Жанр: История
Искупление
...каждый в свой срок отошли к Москве или к Нижнему
Новгороду, а с этими Михаилу и, дальше жизнь вершить, стоять перед Москвою,
не кланяться. Москва ныне раздалась широко, но и бояр с большой ложкой
немало там: каждый по ложке запустит - горшок пустой, потому охотников
отъехать к Москве, поменять, по закону древнему, великого князя немного
найдется. Большим боярам такое не с руки, ибо больше земель тут оставят,
нежели там изыщут, а мелким - туда и дорога... Но это лишь так говорится -
туда и дорога! А накатит гроза, ударит набат, и каждый боярин, каждый
воевода, каждый ратник дорог.
Воевода Петр Хмелев вошел последним, поклонился нешибко. Знает себе
цену, да и Михаилу без него никак не обойтись а неспокойное время, особенно
сейчас, когда Тверь вновь замахнулась на Москву. Епископ опять больным
сказался, и Михаил сам освятил совет боярский словами:
- Благословен день сей, бояре! - и, торопливо осенив себя крестом,
указал на лавки: - Садитесь-ко да станем думу править, понеже дела великие
ждут нас, и да будет на то божья воля...
Сам он сел на широкую кленовую скамью, голую, без полавочника,
облокотился о стол. Оглядел палату большую, стольную, где не раз бывали эти
бояре на пирах в именины, крестины, престольные праздники, похороны, при
победах и поражениях, и так уж повелось у князя Михаила Тверского, что он и
думу правил с боярами в той же палате - мыслил попросту, что-де так бояре
сговорчивей, ежели стены, лавки, широкие столы с резным подстольем
напоминают им а совете о выпитом и съеденном под этим высоким потолком о
четырех могучих матицах.
Знал Михаил, что не вовремя отрывает бояр от весенних забот. Весна еще
только-только разгорелась, и тут нужен свой, хозяйский глаз повсюду - в
каждой деревне, в каждом сельце или проселке, в каждой слободе, в каждом
бортничьем угодье, на каждой весенней рыбной ловле. Ладно, ежели у кого
тиун исправен и честен, а ну как он крестное целование давал, а сам не на
крест - на мошну косился? То-то! Тут тебе и зерно будет брошено в землю
кое-как, и плотины прососет водою, и коровы в яловости пребудут... Не-ет,
свой глаз и есть свой. Недаром сказано: при хозяине и колесо тележное тише
скрипит. Не ему, великому князю, не знать этого и не ему расшатывать
крепость боярских дворов - крепость княжества, но в сей день, на коротком
боярском совете, повелит оторваться от мирных дел - объявит поход.
- Ведомо мне учинилось, что Васька Кашинский посла свово на Москву
послал, мир с князем Московским заключил, а мне сложил свое крестное
целование.
- Сызнова! - вставил племянник, но бояре лишь покосились, простя ему
сию зубочесину не по чину: покоритель Кистмы...
Князья Кашинские и Холмские испокон портили кровь Твери, не было у тех
князей тверских единства, ибо каждый о себе думал, каждому хотелось стать
великим князем, не пораз тайком ездили в Орду с подарками хану.
- Проучити надобе!
- Станет меч мой до его выи!
- Повязать - да в поруб, как воевод московских, дабы ведали силу нашу,
тверскую!
- Подымем все княжество - и на Москву! - воскликнул племянник.
- Ты, Еремеич, молод ишшо, - угрюмо заметил Петр Хмелев. - Али ты
забыл, как войско московское ныне перебило наших в Бежецком Верхе? Самого
наместника княжеского на месте изрубили слуги Дмитрия.
Кто-то из старых бояр вздохнул:
- Не надобе было иттить на Бежецкий Верх. Воровато вышло: московский
князь - в Орду, а мы - на Бежецкой Верх позарились, а чего в нем, этом
Верхе?
