Жанр: История
Искупление
...дался в воздухе
шелест.
- Лебеди! - догадался Тютчев.
Большая стая птиц, изредка тревожно вскрикивая, прошла за Непрядву, и
оттуда еще доносились их тревожные и печальные голоса.
- Семен! Где ты? - Тютчев в темноте подправил к Мелику, негромко и
убежденно сказал: - Татарва птицу спугнула. Птицы много поднялось, понеже
вся Орда грядет... Довести надобно великому князю: ночью не напали бы!
- Вот ты и доведи!
- Почему я? Служба моя в сию ночь тут. - Тютчев насупился, запыхтел в
темноте. В конце-концов он тоже начальник своей сторожи и сам волен
повелевать. - Елизаре! Серебряник! Скачи до великого князя и извести его
про лебедей.
Воины обеих сторож с тайной завистью слушали глухой стук копыт,
затихавший в стороне высоких костров. Там уже не таились. Там ждали...
От полка левой руки князь Дмитрий и Боброк выехали за костры и краем
дубравы, казавшейся во тьме непроходимым лесом, углубились далеко в простор
Куликова поля, где уже не слышно было треска сучьев, огня и многолюдного
тихого говора, сливавшегося в сплошной гул низких мужских голосов. Не
слышалось уже и запахов полкового варева и дыма, на Куликовом поле пряно
пахли перезревшие травы, некошеные и не стравленные окотом. Завтра они,
преклонливы и печальны, обагрятся кровиго великой, какой не суждено будет
видеть ни одному полю на земле...
Начался чуть заметный подъем - то Красный холм. Остановились. По
правую руку кто-то проскакал из ордынской стороны. Тревогой повеяло от этой
ночной скачки. "Кто-нибудь из сторожевых воев", - подумал Дмитрий.
Дмитрий Боброк-Волынский считался волхвом в народе и среди бояр, и
Дмитрий замечал у него порой странные взгляды, пронизывающие человека. И
казалось князю, что только он, Боброк, может предугадать в эту ночь день
завтрашний, день страшного суда земного. Как будто услыша помыслы великого
князя, Боброк медленно слез на землю, прошел несколько шагов, потом припал
всем телом к земле и замер. Конь Боброка подошел и стал над ним. Дмитрий
различал лишь белый, вышитый подол рубахи, торчавший ниже кольчуги. Хотел
окликнуть зятя, но увидел, что он лежит и слушает, припав ухом к земле.
Лишь сейчас, когда за спиной все слабее и слабее становился гул
многотысячного воинства, готовящегося к смертному бою, а отсветы костров
меркли, - лишь сейчас увидел Дмитрий над собой громадный купол звездного
неба. Он загадал было на падающую звезду: коль падет в ордынскую сторону -
его победа... но ни одной звезды не упало.
- Что скажешь, Митрей?
Боброк по-прежнему лежал неподвижно, правым боком к русскому лагерю,
левым - к Орде. Но вот поднялся. Угрюмо ответствовал:
- Заря ныне долго гасла - то верная примета, кня-же: доброе это
знамение.
- А чего те мать-земля поведала?
Боброк молчал, и Дмитрий приступил к нему:
- Молви, Митрей!
Боброк пошуршал бородой по кольчуге. Вздохнул.
- В ордынской стороне слышен стук велик, и клич, и вопль, будто торги
там снимаются, будто гром великий гремит, а назади их грозно волцы воют, по
правой их стороне вороны кличут, а по левой будто горы шатаются - вельми
гроза велика.
- А как Русь прослушал? Ну? - в нетерпении спросил Дмитрий.
- По реке Непрядве гуси и лебеди крылами плещут, грозу великую
подают... А на нашей стороне, - повернулся Боброк в русскую сторону, -
тишина...
- А земля, княже... Слышал землю, плачущу надвое: едина страна, аки
вдовица некая, страшно рыдает о детях своих на чужом языке, а другая, аки
девица, вдруг возопит вельми плачевным гласом, аки в свирель, - очень
жалостно слышать... Чаю, княже, победы, а наших... наших много падет.
