Жанр: История
Искупление
...сто
ударили сразу две стрелы.
- Сотник!
- Что повелишь, княже?
- Беги ко владыке Евфимию! Стой, дурья башка! Пусть бьют в тяжкой! Я
следом иду.
Князь Михаил последний раз глянул со стены на ряды московского войска,
двигавшиеся к стенам на смену тех, что высидели за тыном полдня. Щиты
плотной коростой надежно прикрывали головы, груди воинов - чьи-то живые
души, по ком матери еще не плачут... Увидал вдали, далеко справа, на самом
берегу Волги голубой шатер князя Дмитрия, и шатер этот показался ему
несокрушимой ледяной горой.
- ...и всяка ворога треокаянна сокруши и дару-уй победу великому
кня-язю-у! - пел владыка, и тянулись за ним высокие голоса, чистые, как
небо в окошках соборной церкви.
- Какую победу, владыко? - сгремел на всю церковь Михаил. - Почто в
тяжкой не звонишь? Гони звонаря на колокольню! Бери иконы святые, хоругви
обильны, ступай за стены ко князю Дмитрею Ивановичу!
Евфимий приблизился к великому князю, осенил его крестом.
Михаил глянул в глаза епископа, но не склонил по обыкновению головы, а
продолжал смотреть молча. Вдруг непонятно и страшно стало Михаилу Тверскому
благословение, которым сопровождал епископ все выступления тверского войска
на земли единоверных москвитян. Как могли эти самые старческие уста, что
алели в седой бороде, произносить хвалу победам, испрашивать победы у бога
- победы над единоверными братьями?
- Поди, владыко, и извести Дмитрея Ивановича, великого князя
Московского, что я желаю вечного мира с Москвою! А еще доведи ему, что я,
великой князь Тверской, остаюся великим князем! И ежели он, великой князь
Московской, или сын его пойдет войною на недругов земли московской, то мне
на коня не садиться, а садиться лучшим воеводам моим вместе со тверским
воинством, а на коня мне не садиться и под рукою у московского князя не
быть потому, что не желаю я, великой князь Тверской, подобиться какому-нито
Ваське Кашинскому! А ежели на Тверь пойдут вороги, то Москва подымала бы
меч свой на защиту Твери!
Михаил проговорил это прямо в лицо епископу и отошел к иконе, но,
подняв -персты ко лбу, вдруг снова повернулся и все так же громко добавил:
- Ежели князь Московской позабудет обиды, и я позабуду. Ежели князь
Московской отвергнет мир сей, я умру на стене Твери и мои все со мною!
Поди, владыко! Поди!
Коломенский поп Митяй, а ныне - печатник, книгочей и лучший грамотей в
княжеском кругу, если не брать в расчет митрополита, два дня сочинял в
белом, как снег, шатре, договорную грамоту. Шатер стоял рядом с шатрохМ
великого князя, и только Дмитрий мог входить туда, дабы услышать
написанное, добавить, что надобно внести. В белый шатер входили еще
церковный служка отрок Матвей, в крохотных, игрушечных латах и с большим
наперсным крестом, и еще очень нужный Митяю человек - великокняжеский
чашник Климент Поленин. То и дело вносил он в Митяев шатер кувшины. с
легким бражным медом, с квасом и еду. Вчера, в среду, носил рыбу вареную,
жареную и соленую, икру красную и черную с луком и с маслом,
пироги-походни-ки - большие, листовые пироги с судаком. Сегодня, в четверг
- мясо в медных походных плошках, варенное с пшеном, печенное на углях,
вымоченное в пиве.
- Рабе божий Климентий! - остановил поп старого чашника, когда тог
забирал после обеда плошки и кубки. - Ввечеру вели мне подать дикую утицу.
- Дак где она, утица-то?
- Вестимо где - на Волзе-реке! У брега та утица плавает!
Чашник не испугался сердитого печатника и отвечал тому без поклона:
- Ныне тамо трупье православное плават, а утиц - тех всех воинство
поразогнало, эвона сколь велико наехало!