Боярин умолк, видя, как наливается тяжелой синевой мясистый нос князя
Михаила и губы его, крупные, яркие, стали сжиматься и белеть.
- Смертоубийство наместника моего в Бежецком Верхе, такоже выкуп сына
мово, Ивана, опустошение московитами порубежных земель моих - се есть
бесчестие мне! За то сей отросток князей московских заплатит мне! Орда
отступилась от нас, а Литва?
- Ольгерд тестем стал Серпуховскому, - напомнил Хмелев. - Ольгерд не
пойдет супротив Москвы.
- Он не пойдет - брат его пойдет! Кестутий согласен повоевать города
московские. Кестутий подойдет незримо, как Ольгерд в походах хаживал. Он
идет! Нам же надобе сбирать воинство крепкое и выходить. Я сам поведу!
- Отсеяться бы наперед... - заикнулся было все тот же старый боярин,
но Михаил на этот раз не оставил без ответа нерешительного боярина, внушил
тому:
- В сию годину никто не ждет нападения! Самое время! Надобе всем нам у
Ольгерда учиться: он во всяком походе налетал нежданно-негаданно, а
незваный гость, вестимо, - хуже татарина. Так-то и мы ныне... А ты, Микита
Седов, не ходи с нами!
- Куда поведешь, великой княже? - спросил Хмелев.
- А куда - того не вымолвлю покуда... А ныне и завтрашней день
изготовить воинство. Пеших не брать! Всем на конях, обозы не нагружать,
тамо нагрузимся...
Племянник гордо засмеялся на слова дяди; всем еще памятно, как юный
воин привез из Кистмы двадцать восемь возов добра и полон - самая важная
добыча.
Михаил поднялся со скамейки, повернул крупную лобастую голову в
красный угол и широко перекрестился:
- Да простит мне всевышний прегрешения мои - кровь и души христиан,
токмо Москве не прощу ни старых обид, ни новых наездов Дмитрия в пределы
тверские... Помилуй мя, боже, помилуй мя! А ты, Петр, останься тут, и ты,
Митрей! А вы - с богом! Завтра вечером за каждый полк престрого взыщу!
Расходились торопливо, с заботою: надобно еще тиунам наказать дела по
пахоте да и к завтрему велено изготовиться, а не то - поплатишься за
неустройство полков...
- Строжит Михайло-то Олександрыч!
- Строжи-ит! - толковали вполголоса у коновязи.
2
Большой силой выступил Михаил Тверской на московские земли. Полки
топтали весенние поля, хватали пахарей, жгли села, деревни, слободы, посады
у городов. Первым пал город Дмитров. Это был неожиданный и потому
безнаказанный укол под самое сердце Москвы - всего-то каких-нибудь
семьдесят верст до престольной. Ближе Михаил не пошел - куда же ближе? - и,
будто испугавшись, схватил по-волчьи полон, взял с города немалый окуп,
отбежал на север, на целых сто верст, и осадил Кашин. Видя перед собой
такую силищу Михаил Кашинский сдался на милость победителю.
- Ты почто сложил крестное целованье ко мне? - кричал Михаил Тверской.
- На Москву уповаешь? Где она, Москва-то твоя? А?
Грозный князь тряс за бороду своего непослушного тезку, грозил ему,
княжий двор разметал, Батыю подобно. Девок дворовых дружине своей
стремя-нной отдал. Под конец велел вновь крест целовать на верность Твери.
- Токмо посмей боле створить бесчестье мне!