И, ставя ногу в стремя, Боброк вымолвил тихо, будто кто-то мог их
услышать:
- Не подобает сего в полках поведать.
Боброк был уже в седле, приумолкнув, будто ожидал, что вымолвит ему на
это великий князь, но ни слова не обронил Дмитрий из темноты. Он отошел
саженей на двадцать в глубину поля и остановился правым боком к Орде,
сердцем - к русскому воинству.
Ночь плотно объяла его всей густотою своею, горьковатым запахом
перезревших трав и тревогою, никогда не бывавшей доселе столь глубокой и
тяжкой. "Слышал землю, плачущу надвое..." - все сильней пригнетали его душу
эти слова Боброка, и не деться никуда от них, не посторониться, не уйти в
темноту. О них напоминали затухающие огни приумолкшего русского воинства и
нарастающий гул в ордынской стороне: там ясней и ясней были слышны ржанье
коней, рев верблюдов - то приваливала к боевым тьмам обозная тяжкая крепь.
"...Землю, плачущу надвое..." - прошептал Дмитрий, и, казалось,
впервые он уяснил для себя всю бездну людского горя, что разверзнется
поутру на этом, не ведомом никому покуда поле. Это он, Дмитрий, привел
людей земли своей, коим суждено будет лечь на этом поле и унести с собою
тех, кто нашел с восхода, по ком восплачутся неведомые ему кочевые семьи...
"Беру сей великий грех на душу свою..." - шептал Дмитрий страстно, подымая
глаза к небу, сплошь усеянному звездами. И понял он, что только в страшной
сече, своею кровью сможет он причаститься к безмерной скорби Руси и, быть
может, великой радости победы...
Конь проржал во тьме, и Дмитрий вернулся к Боброку.
Остаток ночи Елизар Серебряник промыкался по полкам, растянувшимся по
Куликову полю на невиданно большое расстояние - на целых семь, поди, верст!
Он шагом направил коня мимо затухающих костров, мимо воев, уже знавших с
вечера место свое на поле, а он все еще гадал, куда поставят их малую
сторожевую сотню, и завидовал тем, кто сидел у костров, правил доспехи,
готовил себя к рати, к смерти и тайно надеялся на жизнь.
- Елизаре!
Елизар присмотрелся и увидал в свете яркого костра среди простых
дружинников Бренка. Костер горел за линией большого полка, за самой спиной
передового, выдвинутого на самое жало завтрашнего татарского приступа.
Бренок сидел в одной исподней рубахе и пришивал суровой ниткой деревянную
застежку, длиной в палец, к верхней рубахе, чистой, вышитой по рукавам и
подолу красными крестами.
- Премного о господе здравствуй, боярин Михайло! - еще с седла
поклонился Елизар и спрыгнул на землю, едва не наступив на доспехи и оружие
Брейка, сваленные в кучу.
- Садись, Елизаре! Чего взыскался?
- Великого князя, - ответил Елизар и только тут понял, что причина, по
которой он полночи искал Дмитрия, так мала и неважна, что говорить о ней
стыдно. Подумаешь, лебеди пролетели! И без них теперь ясно, что Орда
недалече.
- Он тамо, на поле, - кивнул Бренок во тьму. - С чем ты прискакал?
Елизар ответил, стесняясь, но вокруг костра все рядные вой, десятники
и сам Бренок серьезно приняли сообщение о спугнутых лебедях.
- Я доведу великому князю, а ты садись да сыру позобай, завтра некогда
будет. - Бренок подвинул Елизару завернутый в холстину сыр.
- А ты, Михайло, рубаху ладишь - долгу жизнь чуешь, знать! - весело
заметил Елизар.
Бренок ничего не ответил ему, лишь посмотрел в глаза долгим, печальным
взором и стал прислушиваться к беседе у костра, прерванной появлением
нового человека.