Еще при свете дня вошел князь Дмитрий и велел Митяю читать написанное.
Хотел тот пожаловаться великому князю на чашника, но Дмитрий был погружен в
нелегкие думы, и Митяй не посмел, но обиду на Полени-на затаил.
- Раствори, княже, полог пошире. Славно как - прямо на божью зарю! -
Сел на низкий столец у входа, стал читать:
- "По благословению отца нашего Алексея, митрополита всея Руси, ты,
князь Тверской, дай клятву за себя и за наследников своих признавать меня
старейшим братом, никогда не искать великого княжения Володимерского, нашея
отчины, и не принимать оного от ханов, также и от Новгорода Великого, а мы
обещаемся не отнимать у тебя наследственной Тверской области. Не вступай в
Кашин, отчину князя Василия Михайловича, отпусти захваченных бояр его и
слуг, также и всех наших с их достоянием. Возврати колокола, книги,
церковные оклады и сосуды, взятые в Торжке вместе с имением граждан, ныне
свободных от данной тебе присяги, да будут свободны и те, кого ты закабалил
грамотами. Но предаем забвению все действия нынешней тверской осады: ни
тебе, ни мне не требовать возмездия за убытки, понесенные в сей месяц.
Князья Ростовские и Ярославские со мною един человек: не обижай их, или мы
за них вступимся. Откажись от союза с Ольгердом: когда Литва объявит войну
князю Смоленскому или другим князьям, нашим братьям, мы обязаны защитить
их, равно как и тебя. А еже до татар, поступай согласно с нами: решимся ли
воевать, и ты враг их".
- Ладно написана сия договорная харатья, - проговорил после долгого
молчания Дмитрий.
Он стоял над духовником и печатником своим, но смотрел сейчас за
Волгу. Там, в просторах тверских, лежали поверженные, разоренные деревни и
города, среди разоренной и вытоптанной земли, Еще вчера Дмитрий строго
наказал всем войсковым разъездам и сторожевым полкам не трогать тверской
земли, не обижать людей, ибо земля эта может стать своей землей, частью
единой земли московской. Он все еще был сердит на Михаила, что этот
неглупый и прямой князь поддался на уговоры сначала Некомата и Ваньки
Вельяминова, а потом вновь польстился на дьявольский посул - на ханов
ярлык.
- Драгоценный княже, Дмитрей да Иванович! - сладко промолвил Митяй,
приняв такой обычай обращенья к князю.
Дмитрий оторвался от мыслей, но именно эти мысли и продолжил Митяй:
- Коломенский дьякон - забыл тебе сказать! - приходил до меня ич
Коломны и довел весть таковую: видали Ваньку Вельяминова с Некоматом
Сурожанином, а с има был еще един муж престранен - кафтаном поп, а обычаем
- тать.
- Кто таков?
- Истинно - неведомо, а будто бы окликали его, яко пса: Жмых!
- Жмых? - Дмитрий принахмурился в раздумье, покусал губу, тряхнул
головой - вскинул темную скобку к брови. - Не ведаю такого!
В назначенный час растворились ворота в Твери и через Тмакский мост
выехал всадник на крупном кауром жеребце. Он был один. Дальнозоркий Митька
Мо-настырев первый узнал в нем Михаила Тверского и закричал:
- Едет! Един, яко перст! - и поскакал к шатру Дмитрия.
Конь шел легкой иноходью - это Дмитрий увидал сразу, как только
выглянул из шатра.
"А почто он один?" - подумал сначала с удивлением, но тут же понял: не
желает иметь рядом никого свидетелей из своего окружения, ни единого
окольничего боярина, ни единого воеводы.
- Поотстранитеся и вы все, - велел он своим боярам и воеводам,
сбежавшимся смотреть на унижение Михаила Тверского.
- А мне при тебе быть, Дмитрей да Иванович? - обиженно не то спросил,
не то попросил Митяй.
