь наказывал: упрешься в ворога
- не торопись: высмотри, выследи и доведи до сил главных, до ставки. Все
вроде сделано - выслежено и сила высчитана, теперь стоит сторожевой полк
супротив сторожевого. Как тут быть? Великий князь про такой сбитень ничего
не наказывал... Ежели напасть на литовский полк пораньше, то можно
победить. Понятно, полягут и свои, но тех - больше. Дальше можно будет
гнать их до главных сил, которые все равно надо находить. А эти побегут
точно к своим. Ежели удастся вырубить хоть половину, хоть треть - силы у
Ольгерда убудет...
- Убудет? Нет? - спросил он сторожевого воина, что держался за копье,
как пьяный за тын.
Кметь улыбнулся и ответил:
- Убудет!
Монастыреву стало весело: не понял, про что помыслы, а твердит, как
начальник: убудет!
- Подымай полк!
Было еще сумеречно и туманно. На востоке - ни намека на рассвет. Птицы
- и те еще не верещали. Все, казалось, было продумано, только бы не
спугнуть... Роса - не лучший союзник в таком деле: далеко по сакме
разносится топот, шорохи, голоса...
Выехали натощак. Кони шли по трое в ряд. У реки, в том месте, где
накануне стоял со своим десятком Квашня, растянулись вдоль берега и слегка
попоили коней. Сами тоже похватали горстями: хороша была вечор осетрина! У
перелеска Монастырев остановил полк. Развернулся, привстал в стременах и
вынул меч.
- Назар!
Кусаков подъехал к своему другу.
- Изреки полку красно слово!
Кусаков не ожидал. Он вытаращил на Монастырева глазищи, потом глянул
на плотную застывшую лаву полка и растерялся. Впереди, ближе всех к нему
был Федор Кошка.
- Федор! Ты - тож боярин.
- Ну?
- Скажи красно слово полку!
Кусаков тотчас отъехал к Монастыреву и тем самым опростал место Кошке.
Тот мигом вспотел и решил, что, ежели останется жив, никогда не простит
Кусакову,
- Дружино Монастырева! - обратился он к полку и скинул первый груз. -
Кто ныне пред нами?
- Литва! - откликнулся Тютчев, прищурясь в усмешке.
- Она, литва-та, железного немца бивала. Она, лит-ва-та, рот отворя не
держит, понеже хитра и ловка, яко лис. В сей час она вдругорядь главу
приклонила к Михаилу Тверскому, а тот - к ней. Чего делать станем?
- Обе главы рубить! - выкликнул Семен.
- Истинно речешь! Токмо гнило похвальное слово, коли его делом не
подпереть! Внимаете ли?
- Внимаем! - так же негромко ответило несколько голосов.
- А посему раззнаменим их сторожевой полк! Качнулись копья - темная
рябь в глазах. И снова Тютчев:
- А ежели там не един полк, но весь Ольгерд со своими полками?
- Вот и хрен-то! А посему надобно единым духом вдарить! Трогай!
Он повернул коня и увидал, что Митька Монастырев придрагивает щекой
белой на своем девичьи мягком лице - проняла воеводу речь Кошки.
- Ладно сказано!
- Красноба-ай!
- Невелик бояришко, Кусакову подобен, а речь гладка и словесна.
- Божий дар!
И покатился пересуд по полку - от головы к хвосту, - пока не
приостановились в последний раз перед атакой.
Удар Монастырева был неожидан и страшен. Литовский полк успел
проснуться, схватить оружие, но не побежал, ибо всякий знал: в бегстве от
конного найдешь верную смерть - тому татары учили Европу полтора столетия.
Падкие до новизны немцы восприняли это в своих орденских конных набегах...