- ...и единому воину из полка серпуховского князя было ввечеру виденье
предивное на небесах, - продолжал разговор десятник. - Явилось облацо
великое от востока, от Орды, а на облаце том ордынской мурза. От закатной
же стороны явились два юноши светлы со мечами острыма и рекли тому мурзе: а
кто повеле вам грабить отечество наше? И начали сечи его на части.
- А ввечеру Василей Капица да Семен Онтонов узрели во поле виденье
чудное: набежало с востоку эфиоп превеликое множество и все ко княжему
шатру, а тут и явись внезапну Петр-митрополит со жезлом златым и почал тех
эфиоп жезлом прокалати и всех про-боде!
Елизар послушал его немного, но дольше оставаться у светлого и теплого
костра ему душа не дозволяла. Надо было снова отправляться за Красный холм,
туда, где ходили на рысях две сторожевые сотни - Мелика и Тютчева. Он
поклонился за хлеб-соль и, уже подтягивая подпругу и поправляя седло,
слышал, как Бренок внушал кому-то:
- Река Дон за спиною нашей - то победы знак. Так и в досельны годы
Ярослав Великой победил презренна Святополка.
Обе сторожевые сотни Елизар нашел скоро, он услышал их по топоту
копыт: сотни подошли вплотную к стану татар и теперь уносили ноги, потому
что со страху передовые полки ордынского воинства пускали стрелами во тьму.
Даже когда сотня русских отскакала далеко, стрелы все еще шоркали во тьме
жарко и жадно, - ордынцы били для острастки.
Уже к утру, когда перевалили через Красный холм, Захарий Тютчев,
слегка стеснив коня Елизара в сторону, сказал:
- Ты мне ровно брат родной... Сейчас рассветет и сдвинутся рати...
Давай, Елизаре, простимся, да крест мой прими, а я твой надену...
Они сняли кресты и обменялись.
- Ты мне ровно брат родной, - повторил Захарий. - Ты мне по сердцу
пришелся еще в Орде, когда полонянку выкупали... Ежели со мною прилучится
что, не забудь моих...
Они привстали в стргменах и крепко обнялись, трижды поцеловавшись в
губы.
21
Тихим всплеском колокольного звона пришло утро восьмого сентября 1380
года. И текли те всплески от устья Непрядвы, от той походной часовня, что
стояла позади левого крыла русских воинов. Крохотный колокол еле пробивал
густой туман, облегший за ночь Непрядву, Дон и Куликово поле, и никому в то
утро неведомо было, что колокол будит вокруг себя землю, коей на многие
века суждено стать самой большой могилой на Руси.,
Крупная, погожая роса приклонила и обелила осенние травы. Щиты, латы,
шлемы воинов - все было омыто росой, и сами они освежались ею, надевали
последние, чистые, смертные рубахи, уже не таясь друг от друга, открыто
приемля скоро грядущую смерть. Там, в утренних сторожах, в передовом полку,
- там еще с вечера обрядились в эти рубахи и ждали в любую минуту, в любой
час супостатов, а тут есть еще этот последний час, принадлежащий воину, его
душе.
В каждом полку были священники - те, что повелением митрополита
Киприана, призванного Дмитрием на Москву (пришлось позвать!), были посланы
с воинством из Москвы, те, что своею волею - кто дорогой, кто приехал из
других городов - пристали к полкам, кто был взят самими боярами как
теремные духовники... И вот всколыхнулись над полем хоругви и началась
утреня. Громадное поле наполнилось пением разнобойным, но ладным. Где
только-только запевали протяжный ирмос, а в большом полку, где тяжело
обвисло великокняжеское знамя на безветрии привосходном, уже слышен был
кондак канона...
После заутрени Дмитрий надел шлем и всю наплечную приволоку -
кольчугу, латы. Иван Уда туго застегнул на спине ремни и накинул багровое
великокняжеское корзно. Меч Дмитрий прицепил сам, как ему было удобнее.