- Ты будь при мне, станешь грамоту честь!
У Михаила Тверского никто не принял повод, но он вроде даже рад был
тому. Вошел в шатер, грузно сунув сначала широколобую тяжелую голову, и в
единый миг оценил услугу великого князя Московского: в шатре было пусто. Он
стал у входа и молча глядел в лицо молодого счастлизого князя, которому,
как верилось Михаилу, все само текло в руки: власть, слава, богатство и
сама жизнь, ведь он моложе на целых семнадцать лет...
- Премного о господе здравствуй! - сказал Дмитрий и, протянув к
редкому гостю обе руки, повторил миролюбиво: - Здравствуй, Михайло
Олександрозич!
В лице Михаила Тверского что-то дрогнуло, и, не будь в шатре этого
прелюбопытного попишки Митяя, он обронил бы горькую слезу, которая краше
всех слов сказала бы, что он, великий князь Тверской, навеки расстается с
мечтой о всерусском великом княжении, что не слышит он крики своих предков
из гробов - тверских князей, погубленных по наветам князей Московских, что
отныне усмиряет он свою гордость и не прольет больше кровь христиан во имя
власти и славы, а главное, что не растратил он чести своей и потому не
нарушит данного слова...
Дмитрий верно понял все это и не торопил гостя, лишь подвинул ему свой
столец, крытый алым сукном.
10
Служба у великого князя - место хлебное, денежное и почетное, но
Елизару Серебрянику многое тут было не по душе. Томимый неизвестностью, -
куда еще пошлет великий князь? - он особенно страдал в походах,
участившихся в последние годы. Возвратясь из Орды, он пожил немного во
Пскове у брата. Город ему полюбился, и Халима довольна была вольным
городом, где если и подсмеивались над нею, то беззлобно, а ее дочь,
родившуюся там, люди и вовсе полюбили - черноглазая, смуглая, она уже
нажила молочные зубы и теперь красовалась белозубой улыбкой. Станом,
кажись, пойдет в Елизара, но сам Елизар пока не выискивал в ней грядущие
стати: мала еще, чего там видно на пятом-то году от роду? По жене и дочери
он тосковал сильно, тоску эту сугубило беспокойство - как-то там Халима,
ведь что ни говори, а на чужой стороне легко ли? По-русски она лопотала
бойко, а Елизар еще лучше заговорил по-татарски, что прибавило ему цену в
глазах великого князя. И повелел тот слуге своему жить безвыездно на
Москве, поставя избу, "где слуга похощет".
Елизар поставил избу рядом с избой Лагуты и не промахнулся в выборе:
когда доводилось отъезжать с полками великого князя или удаляться одному в
ордынскую сторону для досмотру за степью, знал он, что Халима надежно
оборонена Лагутой и его домочадцами, с которыми жили они заедино. Лагута,
отменный бронник, раззвонил по кузнечной слободе, что через Елизара он
близок к великому князю (вот уж не ожидал Лагута сам от себя!). В слободе
помнили, как сотник, а ныне уже тысячник Григорий Капустин именем князя
обломал купца Некомата, побил слуг его и помял бока самому большому купцу,
вопреки всесильной ханской басме. Такое помнится долго. Кузнецы посмотрели
на Лагуту, покачали головами и сдумали наконец выбрать его "в старшие
люди", но вот тут-то хитрый бронник и отказался, старшинство было ему без
выгоды. Развела руками кузнецкая сотня и оставила Лагуту в покое. Жена и та
корила его, желая видеть кормильца в чести, но баба умом не вышла, не
понимала, что наступило лихое неспокойное время, когда не должно высовывать
голову...
Елизар Серебряник возвращался из похода на булгар волжских, куда ходил
он с частью большого войска, что осаждало Тверь. Начальствовал в войске сам
Боб-рок. Елизару не терпелось увидеть своих, рассказать, как воевода
Дмитрий Михайлович взял город Саинов Юрт или, проще, - Казань. Казанцы
сдались, потому и не брали на щит. Боброк и тесть великого князя, Дмитрий
Нижегородский, которого Казань повсегда беспокоила, привечая ордынские
разбойничьи отряды, наложили на город окуп - две тысячи рублей, а еще три
тысячи велели дать на воинство.