Половина литовцев сплотилась в пешем строю, другая кинулась к пасущимся
коням. Первые дрались в надежде на помощь другой половины. Конные спешили
помочь, вместе исправить поруху и тем уйти от не менее верной смерти - от
меча разгневанного Ольгерда. Но удар московского сторожевого полка был так
силен, что пешие ряды были смяты за четверть часа. Какое-то время от
бегства удерживала литовцев река, на берегу которой раскинулся лагерь, но
длинные копья москвичей, разящие сверху, с седла, страшные удары мечей, и
все это с налета, со скачущих, встающих на дыбы коней, заставляли отходить
в воду, и наконец оборона рухнула. В воду летели и падали замертво раненые
кони, давя еще живых, копья, мечи, сулицы, булавы и топоры - все весело и
страшно мелькало в руках москвичей, а конница литовцев - та, вторая,
отбежавшая к коням половина воинства - так и не поднялась навстречу.
Кусаков и Кошка с полуслова поняли Монастырева и устремились туда с двумя
сотнями конников. Пасшиеся лошади, встревоженные скачкой, ржанием, криками,
стонами, лязгом железа, грохотом щитов и копий, снялись с пастбища и пошли
налегке рысью вдоль реки, к лесу.
Семен впервые взят был в поход. Ему сидеть бы еще в гридниках, спать
бы в княжих переходах под дверью крестовой палаты, но два товарища - Тютчев
и Квашня - руку давали за него перед Григорием Капустиным и до того надоели
первому сотнику княжего стремянного полка, что тот отозвался на просьбу -
взял Семена в поход.
В начале боя он был рядом с Тютчевым. Сначала смотрел на него, колол,
как тот, копьем и щит притягивал к левому боку, только подымал его слишком
высоко.
- Не засти свет! - крикнул ему на это Тютчев, а сам кинулся вперед, в
проем меж двух заматерелых воинов, куда-то колющих, что-то кричащих.
Семен видел, как падают свои и чужие, и все не мог осознать, что никто
из них уже не подымется никогда, и потому, должно быть, все тут
происходящее показалось ему очень легким и простым делом, настолько
простым, что он едва не заплакал от бездеятельности, когда его оттеснили
свои же, и лихорадочно искал, куда бы ткнуть копьем, дабы отомстить за
погибшего вместе с Мининым отца, за страх свой, что испытал он ввечеру,
когда Квашня послал его в дозор одного, и за все те смерти, о которых вчера
же говорили на привале.
- Квашня! Чешись! - слышался надломленный, юношеский голос Тютчева.
"Вон уж где он!" - с досадой подумал Семен и ударил коня подтоком
копья в пах. Вмиг почувствовал, что он уже в реке, где барахтались, кричали
и отбивались литовцы. Он увидал одного, высокого, стоявшего по колено в
воде с мечом, в светлом высоком шлеме московских статей и в ослепительных
латах.
"Это мой!" - подумал он радостно, но этого было ему мало, он хотел,
чтобы видели его если и не все з полку, то хотя бы Тютчев и Квашня.
- Чешись, Квашня! - не прокричал, а петушком пропел Семен, а для
верности приподнял щит в левой руке.
И тут он вскрикнул коротко и тихо - так тихо, что почему-то никто даже
не оглянулся, и, если бы не Квашня и Тютчев, оглянувшиеся на его первый
крик, никто не видел бы происшедшего. Но и их Семен увидел лишь на
мгновенье: резкая, колющая боль прошла куда-то глубоко в левый бок и
раздалась там по всему животу и груди. Щит его в тот же миг ударил кромкой
по чему-то жесткому, отчего боль стала еще сильней, и он почувствовал, что
всему виной его конь, который тянет вперед и надевает его на что-то острое,
жесткое, неумолимое...
Лошадь вынесла его тело на другой берег. Тютчев и Квашня пробились к
Семену, когда полк дорубал бегу" щих к лесу.
Семен выпал из седла на кромку берега, но, видимо, в ту минуту был еще
жив и мучился. Теперь же он лежал на боку, поджав колено к пробитому боку,
a ру-ки - руки обхватили ладонями голову, как вчера, на привале, будто он
хотел уйти от всего, что тут видел, понял и чего впервые и уже навсегда
устрашился.
Монастырев нашел их на берегу. Они все еще стояли и шмыгали носами.