Бренок подал щит темно-коричневый, бычьей кожи, надежно оправленный широким
железным обручем, крашенным суриком. Бренок помог сесть юнязю и сам
проворно вскочил в седло. Буланый жеребец великого князя косился ria
черного, что был под мечником. Дмитрий никого не ждал в сопровождающие: все
были при полках, а Боброк и Серпуховской еще задолго до рассвета увели свой
грозный полк за дубраву, на левом крыле войск. Туда сокрылась часть
московской дружины, полк серпуховский и основная ударная сила - тверская
дружина под началом Ивана Холмского, племянника Михаила Тверского, туда же,
за дубраву, поставил Боброк и дружину князя Василия Кашинского. Немалая
притаилась сила, но отрадней всего, что вся она, из разных княжеств,
сошлась под единым знаменем. В прежние годы дед его Иван Калита, а потом и
отец только в мечтах да во сне могли видеть такое...
У Красного холма, уже оттесненная надзинувшейся татарской ратью, еще
ходила на рысях сторожевая сотня Тупика, сменившая Мелика и Тютчева. Ночной
дозор довел, что под утро татарские конники близко подбирались к нашим.
Бренок выкликал из передового полка Тютчева, и тот подтвердил:
- Истинно, княже: еще в сутеми кралися нукеры там и там, - он махнул
рукой на правый край и левый. - Нюхать норовило агарянское племя - лазейку
для конников шукали, вестимо!
Дмитрий тронул коня на полки правой руки. Тютчев правильно рассудил:
Мамай в последний раз погслал разведку, дабы отыскать незащищенное или
слабое место для стремительного и всегда смертельного прорыва и охвата
своей конницей полков врага. Однако Дмитрию казалось, что обойти справа
татары не могут, недаром они с Боброком выбрали это место, там мешает
разгону конницы речка Нижний Дубяк с оврагом и частая дубрава. У Мамая тут
один план - проломить оборону, изрубить отступающих (это они любят!) и
выйти за спину большого полка, и тогда это ядро в сорок тысяч треснет.
- Братия моя возлюбленная! - обратился Дмитрий к полку правой руки. -
Как бы вам ни было тяжко, а стоять надобно! Сдвинетесь с места - смерти не
минете, а пропустите конников Мамая, нам там не устоять...
Тут начальствовали бояэин Федор Грунка и два князя, два Андрея и оба
Федоровичи - Стародубский и вот уж восемь лет близкий сердцу князь Андрей
Ростовский. Как тогда, восемь лет назад, смело поехал он с Дмитрием в Орду,
так и ныне одним из первых привел дружину свою, с готовностью стал над
полком правой руки. Негусто их тут, негусто...
У большого полка, что выстраивался посреди, еще только-только
подымались дружины с седел и попон, расстеленных на траве после заутрени. В
густом тумане звякали доспехи, мечи, рожны копий.
- Бренок...
- У стремени, княже!
Но Дмитрий закусил губу, наклонился к гриве и тронул коня. Лишь через
полсотни саженей промолвил:
- Ныне стану я в передовой полк! Ты же, Михайло, волен в выборе
места...
- Княже... Я помню вчерашний уговор...
Кони их замялись: на пути стояли, посвечивая дорогими доспехами, все
князья и бояре большого полка: Тимофей Вельяминов, Акинф Шуба, Иван
Смоленский, Иван Минин, Иван Квашня. Голос Квашни Дмитрий услышал еще
издали, старик выкликал сына к себе, видно хотел отвести от него первую,
страшную грозу, что ударит по передовому полку, но тщетно: юный кметь не
желал покидать своего сотоварища Тютчева, а тут и великий князь подъехал...
За этот полк Дмитрий был мало-мальски спокоен: что ни говори, а
большой. Пятьдесят тысяч надежных пеших воев да двадцать тысяч позади
конных. На краях конных поставлено лишь по десять тысяч, остальные
схоронились за дубраву с Боброком и Серпуховским. Здесь можно надеяться на
то, что не сдвинутся далеко, а вот полк левой руки...