Елизар берег в калите на шее серебро, что досталось ему, и неприметно
для себя разгорался думами о новых походах, а прямей сказать - о новых
наживах без труда. Недаром Лагута посматривал на Елизара недобро, корил за
сбитую, неверную при ковке руку - вот она, служба-то Князева, вот она,
поруха-то в человеке от службы той! Долго ли человеку испортиться?
Возвращались войска по Владимирской дороге, и до Клязьмы-реки полки
двигались ни шатко ни валко, а после перевоза не удержать коней - неслись к
стольному граду. Елизар видел, как лицо даже у самого Боб-рока горело
нетерпеньем, шутка ли: покорить Булгар-ское царство и не потерять ни одного
воина!
- Митрей Михайлович! Воевода! - кричал бесстрашно Тютчев. - Вели
скакать к Москве, дабы оповестить, что мы поблизку!
Прищурился Боброк - ну и хитер десятник стремянного! - выдержал
немного нрав и кивнул. Елизар привстал в стременах, свистнул Тютчеву и
указал пальцем на себя - меня возьми! Захарий кивнул. Он выкрикнул свой
десяток, но на обочину выскакали человек тридцать.
- Отпрянь! - нахмурился Боброк. Подъехал и махнул плетью: по левую
руку - назад, по правую - с Тютчевым на Москву. Повезло Елизару, и, спустя
некоторое время, проскакав по Кремлю с радостной вестью, Елизар направился
по Ильинке на Глинищи, а оттуда свернул на мост через реку Рачку и прямо на
Гостиную гору. Затемнела на берегу Яузы слобода. Кузницы чернели
прокопченными стенами. А вон уж и дерево у избы Лагуты, а рядом, слева,
стоит его, Елизара, изба, совсем новехонькая и просторна для малой пока
семьи...
Лагутины ребята - во, глазастое отродье! - со свистом и визгом
кинулись навстречу всаднику, и по этому крику, по этой неуемной мальчишьей
стремнине ему стало ясно: дома все хорошо! А вон, кажись, и Ха-лима с
дочкой, с Ольгою!
- Дядька Елизар! Дядька Елизар едет! - Ребятня развернулась на ходу и
бросилась обратно к избам.
- Акиндин! - крикнул Елизар старшему, тот обер-
нулся, но не пошел на зов, и Елизар понял: это младший так вырос у
Лагуты - высок, последнюю маль-чишью стать норовит сбросить и обрести
мужичью, только шрам от плетки Вельяминова навеки выплеснулся из-под волос
на щеку и слегка белел... Это же Воислав, меньшой, так вымахал...
В воротах кузницы стоял мужик, молодой, здоровый, - это и был старший,
Акиндин. За батьку стучит молотом, теперь не до собачьих игр... Крохотная
девчушка, Анна, похожая на мать не только именем, выбежала прямо под коня,
но испугалась и закрыла лицо подолом, обнажив белую детинную наготу.
- Ох, как встречает дядьку Елизара! Аи, бесстыдница! Где батько-то? Да
спусти подол-то, не то ворона искрадет тя! Во, так! Где батько-то?
- А батьку медведь задрал!
Елизара холодный пот прошиб, а девчонка улыбается во все лицо круглое.
Вышла сестра Анна, тоже улыбка до ушей. Не-ет, тут что-то не так...
Халима налетела нежданно и жарко, как степной суховей, только не жгла,
а сладостно опалила душу всем жаром своим, прижалась грудью к коленам его и
тянула с .седла. "Потом... Про Лагуту потом..." - думал он, подхватывая
Халиму, чтобы провезти ее эти десять саженей до избы, как пять с лишком лет
тому вез ее с Красивой Мечи.