Разгоряченный, окровавленный я страшный, он глянул на них и хотел крикнуть,
обругать за малодушие, но только прокашлялся строго и отвернулся.
- Копьем его ткнуло... - как бы извиняясь, что они раньше времени
вышли из боя, промолвил Тютчев.
Монастырев зажал ладонью окровавленное бедро и молча отхромал прочь.
Он потерял коня.
4
Большой шатер великого князя Московского был поставлен посреди
обширной поляны, сплошь забитой московским воинством. Позади, со стороны
Москвы, втекала на поляну дорога, а впереди, за большим лесистым оврагом,
засел Ольгерд.
Минувшим днем Дмитрий прошел место боя, где Мо-настырев вчистую
разгромил полк врага, а к вечеру настиг соединенные полки Твери и Литвы, но
те не приняли боя и укрылись за оврагом. Гибель лучшего полка Ольгерд
переживал тяжело, но вместо обычной злости он испытывал страх, который и
загнал его за глубокий овраг. Ольгерд и не думал наступать на московские
полки, Дмитрий же понимал, что добраться до врага можно только через овраг
и пешей ратью, а это значило - погубить немало людей, а может быть, и
оказаться разбитым. Уходить назад, в Москву, лишь слегка потрепав Ольгерда
и не наказав главного виновника - Михаила Тверского, было жалко. Ведь это
опять Михаил навлек Литву на Москву!
Дмитрий не откидывал полога шатра, дабы не напустить комаров, и ходил
по всему простору. Солнце еще не кануло за лес, и по всему шатру разливался
веселый свет от голубого шелка китайской выделки. Это Бренок высмотрел
восточную материю на базаре в Сарае, и вот сшит добрый шатер. Сколько и где
предстоит еще ставить его Дмитрию? Долог ли будет его жизненный путь,
наполненный походами?
- Княже! В сей миг наедут! Всем наказал! Бренок влетел в шатер -
улыбка во весь рот, будто за оврагом и не стоит громадная сила врага.
Дмитрий молча выглянул из шатра. По правую руку, как раз над оврагом
Ольгерда, чуть выше соснового гривняка, вытолпившегося на той, на высокой
стороне оврага, колюче светило солнце. Там же, чуть ближе, уже по эту
сторону, шевелились его, Дмитрия, вой, блестя доспехами. Оттуда доносились
голоса, стук топоров - делали засеку на случай атаки.
- Ладно рубят, - заметил Бренок за спиной. Дмитрий еле приметно
кивнул, посматривая на горки шатров своих воевод и тысяцкого Вельяминова.
Оттуда уже выходили, но на коней не садились, поскольку по всей поляне
тесно расположилось воинство. Дым костров подымался и из лесу, где стояли
не вместившиеся на поляне полки. Воеводы петляли меж костров и людей,
приближались к голубому шатру, окруженному плотными рядами телег.
- Понаставь им скамье! - напомнил Дмитрий и убрался в шатер: дымом
костра ослезило глаза - близко жгут...
В шатер вошли и степенно расселись: тысяцкий Вельяминов, Акинф Шуба,
подсеменил дрянным шажком Кочевин-Олешинский и взгромоздил тучное тело
впереди Акинфа Шубы. Вошел, перекрестясь, воевода Федор Свиблов, подергал
раненой шеей, сел скромно в угол. Туда же, касаясь головой синего шелка,
забрался Лев Морозов. В раздернутом пологе весело загомонил Иван Минин -
цесь в погибшего брата - с шутками пропустил низкорослых бояр Кусакова и
Кошку. Торопливо вбежал в шатер Дмитрий Зерно, покатал по шатру темные,
татарские глаза над широкими скулами (много осталось от мурзы Четы!),
плюхнулся на скамью рядом с тысяцким... Все пришли при оружии, и Бренок не
отымал .мечей, поскольку тут не княжий терем.