Лев Морозов начальствовал над ним. Бренок выкликал его из середины
дружин. Морозов увидел великого князя, засветился улыбкой крупных длинных
зубов, раскраснелся то ли от волнения, то ли от прохладного тумана и
растерялся немного. Часто ли приходилась ему бывать воеводою сразу
нескольких дружин? А ныне под рукой у него сразу два князя с дружинами -
Василий Ярославский и Федор Моложский. В рядах воев было у Морозова
какое-то смятение.
- До великого князя дойду! Челом бити стану! Почто нельзя в пярядовой
стать?
Голос князя Моложского:
- Тебя, Рязанец, пешая рать генуезская на копье воздымет!
- Ня страшуся! Мяня лось рогама бол! Пуститя сотни рязанские во
пярядовой полк! О! Княже! - Рязанец увидел багровое корзно Дмитрия и
ринулся из тумана к его коню, косолапя и вразвалку. - Челом бью, княже:
вели отпустить рязанских воев во пярядозой полк! Сотни наши ня считаны
самовольно шли!
- Торопит Рязанец судьбу; татарина зреть восхотел! - заворчал князь
Ярославский, выйдя из тумана и тут же кланяясь Дмитрию.
- Восхотел! Вельми тоскую по ем, по племю ага-рянскому, понеже давно
не видывал: со прошлого году... как сынка они пред покровом порубили...
Вели, княже великой, во пярядовой полк стати!
Знал бы Емельян Рязанец, что Дмитрий готов был в тот радостный миг
расцеловать строптивого рязанца, но он лишь кивнул и ответил коротко:
- Велю!
С князьями они проехали краем дубравы,убедились, что прямого и
быстрого прорыва у Мамая тут не получится, но если его конники возьмут чуть
влево, то им хватит места, чтобы втиснуть перед полком левой руки, перед
двадцатью тысячами воев, тысяч сорок - пятьдесят...
- Спасение наше, братие мое, в крепости нашей. Устоим - победу пожнем,
отсунем ряды свои к Непрядве - смерть примем... Так и всем воям скажи! А
еще чую, сюда ударит Мамай, на вас, а вы стойте, понеже к вам сдвинул я
запасный полк, где Григорья Капустин с Митрием Ольгердовичем. Они-то нам
сгинути не дадут...
Дмитрий хотел сказать, что немалая сила стоит за дубравою, но смолчал.
Воезоды ведают про то, а упоминать про засадный полк не к месту, ведь если
посчитать все силы да сравнить их с силами Мамая, то, как ни кинь, а на
каждого русского треокаянный уготовил двух, а то и трех, поди, алкающих
крови. Он поднял всю степь, загнал в седло всех кочевников от мала до
велика, он сдвинул воедино все кочующие по бескрайней степи аилы, они
резали колесами степь на сотнях верст и все сошлись тут, у Куликова поля.
Семьи растянули свои арбы на пятнадцать верст широким потоком - это
духовная опора воина-кочевника, придуманная еще зло-бесием Чингиз-хана...
- Княже... Како мнишь: отстоим Русь? - негромко спросил Лев Морозов.
- То надобно вопрошаги у души своей... И помнить надобно: ныне здесь
вершатся судьбы домов наших и потомков наших. Во-он там, на том берегу
Дона-реки, в обозе русском, оставил я привезенных от Москвы
куп-цов-сурожан. Они, те купцы, сию битву зреть станут и понесут по белу
свету вести о ней. А вести те станем мы писати своею рукою, своею кровию...
Пожалеем ли бренного тела своего для Руси?
- Истинно, княже! - воскликнул Федор Молож-ский. - Токмо краше те
вести писати Мамаевой кровью!