- Теперь поедем с тобой? Да? - спрашивала она.
- Теперь уж скоро... - отвечал он, и кто бы понял их разговор: все эти
годы просила она отвезти ее в степь подышать ветром...
Вечером пришло все семейство Лагуты во главе с хозяином. Халима уже
растолковала Елизару, что Ла-гута вторую войну скрывался в лесу - ни на
Тверь не ходил, ни на Казань. Как прослышит, в лес уходит, а дома велит
говорить, что ушел-де давно и без возврату - медведь, мол, заломал... Ясно
теперь, почему знаменитый бронник не хотел ходить в "старших людях", с них
спросу больше, как война сберется.
- Война ныне ровно осенний дождь - всякой час жди, - сказал Лагута
сурово.
На труса он не был похож, и Елизар спросил:
- А ты на войну-то с опаскою зришь?
- А нелюба она, война-та... Чего в ей?
- Другие вот идут.
- Про других неведомо, а мне тверитяне худого не делывали. Кабы
сделали - пошел...
- Л на булгар почто не ходил?
- Булгары-те? Булгары-те далеко-о! Пущай с ними Нижний Новгород да
Суздаль бьются - им сподручно.
- А я-то ходил?
- Ты мне - не в обычай! - рассердился Лагута, вывалив на стол два
громадных черных кулачища. - Позвал - так наливай меду! За куны, поди,
воевал-то? Велико ли серебра нарвал?
Сестра Анна поставила кувшин меду между мужем и братом, стараясь
прервать разгоравшийся спор. Хали-ма несла томленую баранину с чесноком -
сразу две ноги. Елизар, до сей поры гладивший головенку дочери, взял Ольгу
на колени - верный знак: спору конец.
- Подвинь-ко, Лагута, яндову! Нам ли ныне грози-тися? Ты гляди: избы
наши - полны чаши! А земля наша эвона как поднялась! Литву смирили, Тверь
под руку подвели, булгар обуздали - наместников своих посадили в Казань.
Князь Рязанской, коль ума не избудет, к нам приклонятися станет!
Елизар говорил, как по писаному, и Лагута еще раз с горечью отметил
про себя: ископытили мужика, а какой мужик был! Ежели снова война - в лес
его утяну...
Война, как ни жди, всегда нежданна.
Дмитрий знал, что Мамай подчинил себе почти всех эмиров в Орде, князей
и царьков, ранее мнивших о самостоятельности. Епископ Сарайский, отец Иван,
жаловался на притеснения Мамая, просился у митрополита на Русь, "дабы
живота не избыть", Мамай - не Маго-медка, понимал, что епископ все
высматривает в Сарае и доносит на Москву, потому смерть русского священника
- самое надежное дело. Епископ доводил Москве, что в Орде престрашная
моровая язва и что ждать нападения татар в ближайшие годы нечего. Однако
прошло чуть больше года, как вдруг объявился верный Мамаю царевич Арапша.
Большое войско переправилось через Волгу и захозяйничало в Посурье, грозя
Нижнему Новгороду,
Грянули колокола на Москве, и поднялось большое войско. Вновь
поскакали гонцы в ближние города, откуда спешили князья и воеводы с
полками. Сам Дмитрий сел на коня, стремясь управиться с ворогом до жатвы.
Дошли полки до реки Суры, соединились с войском нижегородским, а никакого
Арапши там не оказалось. Попадались сожженные деревни, вытоптанные поля, но
ордынских полков не было. У мордвы вызнали, что Арапша отошел далеко, к
Волчьей Воде, к притоку Донца. Дмитрий не стал гоняться за царенком - мал
зверь! - и вернулся к Москве, оставив полки владимирский, переяславский,
юрьевский, муромский, ярославский. Вел силу эту сын князя Нижегородского,
Иван Дмитриевич, который стоял во главе нижегородского полка. Многовато
было ему такой чести, ну да ладно: тесть упросил...