Положил в походный сундук серебро - и это сгодится Ваньку выкупать,
побрал мужиков да баб крепких с ребятишками, повелел отселить их на земли
свои. Из Кашина вышел на Торжок - почти двести верст на заход солнца, но
перед тем не забыл послать конную сотню с племянником навстречу литовским
ратям. Племянник провел малыми дорогами полки Кестутия прямо на
Переяславль. Город, недавно отстроенный великим князем Московским,
переживший тяжелую зиму, был спален и разграблен нещадно, Михаил не
отставал от союзника. Он пограбил Торжок, взял и с этого города окуп и
посадил в нем своих надежных наместников. Были в Торжке среди обиженных и
новгородские купцы. Они явились в свой вольный град, ударили в тяжкий
вечевой колокол и поведали новгородцам пред храмом Софии о разорении в
Торжке купеческого двора новгородского. Заронили искру, и поднялось пламя:
на вече кричали, что надобно от всех пяти концов рать снарядить в Торжок и
утвердить там волю Новгорода и московского князя.
- Учиним на Торжке новгородский ряд!
- Утвердим!
- Непочто прощать Твери!
- Мечи у воевод залежалися! Почто их поим да кормим?
- Неча им, воеводам, в подызбицах меды творить! Пущай отгромят Торжок!
И хоть город этот был московской земли удел, новгородцы желали отбить
его у Твери, показать желали московскому князю дружбу свою. Надобно
показать. Пора. Ведь всего года два назад они крест целовали на верность
Михаилу Тверскому, а дело повернулось так, что Орда не свалила Москву, и
тут уж сам бог, сама святая София повелела голову приклонить к Москве, ко
князю великому Дмитрию. Ему Новгород и крест целовал, сложив прежнее
целование Михаилу. Не будь этого шатанья, не стал бы Михаил грабить и
разорять богатых купцов новгородских.
- Снарядить в Торжок крепкого воеводу!
- Абакумовича Олександру!
- Ево! Ево!
Приговор веча - крепчайший приговор.
Александр Абакумович, лихой и опытный воевода, поднаторевший в битвах
с немцами, истребовал от посадника и наместника московского небольшой, но
крепкий полк. Снарядили его из казенных сундуков. В полк набирал только
доброхотов от всех пяти концов вольного города. Знал воевода Александр, что
доброхот на брани один двух обычных ратников стоит. Сколотили полк, уложили
в телеги еду и тяжелый доспех, сели на коней и тронулись в путь. Со стен
глядели новгородцы, как шла их надежда, их защита и слава. Лес копий, блеск
доспехов, победные звуки труб - страшись, Тверь!
То были дни короткого петрова поста, когда притухает жизнь на торгах и
люди, целиком отданные весенней страде, не тешат купцов щедротами
запазушных то-больцев с мелкою монетою. Но крепка купеческая жила: сидят по
лавкам, наполненным товарами заморскими и своего отечества, хлебают меды
легкие, сыченые до страсти загашной, до седьмого поту - хоть рубаху
выжимай. Сидят. Ждут своего часу - волны людской. И дождались.
Воевода Александр подвел полк к Торжку на рассвете. За дубравою, что
зеленела вверх по Тверце-реке, указал отдых, а в город выслал
пластунов-соглядатаев, отобрав их из лихого племени новгородских
ушкуйников, - таким море Поньтское по колено, не то что Тверда. Один Степан
Оглобля что стоит - голова с пивной котел, рожа багрова и столь сотонинска,
хоть страшный суд с него пиши. Воевода строго наказал: не озорничать!
Вернулись, как велено было, к вечеру. Исполнили наказ толково,
справно. Воевода обронил слово похвальное, двинул Оглоблю по скуле - не пей
меду бражного на деле! - и повел полк скорой грунью на Торжок. На ходу
раскинул конников по местам: сотню к Тверским воротам, сотню - к
Новгородским, перекрыли все ходы и выходы в бревенчатом заборе-стене вокруг
города, а главная сила - внутрь!
Половина города была в полях, другая половина затворилась по избам да
теремам, лишь купцы томились в рядах торговых. Их-то и выпахали новгородцы
из лавок.
- Воевода! Вели Торжок на щит брати! - хрипел в азарте Оглобля.
- Токмо посмей!
- А купцов?
- Токмо тверских! - из облака пыли кричал воевода, пересиливая топот,
ржанье, визг.