"Добро бы страх избыли..." - подумал на это Дмитрий. Ему вдруг стало
как никогда понятно, что в битве, которая вот-вот начнется, судьбу решит не
только сила и, быть может, не столько сила, которой у Мамая более чем вдвое
против русских, а крепость духа, возвеличенного святостью гнева, пределом
терпенья людского, и чувствовал он, что не все силы души своей употребил,
чтобы вознести и укрепить самую главную стену обороны - силу воинского
духа.
Он глянул вдоль бесконечного, на много верст уходящего строя русских
полков, увидел поднявшийся, оторванный от земли солнцем густой туман и
решил, что еще успеет объехать свое воинство, уже построившееся, способное
видеть великого князя.
- Бренок!
- У стремени, княже!
- Стремени и держись! - Дмитрий подстегнул коня и вернулся к полку
правой руки.
Вой увидели великого князя - заколыхались знамена, плотный лес копий и
бесконечная россыпь лиц, пожилых, старых, молодомужих и совсем юных. В
первом ряду он ясно различил приземистую фигуру Лагуты, а рядом с ним, чуть
выше ростом и потоньше, но лицом в отца, - сын его, верно, старший...
- Возлюбленные отцы и братия моя! Не премог я влечения души своея и
понудил себя вернуться и поклон творить вам, вставшим на поле сем за Русь
святую, за храм пресвятой богородицы. В сей час узрят очи ваши
кровопролитие великое и смерть скорую, но не за тем ли пришли мы, братие,
едины от мала до велика, единого роду и племени, дабы умереть, если надо, в
сей грозный и пресветлый час за все православное христианство? Нам ли
убоятися всепагубного Мамая? Пусть же он, треокаянной, вострепещет при виде
грозной силы нашей, коей испокон веку не сбирала Русь!
- Умрем, княже, за отчую землю, за обиды твои! - грянуло воинство, и
крики, крутой волной вставшие над полком правой руки, заставили
заволноваться бесконечную цепь передних рядов, убегающую туда, где малой
птицей поднялось темно-багровое великокняжеское знамя.
Они еще не добрались до большого полка, как со стороны ордынской
заметили конника. Он правил прямо на багровое корзно Дмитрия.
- Никак Ржевской? Он и есть! - признал Бренок. Вскоре Ржевской уже
натягивал повод и кричал на ходу, еще тряслись за спиной его две стрелы,
торчавшие в кольчуге, как два ощипанных крыла:
- Княже! Татарове грядут!
Ржевской мог уже и не кричать: вокруг Красного холма, все лучше и
лучше видимого, по мере того как подымалось над Куликовым полем солнце и
рассеивался туман, сотня за сотней, тысяча за тысячей, тьма за тьмою
выливалась, как из преисподней, косматая конница под сенью бесчисленных
знамен и бунчуков. Ее накапливалось там все больше и больше, но вливалась
оиа не беспорядочно, там был свой, особый, порядок, задуманный угланами,
бакаулом и темниками. Вот уж появилась пешая рать - разношерстные толпы
пленных, наемников, бедных кочевников. Многие тысячи. На Красном холме
полыхнуло, опало и снова полыхнуло, утвердясь, что-то ярко-желтое.
- Шатер ставят! - оглянулся Ржевской.
Но тут в рядах большого полка поднялся легкий ропот. Там, по правой
стороне холма, втекала в оставленное пространство широкой смоляной лентой
черная генуезская пехота.
Дмитрий еще успел сказать слово полку левой руки. Успел вернуться к
большому полку.
- Княже! У тя конь три крат споткнулся...
- От судьбы, Михайло, не посторонишься... - Отдай мне твоего коня!
Дмитрий задумался. Подъехали воеводы большого полка и стали просить,
чтобы Дмитрий скорей стал под свое великокняжеское знамя, громадное вблизи,
с большим шитым желтым шелком и золотом образом Спаса.
- Место мое в полку передовом, воеводы!
- Место великого князя - в середине большого полка, а не то - назади
всех, дабы видеть доблести воевод и рядников, дабы награждать и миловать
после брани.