Тихо вошел, запутавшись в пологе, подуздный боярин Семен Патрикеев,
напросившийся в поход: Михаил Тверской пожег его деревни - отомстить
надобно... Взял его Дмитрий, но не этими малыми и белыми, как у чашника
Пронского, руками бить Тверь. Тут нужны руки покрепче... Вон Григорий
Капустин влетел в шатер, глаза горят, плечи работушки требуют...
- Митька бежит! - сообщил он.
Монастырева встретили гулом одобренья - слава и честь похода, а улыбка
- во все широкое белое лицо, аж ямки на щеках.
- Как рубка? - спросил Дмитрий.
- Ру-убим, княже! Токмо литва постреливать взялась, понеже опаску
чует, окаянна!
Монастырев говорил, а сам продирался меж скамей.
- Сторожу выставь! - тотчас наставил Шуба.
- А у меня услано наперед две сотни лихих... Дай-кося меч-то дорогой!
- Монастырев выхватил из руки Шубы меч в дорогих ножнах, но тот вцепился и
выдрал назад.
- Полно тебе, озорник! - и стал прицеплять к боку - от греха подальше.
Дмитрий улыбкой простил озорство воеводы и тоже сел на столец, с
которого подымался над военным советом на две головы. Всем был виден
начищенный самим мечником бронзовый панцирь на груди. Иссиня-черным
отливали кольца кольчуги. Дмитрий был без шлема и без корзна на плечах.
- Разоблачитеся малым обычаем, - посоветовал он устало, а когда
посымали шлемы, порасстегнули доспехи, помогая друг другу ослабить ремни,
прямо спросил: - Что порешим с вами? Ладно ли, что велю держать Ольгерда в
заовражье? У кого помыслы иные?
Вельяминов оглянулся, пощупал колючими узко поставленными глазами
воевод, как бы стыдя их за возможную наглость перечить приказу Дмитрия, и
всех смущал немного этот взгляд, только незаметно пришедший Владимир
Пронский выдержал и заставил тысяцкого отвернуться. Пронский был смур и,
кажется, болен. Вот уж второй десяток лет спорит он с Олегом Рязанским за
рязанское княжество, будучи тоже князем, даже посидел в минувшем году на
княжестве этом, да пришлось выкатиться из Рязани: не принял его люд, зря
старался великий князь Дмитрий, когда выдавливал Олега полками из города.
Лучше бы и не сидеть там те короткие месяцы - одна насмешка вышла...
- Пронский, что скажешь об этом?
- Дак чего, княже... Петух литовский без гребня ноне, Митька выдрал
ему гребень-то...
- Разумею... Дух ему повыпустили, а Тверь?
- А Тверь, княже, в рот Литве глядит,
- Истинно так... - вздохнул Дмитрий. - А тысяцкой чего?
Вельяминову всегда первое слово должно быть дано, потому он немного
приобиделся за разговор с Прон-ским. Коль он, Вельяминов, самый большой
военный начальник, так его и вопрошай первого... Тень обиды осталась и за
сына, за Ивана, коего великий князь не велел брать в поход.
- Коль обложим через два дни Ольгерда да ударим с трех сторон - велик
урон причиним. Литва, она там вся почитай, на виду, токмо надобно оба крыла
- лево и право - выбить из лесу, а потом лучным боем, густым - из-за
дерев...
- Истинно беседует тысяцкой! - поддержал Коче-вин-Олешинский, наперед
ведая, что за похвальбу даже не в черед Вельяминов не обидится. - Ныне по
весне, когда рыба у берега косяком щаперилась, я ее стрелой бил, не
глядючи, вот вам крест! - и зацапал бороду и голову пальцами - волосы
кверху, бороду потянул вниз.
- Так-то оно та-ак... - протянул Морозов. - Токмо литва, она те,
боярин Юрья, не плотва.
- Плотва - не плотва, а ныне баба-портомоя пошла у меня на Москву-реку
с ведром, зачерпнула, а там, в ведре-то, рыба! Она глыбже ступила, загнула
подол-от...