Вместо дневного сна праведного, заповедного, учинили новгородцы
веселье дивное: пограбили тверских купцов, а когда кто-то из них отпихнулся
копьем и убил новгородца - побили всех купцов до единого, а с ними -
десятка полтора иных тверитян. Наместников Михаила Тверского повязали и
привели к церкви. Там, над рекой Тверцой, вече созвали на манер
новгородского, там же прилюдно укрепились с общего согласия крестным
целованием с горожанами, что будут заедино стоять против Михаила. На том и
порешили. Наместников, развязали и пустили в Тверь, а сами стали укреплять
город и сели за стенами в ожидании тверских ратей,
Михаил Кашинский вновь сложил крестное цело-ванье Михаилу Тверскому, о
чем послал грамоту с наместниками.
Торжок зажил ожиданьем грозы, и, хоть воевода Александр ходил по
Торжку в обнимку с торжковским воеводой Степаном, хоть и пировали они на
княжем дворе, хоть воинство новгородское и тешило взгляд но-воторжцев
блеском доспехов, по церквам ставились многочисленные свечи и пелись
молебны во спокойствие града. В считанные дни в женскую обитель пришло
постригаться столько девиц, сколько не приходило и за три года. Никто не
говорил об опасности вслух, каждый думал, что страх перед Тверью только в
нем одном, но весь Торжок помнил: свобода от Твери обагрена кровью.
Голодный год заставил многих забыть гордость, тщеславие, мелкие обиды,
думы о новых избах, теремах, нарядах для жен и коней. Голод напоминал о
тленности многих людских устремлений. Потому, должно быть, Михаил Кашинский
здраво помыслил: не может Михаил Тверской вновь поднять на войну рать свою
- два раза в один месяц. Раньше осени, по его расчетам, не должно быть
нападения. И Торжок тоже не сбирал свое удельное воинство, занятое мирными
делами. Но не таков был Михаил Тверской.
31 мая огромная сила в четыре полка подошла к Торжку. Был сухой
ветреный день. Накануне служили водосвятный молебен по всем церквам,
опасаясь вновь засухи, и аот с ночи задул упорный ветер со стороны
солнцепада - из гнилого угла - значит, быть дождю, только бы нашла туча. Но
туча пришла с полдневной стороны, и грозила эта южная сторона большим
суховеем...
Михаил Тверской похватал у города земледельцев, но не пленил, не убил,
а послал в город и велел сказать воеводе, чтобы тот выехал к нему в стан.
Никто не выехал.
Михаил послал своих послов и велел сказать им сло-во свое к воеводе и
ко всем новоторжцам, что он-де не держит большого зла на них, но велит
выдать тех, кто бил и грабил тверских людей. Послы вернулись ни с чем, а на
стене объявился воевода Александр и потребовал подъехать на разговор самого
Михаила Тверского.
Это было неслыханно: новгородский воеводишко вызывает под гнилую
деревянную стену великого князя Тверского. Михаил походил по просторному,
пустому шатру (он не думал надолго останавливаться в нем), потом позвал
племянника и послал его под стены Торжка.
- Скажи, Митька, этим новгородским толстосумам, чтобы выдали... Нет!
Пусть горожане выдадут мне новгородцев, понеже смерть людей наших -
новгородское дело.
- А коль не выдадут?
- Торжок на щит возьму!
Победитель Кистмы взял двух конных стремянных - по левую руку слуга,
по правую слуга - и подъехал под стену Торжка. Кричать долго не пришлось:
за полем следили, и вот уж снова с застенного помоста-раската послышался
голос воеводы новгородского:
- Чего наехал?
- А ничего - вот чего! Подай сюда князя, не то - посадника какого ни
есть!
- Изыди, оплёвок тверской!
- Пузо новгородское! Не заслонить тебе Торжка окаянного!
- А тебе, козел тверской, не сносить башки!
- Блевотина пятиконецка! Неурядица вечевая!