- После брани едина награда всем - победа! Нет, бояре! Не повелось
так-то! Испокон веков великие князья водили полки за собою, мне ли обычай
сей менять, уподобясь Мамаю погану?
- Княже! - решительно сказал Тимофей Вельяминов. - В сей смертельной
битве смерть князя повергнет в уныние все полки и дух воев падет.
Дмитрий наклонил голову и сильно закусил губу. Но вот он тряхнул
головой, блеснув золоченым шлемом:
- Будь по-вашему, воеводы! Бренок!
- У стремени, княже!
- Ты конем меняться удумал? Слезай!
Бренок охотно выпрыгнул из седла, подвел своего черного коня великому
князю.
- Давай меняться и шлемами! Сымай же и всю приволоку, и доспехи!
Татары еще не нападали, лишь медленно двигались, уступая напору сзади,
но Дмитрий торопился и торопил мечника. Вот они поменялись одеждою, и,
когда Бренок надел золоченый шлем, даже ближние бояре не сразу увидели
разницу - так похож был теперь Бренок на великого князя. В рядах воинов
тоже началось движение. Там еще застегивали ремни доспехов, некоторые
надевали еще чистые рубахи, менялись крестами, обнимались перед смертельной
битвой.
- Поди, Михайло, и стань под знаменем великого князя Московского!
- А ты? - побелевшими губами еле проговорил Бренок.
- Я иду в передовой полк, дабы вместе со всеми умереть за веру, за
землю русскую! Где вы, там и я. Скрываясь назади, могу ли я звать вас на
священную битву? Слово мое да будет делом!
Он не дал никому возразить, а чтобы Бренок не смог отринуть великую
честь, обнял его и трижды поцеловал.
В передовом полку качнулись копья: татары развернулись для
наступления, но вдруг приостановились, как перед заговоренной чертой. За
триста саженей уже различимы были их лица. На этой последней полосе
оставалась последние не смятые травы: темные султаны конского щавеля,
зеленые лапки заячьей капусты, еще держащие капли поздней росы, колоски
тимофеевки, желтые огоньки пижмы - сентябрьская постель Куликова поля. И в
эти травы, выбрызгивая росу копытами, выехал могучий воин на крупном
косматом степном коне. Латы не могли охватить его грудь полностью и, будучи
привязанными на ремнях поверх толстой бараньей шубы, дыгиля, надетой
по-дневному - мехом наружу, поверх кольчуги, - казались эти латы
игрушечными. Шлем, чтобы налез на крупную голову, был надет на тонкую
поддевку. Мелкокольчатые бармы спускались на плечи и волнили по ним, потому
что у татарина не было видно шеи, казалось, голова растет прямо из мощной
груди. Меч его был мало приметен на левом боку, зато угрожающе торчало
выброшенное далеко вперед генуез-ское копье с длинным рожном, с ножами,
оперившими древко, крашенное черной краской до самого подтока, так что
копье казалось все откованным из тяжелого железа.
- Где рус-батыр? - крикнул татарский воин, остановившись ровно на
середине, меж ратями.
По рядам русских прошелестел ропот, но никто не вышел. Прошло
мгновение. Другое.
- Елизар! Не тебе ли укротить нечестивого? - выкрикнул через два ряда,
назад, Квашня, но Серебряник лишь вскинул голову и окаменел взором,
уставясь на страшилище с копьем.
По рядам уже перекликались. Дмитрию было слышно, как громко крикнул
Тютчев:
- Эй! Рязанец! Выйди на Темир-мурзу, ты бесстрашен!
- Сей сотона ня по мне!
- Ня по мне! Тябя ж лось ногама топтал и рога-ма бол!
- Ня выйду, понеже с этаким бугаем пупок скрянешь!
Воины ведали, что меж них великий князь в доспехах своего мечника, и
часто поглядывали туда.
- Где ру
...Закладка в соц.сетях