Московское воинство вернулось домой, слегка промяв коней, и готовилось
к жатве. Да в конце того погожего лета пришлось пожать русским полкам жатву
- " горькую жатву.
Молодой князь Иван Нижегородский не смог внушить воинству послушание и
заботу о деле опасном. Пошли распри меж полками и воеводами, после
пристрастились в безделье к пиву и меду. Понравилось. Побрели по деревням и
селам, меду искали. Пили в жару. Хмелели и радовались сами себе: какие они
бесстрашные. Иной кричал, что один управится с десятком татар. Доспехи,
мечи, копья, булавы, рогатины - все кучей свалено на возы. Лихая игра с
судьбою...
Второго августа грянула гроза.
Мордовский князек навел Арапшу на разморенное русское воинство. Хитрый
воин не сразу напал, но все высмотрел, рассчитал точно, полки разделил на
пять колонн и с пяти сторон ударил нежданно и страшно. Русские растянулись
по деревням вдоль реки Пьяны и сами были пьяны. Добежать не успели до телег
с оружием, как уже половина полегла под саблями. Другие кинулись к реке.
Тонули сотнями и гибли от стрел, а с берега разили копьями. Иван
Нижегородский утонул, пробитый стрелами...
Арапша отправил табуны коней, полон и обоз с оружием к Мамаю, а сам,
уверенный в победе, подошел к Нижнему Новгороду. Князь Дмитрий
Константинович Нижегородский в горе и страхе бежал в Суздаль. Арапша сжег
город. Из жителей спаслись лишь те, что отплыли на судах к Городцу.
Всю осень мотался Арапша, неуловим, волку подобен, по Засурыо, грабя
села и деревни. Грабил и убиаал русских купцов на реках, устраивал коварные
засады и вновь исчезал в степи или за лесами. В ту же осень напал внезапно
на Рязань и сжег ее. Олег Рязанский, оставив по обыкновению стремянной полк
для прикрытия, бежал в леса, но едва жив остался: стрела догнала его,
ударила в плечо.
Дмитрий выслал сторожевые полки, но на покров уже остались лишь следы
от нашествия Арапши.
Русь еще не оплакала мертвых, а уже новое известие: решили мордовские
князья, что повержен Нижний Новгород, напали на город, дограбить остатки.
Однако второй сын князя, Борис Дмитриевич, собрал воинство и настиг полки и
обозы мордовские у той же реки у Пьяны. Теперь побиты были мордовские полки
и тонули в той же реке, где в конце лета тонули русичи.
В день ангела любимого сына Василия - в самом начале января - Дмитрий
собрал в стольной палате бояр, воевод, ближних людей своих. Только веселья
не было. С рундука в предпорожную палату вваливались бояре, собольи шубы
складывали на лавки, обтаптывали снег, крякали, потягивали носом - хорошо
пахнет из подклстной поварни. В палате уже кучнились бояре да воеводы,
голова к голове, и о чем бы ни заходила речь, все сбивались на битву у
Пьяны-реки. Вот уж и за столы сели, дождавшись, когда Митяй освятил
трапезу.
Митрополит Алексей прислал через служку благословение князю Василию и
всему дому Князеву и всем гостям, но сам быть не мог: с полгода уже не
отпускала его болезнь.
- А Киприян-от сидит во Киеве! - напомнил Оле-шинский.
- Этакого не бывало: прислать нового митрополита на Русь, когда старый
жив! - поддержал разговор Акинф Шуба,
- Справно ему отповедал наш великой князь: есть у нас митрополит, а
иного не надобе! - громко, чтобы слышал вошедший в палату Дмитрий, сказал
Олешинский и пошел цапать одной рукой бороду, другой - волосы.
Монастырей с Кусаковым и Кошкой пытались поддеть кого-то шуткой,
хотели веселья, коли день веселый, но не выходило пока. Чуть припоздав,
явился Федор Свиблов. Не все еще видали его после возвращения из нового
похода в мордовскую землю. Он водил туда московский полк и вместе с полком
Бориса Нижегородского наказал союзников Мамая.