- Рванина тверская! Приступи до меня - я те кусок кину, хоть хлеба
отведаешь перед смертью!
- Приступлю - порушу тя, вонищу рыбью!
- Причащался ля ноне? - все повышая и повышая до крика голос,
спрашивал со стены воевода Александр: заметил, что внизу слушают его
жители, уже не раз а глаза называвшие его спасителем.
- Не сотонинска то забота!
- Тогда окстись пред смертью!
- Не визжи, веприна супоросна! Выходи в поле, коль смел!
- А я тя и тут!..
Воевода взял из рук сотника лук, выдернул стрелу из колчана и, не
целясь, высвистнул стрелу. Митька заранее сжался, подняв щит перед собой, и
тотчас почувствовал резкий глухой удар - стрела рассекла кожу шита и почти
проклюнула деревянную пластину.
- Ну, погоди! - только и выкрикнул Митька, пока разворачивал коня, и
прикрыл спину щитом.
Вслед неслась уже непристойная ругань и несколько стрел жарко
прошипели с левого и правого бока.
Михаил Тверской все видел и почти слышал - так близко был поставлен к
стенам его шатер, но все же для порядку спросил племянника:
- Ну, чего привез?
- Новгородский воевода все дела вершит!
- А князь?
- За стену канул!
- Чего он те изрек?
- Матерно изглаголал!
Михаил Тверской окинул воевод своих неистовым взором:
- Торжок - на щит! Трубите!
При первых же звуках труб на стены Торжка высыпали защитники,
новгородцы и свои, новоторжцы. По-явился и воевода. Ему, пережившему не раз
гнев и на-
смешки князя Тверского, было в тот день не до веселья. Велика сила в
новгородском полку, хороша в Торжке крепость-детинец, но сила Твери,
кажись, больше.
А за дубравой, что зеленела выше по Тверце, не умолкали трубы. К шатру
князя Тверского - к желтому стогу шелка, шитого алыми маками, - придвинулся
конный полк.
- Что делать станем? - спросил Степан Оглобля воеводу.
- Не дам Торжок в обиду!
- Созову город на стены да врата затворим крепче...
- Отвори, Степан, врата! Поведу полк свой в поле, дабы не.причинять
худа Торжку. Выйду с полком и поражу их с божией помощью!
- Достанет ли силы, Олександр Абакумович?
- Достанет, Оглобля! Доводилось мне аж немцев бивать, а те от пяты до
маковки в железах. Воевода в последний раз глянул со стены на полк
тверичан, уже развернувшийся и заслонивший шатер тверского повелителя,
почуял, что сила там больше, но не дрогнул и бровью - решительно кинулся к
лестнице и вниз.
- Оглобля! Чего на баб воззрился? Всем на коней! Рраствори ворота-а-а!
Илюха Баев мигом накинул на рожон копья две веревочные петли, что были
продеты в полотнище, и хоругвь с образом богородицы, шитая золотой
канителью, взметнулась над рядами. К воеводе с правой руки подъехал сотник
Травин, слева подправил коня каменщик Неревского конца Никита, севший за
сотника. Илюха Баев размахивал стягом, овевая начальство, себя и Оглоблю
волнами прохлады: солнце было высоко, оно прокалило латы воинов, и жар,
которым пылали они, смешивался с душным теплом конских крупов, запахом
сыромятной упряжи, кожаных щитов, крытых слоями толстой бычьей кожи.
- Шире ворота! Оглобля... режь! Пронзительный, подкашивающий свист
Оглобли был последней командой. Полк ринулся из ворот на конные ряды
тверитян, еще не совсем готовых к бою. Еще конники искали свои места в
спутавшихся рядах сотен, еще знамя не успело взметнуться у шатра великого
князя Тверского, а новгородская конница уже рубила первые ряды. Удар был
силен, плотен в своей нечаянности. Хоть племянник Митька и вызывал
новгородцев в чистое поле, но никто не думал, что те полезут на рожон. А
они полезли и уже вырубили передовые ряды тверитян. Крики, лязг железа,
стоны и ржанье раненых коней наполнили все пространство от Торжка до
дубравы, покрыли звон колоколов во всех церквах Торжка и двух его
монастырях.