- Ты не про то, боярин Юрья! - одернул болтовню Олешинского Дмитрий. -
Хороша ли дума тысяцкого нашего Василья Вельяминова?
- Хороша, коли так...
За пологом шатра послышался властный голос, распевный и красивый:
- Даруй вам бог, о преславное воинство наше, долги годы и легку смерть
за дом пресвятой богоро-оди-цы-ы!
- О! Отец Митяй! - воскликнул Монастырей.
- Весел с похорон-то... - хотел было позлословить Акинф Шуба, но
подобрал язык: коломенский поп Митяй отныне при великом князе неотлучно,
это его духовник, а по возвращении Дмитрия из Орды сладкоречивый иерей
занял приход в церкви кремлевской Михай-ла-архангела, и был возведен
великим князем в печатники,. Серебряную печать великого княжества
Московского носит на шее, рядом с крестом...
- Мир дому сему-у-у! - громогласно пропел Митяй, еще только сунув
голову в шатер.
- Почти нас, отче! - позвал его Дмитрий.
Митяй прошел, растворяя в воздухе шатра запахи ладана и отрадный дух
бражного меда. Выпил отец Митяй над могилами порубленных у той реки... Там
и задержался священник, пока убирала в скудельницы побитых сотня
Монастырева. Литовцев хоронили пленные...
- Не сей ли час ведеши, Митрей Иванович, преслав-ных воев своих на
врага треокаяннаго?
- Нет, отец Митяй, не сей час, да не за горами...
- Не пора ли, княже, ужинать да на молитву?
- Всему свой час, отче Митяй, - сухо ответил Дмитрий, и тот мигом
уловил недовольство.
- Благословляю вас, мужи отменны, и все ваше... наше преславное
воинство-о-о! Не смей рассмехатися, Монастырей! Ты преславен ныне? Но
возьмите врата славы ваши и врата славы господа нашего - врата вечнаго!
Господь войдет во врата славы един, како перст, како солнце на небеси! Он
крепок и всесилен! Он силен в брани, и да воздастся слава ему! Аминь!
Митяй вышел нетвердо из шатра, направляясь в свой, и воеводы молча
проводили его взглядами. Правду говорили о Митяе: громогласен, величав,
горд и в книжном писании премудр несказанно, а тут еще - кня-зев
печатник...
Великий князь и впрямь казался недоволен Мо-настыревым.
- Митька! - шепнул ему Кусаков. - Ты язык-то попридержи, а не то...
Но Дмитрий был озабочен иным делом. От князя Владимира Серпуховского
пришла весть (еще на вчерашнем переходе), что в Орде будто бы опять
неспокойно. Последние сутки он то и дело вспоминал Сарай, дворец хана и
великого темника. Сейчас Дмитрий особенно ярко припомнил, как приближенные
хана взирали на Мамая - на него, а не на хана! В тех алчных взглядах
прибитых и потому еще более преданных собак угадывалась сила нынешнего и
особенно будущего правителя, ибо придворная свора никогда не ошибается, и
по ее поведению можно так же безошибочно прочесть завтрашний день Золотой
Орды, как Мамай читает в "Сокровенном сказании" великое прошлое улуса
Джучи...
Княжья стража, выставленная за кольцо телег, кме-ти из стремянного
полка, которыми во время походов начальствует Капустин, не по обычаю громко
заперек-ликалась, что вблизи великого князя им запрещалось. Капустин волком
вышаркнул наружу. В шатре прислушались - ни крика, ни шлепков по шлемам
стражников, наоборот - тишина, и Капустин снова влетел в шатер.
- Княже! Литва со чумичкою!
Это не было неожиданностью для Дмитрия. Когда он повелел делать засеки
и на крыльях литовского лагеря, он понимал, что Ольгерд оценит опасность, и
вот - послы...
Вошли в шалаш два тысячника. На плечах два копья, только вместо рожнов
на концы древка привязано по большой деревянной ложке-чумичке. Этот способ
мирного восшествия в чужой лагерь взят был от немцев - так вп
...Поділитися у соцмережах