- Как воевалося, Федор? - спросил Монастырей. - Всю землю пусту
створили! - дернул шеей Федор Свиблов.
Тут бы и разгореться, мнилось, веселью. Великий князь посадил на
колени шестилетнего Василия, поцеловал его, одарил прилюдно новой шапкой
собольей и крохотными латами, изделием Лагуты. Громко все восхищались
подарком, хвалили Василия, желали ему здоровья и отцова ума.
По первой же чаше стало видно, что меды на столе слабые, а пиво густо
намешано с медом и только гнало пот, а в голове оставалось трезво. Первым
крикнул Дмитрий Монастырев:
- Княже! Почто меды слабы?
На удивление, князь не осерчал, а будто бы даже обрадовался. Со своего
высокого стольца-приступа он громко сказал:
- Бражны меды на Пьяне-реке остались!
Вот оно! Вот куда метил Дмитрий, и спроси Монастырев, не спроси, а
великий князь нашел бы место слову этому. Нет, недаром поставлены были
слабые меды!
- Там все выпито! - снова крикнул Монастырев, видимо дома жахнул
яндову своего меду.
- Эко, возглаголал! - нахмурился Дмитрий и ссадил сына на пол,
подтолкнул слегка - иди к матери!
Молча пили слабый мед. Кошка причмокивал. Оле-шинский лукаво хвалил.
- Чего в Орде, Дмитрей свет Иванович? - спросил тиун.
Это было интересней медов, и затихли снова столы.
- Дело спросил, Микита Свиблов...
Дмитрий собрался с мыслями, обвел столы взором строгим - все свои -
заговорил:
- Мамай готовит великий набег на Русь. Несговорчивых эмиров на плаху
ведет. Владыку нашего из Сараю своего гонит вон! Арапшу пригрел, а тот
пришел ажио с Арал-моря - вон куда раскрылил волю свою! До медов ли нам,
братие? Со Пьяны-реки хмель долго не выветрится, а в Переяславле, в Нижнем,
в Муроме, в Юрьеве, во Владимире - тамо останется по вси дни - хмель слез
горьких... Вот мы рады, что повоевал наш добрый воевода землю союзника
Мамая, а ведь Мамай придет к Нижнему, не оставит тот город неотмщенным.
- Отстоим! - раздался голос Монастырева...
Разъезжались непоздно. Тихо и светло было у каждого на душе: что ни
говори, а посидели, послушали великого князя - будто сторожевые полки
расставили: спокойно стало на душе.
Затихли ступени на рундуке. Лошади проржали уже на церковной площади.
Далеко-далеко, у Фроловских ворот, что у церкви Спаса, прокричал страж,
затворяя за последним. Дмитрий стоял один в собольей шубе внакидку, без
шапки и смотрел на ночную зимнюю Москву. Было тихо и морозно. Город казался
не таким большим, как летом, он исчезал из виду совсем близко: снегом
сровняло крыши и пустыри, сады и реки, только изредка мелькнет в
непостижимой земной дали редкий ночной огонек - баба вышла к стельной
корове, скороспешно побежали за знахарем к умирающему или к повитухе для
роженицы... Город лишь угадывался от этих огней, напоминал князю, что он
живет, затаясь под щедрым русским снегом.
"Русь, да приидет ли покой твой..." - прошептал Дмитрий и с надеждой,
что будет услышан его голос, посмотрел на темно-багровое, как его княжеское
знамя, небо, осыпанное звездами. И вспомнилась материнская примета: белые
звезды в рождество народят белых ярок...
И снова было лето. Вторая половина. Мирно пел жаворонок, презирая
границы княжеств и уделов. Елизар Серебряник слушал его и слушал, что пела
по-татарски Халима.
Скуп и жесток ты, отец мой, Ты на скот меня променял. Превратятся
скорей пусть в песок Деньги, что на шее звенят. Все ягнята,
...Поділитися у соцмережах