Сам Михаил Тверской спешно поскакал к дубраве, хоть князю надлежало
быть впереди. Удар новгородцев, их смелость смутили полк тверитян, но не
повергли в полное смятенье, потому что они знали: они не одиноки, за
дубравою спешно седлает коней еще полк, главный, к которому и отскакал
князь.
Неизвестно, решился бы воевода Александр на столь смелую вылазку, знай
он, что главная сила тверская в укрытии, но когда он увидал идущий жуткой
стланью свежий полк от дубравы и мигом прикинул силы, то понял, что ему,
воеводе, отсюда не уйти и живу не быть.
- Братие! За святую Софию новгородскую! Потянем! - отчаянно крикнул
воевода и полез в самую гущу искать смерти, чтобы не видеть гибель своих.
Но он видел, как пали оба его стремянных, как бился еще, весь в
кровище, Оглобля, понося тверских бранными словами. Видел еще хоругвь в
руке Ильи Баева, но держалась она шатко, непрочно, то опускаясь, то
подымаясь снова, по мере того как Илье приходилось отбиваться мечом. Слева
и справа наперли свои же, стало тесно и душно и неудобно - это охватили
подковой тве-ритяне и яростно кололи сбившихся в кучу новгородцев. Теснота
вокруг воеводы дзржалась недолго: попадали те, что окружали его надежным
кольцом, и вот уже сначала одно, потом сразу три копья достали до него.
Одно он обрубил мечом, второе скользнуло по шее и ушло бы мимо, но рожон
клюнул в мелкую кольчужную сеть бармы, свисавшей из-под шлема и
прикрывавшей шею, и барма вместе со шлемом слетела с головы. Третье копье
ударило в бок, но пластина латы отвела удар. Воевода тотчас достал мечом
тверского сотника и надрубил ему сначала кисть, сразу обронившую копье,
потом прорубил ему плечо, занявшееся кровью, как малиновым медом облитое.
Тут же обозначилась впереди просека - нежданно растянулись тверитяне,- он
рванул туда коня, ловя себя на мысли о том, что, может быть, удастся уйти,
но резкий удар в спину и боль в позвоночнике проколола все его тело до
последнего краешка, до ногтя на ноге. В глазах потемнело, но он еще видел,
как по новгородской дороге скачет, побросав копья, жалкий обрубок его
полка. "Бегут..." - еще подумал или прошептал он.
Свежим ветром повеяло на лицо воеводы - не замечал он сильного ветра
ни в городе, за стенами, ни а поле, в конном разбеге, а вот в этот
последний миг ощутил... Удар мечом по голове оглушил и порушил его с седла.
- Вот те, веприна новгородская! - воскликнул Митька.
И, удивительное дело, воевода Александр еще слышал эти обидные слова,
уже повиснув вниз головой с одной ногой в стремени...
Торжок продержался в своих стенах не более часу. Уже в нескольких
местах - у Девичьего монастыря, у церкви Спаса по обе стороны от ворот были
проломаны бреши, наконец и сами ворота рухнули. Тверитяне загнали людей по
домам. Защитники укрылись в детинце, окруженном высокой стеной-подковой,
упиравшейся основой в реку Тверцу. Стена эта смыкалась по одну сторону со
стеной Девичьего монастыря, по другую сторону - мужского. Часть защитников
укрылась в церквах, где шла служба, пелись спасительные молебны.
Но спасенья уже не было.
Первые наскоки были отбиты новоторжцами. Тверитяне оттащили раненых,
готовя лестницы. Сам великий князь Михаил Тверской с обнаженным мечом
разбрасывал приказы:
- На щит!
- На щит берем! - раздавались повсюду крики. Повелев взять город с
жестокостью, князь Михаил уже ничего не мог сделать сейчас, ему уже было не
остановить ожесточенье, алчность своих воинов, распаленных битвой,
обагренных кровью и кровью же натравленных на еще большую жестокость.
- На щит! На щит берем! Подскакал Митька:
- Дядько Михайло! Почто воям гинути? Вели запалить детинец! Слышь?
- Палите!
Легонько, домовито пахнуло дымком от первого светоча. Задымилось
сначала в одном месте, потом сразу в нескольких. Во дворах слышались крики,
визг, проклятья - то грабили жителей, убивали отбивавшихся и поджигали
избы. Пламя поднялось высоко и страшно, еще страшней был его стремительный
бег по крышам, по стенам домов, и вот оно уже перекинулось на детинец. Туда
дул ветер. Уже никто не думал о штурме крепости - она и так сгорит! - все
кинулись к богатым домам, пока не сгорели, ч к церквам, где по обыкновению
хранят свои богатства нарочитые люди.
- На щи-ит! - неслось со всех сторон.
В мужском монастыре монахи взялись за мечи и бились с единокровцами,
как с татарами, - яростно и до конца. Монахов перекололи копьями. Богатства
подпольных каменных хранилищ разграбили. Ризницы растащили. Те, кому не
досталось звонкого серебра, обдирали золото и серебро иконных окладов -
такого не было еще у единоверцев.
- Кровопийцы! Татарам подобны! - проклинали тверитян.
Детинец тоже занялся огнем. В него, в сердце города, стремились
пробиться те, что не награбили добра. И проникли. В дыму, сторонясь
большого огня, воины князя Михаила ворвались в кремль и рушили и грабили
там всласть. Волокли сундуки, сбивая с них огонь, прямо на улице разбивали
и отбегали по-волчьи, в сторону с охапками добра.
- На щи-и-ит! - Ив крике этом было то чудовищное всепрощенье, что
даровал разъяренной людской лавине их великий князь, добивавшийся, как и
все другие князья, славы и власти на этой земле, под этим небом, принявшим
в себя дым половецких, татарских нашествий и самый горький дым -
единокровных распрей.
В детинце и в женском монастыре, уже охваченных огнем, укрывались
женщины и дети. Тверитяне ворвались туда и обдирали с них одежду. Митька
выследил молодую монахиню, но та скрылась в дыму и юркнула за стену
монастыря, в горящий город. На площади, где еще можно было дышать, он
настиг ее и ободрал донага. Скрутил.
- Хороша чага? [Чага - пленница]
Князь Михаил сидел на лошади посреди площади и наблюдал за концом
города.
- Кощеев [Кощей - пленник] надобно брати - больше толку! - отвечал он
племяннику.
А в монастыре и детинце дело шло к концу. Оставшиеся защитники были
порублены. Люди, обезумевшие от страха, пустились вплавь на другой берег
Тверцы. Девушки, женщины, монахини - все ободранные донага, кидались от
сорому в воду, и многие тонули.
- Будьте прокляты, окаянные!
- Ниспошлет вам господь возмездие!
- Ироды-ы!
Детский плач, пронзительно-высокий, калеными стрелами прошивал все
остальные звуки - пожара и затихающей битвы - и долетал до слуха великого
князя Михаила Тверского.
- Труби сбор! - повелел он сотнику, бывшему все время при стремени.
Трубы нескладно и тихо - видимо, трубачи были на грабеже - сыграли
сбор, но мало кто вышел из дома. Легко ли оторваться от грабежного зуда,
легко ли отринуть себя от поверженной жертвы?
Разграбление Торжка продолжалось до сумерек.
Сторожевой полк шел на полдня впереди главных сил. Вел его
Монастыре(r). Дмитрий полюбил Монастыре-ва во время тяжког
...Поділитися у соцмережах
