Жанр: История
Искупление
...вои поганые? - раздался
еще голос Квашни. К этому голосу, казалось, прислушались темники и
придержали руки на горлах поверженных. Тут раздался окрик Мамая. Все
отпрянули, упятились по местам: Мамай давал русским послам еще мгновения
жизни.
- Посол Тютчев! - Мамай щурился, разглядывая, подавшись вперед,
несильную, но ладную фигуру Заха-рия, увидел кровь на щеке и белесых усах.
Понравилось, как он деловито, по-домашнему, утер ту кровь ис-подью полы
своего длинного кафтана, шитого из дорогой камки. - Ты смел, Тютчев, а
смелость в Орде ценилась издавна. Иди на службу ко мне!
- Благодарствую за честь, великой царь! Токмо на двух скамьях ладно ли
человеку едину сидети? Ныне я службу несу великому князю Московскому...
- Захарка... губишь... - проплакался Квашня.
- ...а посему вели, царь Мамай, поначалу едину службу окончить, а по
той службе уж и о твоей думать.
- А пойдешь?
- Не повелось так-то: отворачивать лик свой от прежнего господина и к
иному переходить - такое у добрых господ не в чести.
- Ты мне честию своею пришелся по сердцу. Служи мне, ибо служить
надобно сильным! - сказал Мамай,
- Но и князь Дмитрий силен ныне! Да и негоже, царь Мамай, мне первому
отворачиваться от него.
- Ты не первой! На вот, прочтешь ли?- Мамай достал из-под тяжелой
золотой чаши две исписанные хартии и, рассмотрев, нахмурясь передал одну
через Темир-мурзу.
Тютчев понял, что недаром принесены сюда эти письмена, и понял также,
что они не поддельные, - понял сразу, как только взглянул на русские
буквицы, на брызги пера, на тонкую кожу русской выделки.
- Чти громогласно, посол Захария Тютчев, а ты перетолмачь моим
бесстрашным угланам, темникам и тысячникам! - велел он Сарыхоже.
Захарка перекрестился и начал:
- "Восточному вольному великому царю царей князь Ягайло литовский про
твою милость присяженник много тя молит и челом бьет. Слышах, господине,
яко хощеши страшити свой улус, своего служебника Московского князя Дмитрея,
тою ради молю тя, царю, вем бо, яко обиду творит князь Дмитрей Московской
твоему улуснику Ольгу Рязанскому да и мне пакости такоже деет много, тем же
оба молим тя, всесветный водный царю, и, пришед, видиши наше смирение, а
его гордость, и тогда уразумееши смирение нашеа грубости от московского
князя Дмитрея".
- Почто стал? Чти громогласно! - притопнул Мамай.
"...и егда царь приидет, - продолжал Тютчев, - и мы его с большими
дары сретим и умолим его, да возвратится царь восвояси, а мы княжение
Московское разделим себе царевым велением на двое, ово к Вильне, ово к
Рязани, и даст им царь ярлыки и родом нашим по нас".
- Внял ли, посол Тютчев, грамоту?
- Внял, великой царь Мамай, токмо инородцы и грамоты их нам, русским,
- не в указ! Сия хартия - творение Ягайлы, и мне дела до ея нету!
- Сказал ты, что не станешь первым от Дмитрея отходить, но ты и не
первой! Чти, Тютчев, иную грамоту!
Темир-мурза оторвал зад от приступы и подал вторую хартию, первую же
отобрал.
- Чти громогласно! - повелел Мамай. "Восточному вольному великому царю
царей Мамаю твой посаженник и присяженник Ольг князь Рязанской много тя
молит. Слышах убо, господине, что хощеши ити огрозитися на своего
служебника, на князя Дмитрея Московского, ныне убо, всесветлый царю,
приспело ти время: злата и богатства много. А князь Дмитрей человек
христианин, егда услышит имя ярости твоея, отбежит в дальныа места, или в
Великий Новгород, или на Двину, и тогда богатство Московское все во твоей
руке будет. Мене же, раба твоего, князя Ольга Рязанского, милости
сподоби... Еще же, царю, молю тя: понеже оба есма твои рабы, но аз со
смирением и покорением служу ти, он же з гордостию и непокорением к тебе
есть. И многи и велики обиды аз, твой улусник, приях от того князя Дмитрея,
но еще, царю, и не то едино, но егда убо о своей обиде твоим именем царским
погрозих ему, он же о том не радит. Еще же и град мой, Коломну, за себя
заграбил, и о том о всем тебе, царю, молю-ся, и челом бью, да накажеши его
чужих не восхищати".
Захарий Тютчев опустил хартию в руке, подержал и бросил Темир-мурзе.
- Что изречешь, посол Тютчев? Идешь ли служить мне вослед князьям?
- Сия Ольгова грамота презренна, царь! Ольг Рязанской - тоща овца,
непотребна и зловонна. Он по вся дни под порогом у Московского князя стоял
да куски сбирал. Он днесь Русь продает, а после и тебя продаст, великой
царь, и недорого возьмет.
- Ты дерзкое слово молвил, Тютчев! - прорычал Мамай, и вновь на
желтизну кожи его набежал багрянец, забурил щеки и шею. Темир-мурза и
лучшие каши-ки у входа изготовились разорвать Тютчева, скалясь, как цепные
псы, но Мамай не давал знака. Спросил: - Идешь ли служить мне?
Захарий понял, что ему не выйти из этого страшного шатра, желтого, как
куриный помет, наполненного душным запахом пота, немытых тел. Набычился он,
вспом-ня, как гибли в Орде князья и многие слуги их, вспомнил жену и
сыновей, Ярослава и Михаила и... тряхнул головой, сгреб шапку и ударил ею о
ковер:
- Твоя взяла, царь Мамай! Иду служить тебе, токмо убереги душу мою:
дай сказать о том великому князю Московскому, а во свидетели пошли со мною
слуг своих, дабы я не обманул тя и не вверг душу во клятвопреступление.
Направляй со мною посольство свое, пиши грамоту - исполню первую службу
тебе, великому царю царей!
Мамай прищурился и молчал, но вот еле прорезалась улыбка на круглом
лице его, и он спросил:
- Зачем послан ты князем Дмитрием?
- Вестимо зачем: вызнать, как велико войско твое! - ответил Тютчев.
- И вызнал?
- Всего не вызнал, но уразумел, что такого войска, как у тебя, земля
не видывала!
Ответ Мамаю понравился, и он кивнул:
- Почестну ответ держишь, Тютчев. Верю тебе. Я отпущу тебя вместе со
своими мурзами, дабы ты сказал улуснику моему, князю Дмитрию, что войска
моего скоро будет вдвое больше, чем стоит ныне на реке на Воронеже! Чего
испить желаешь?
- Квасу! - воскликнул Тютчев, испугавшись, что его отравят.
- Я велю поднести тебе кумысу.
- Лучше вина фряжского!
- А кумыс?
- А кумыс стану пить, как на службу к тебе вернусь, - в голосе сам
Захарий почуял обман и спешно добавил: - Вот те крест, великой царь!
Их отпустили к своему шатру. Захарий медленно брел, и земля, казалось,
прогибалась под его ногами. Арефий Квашня обессилел вовсе, он висел на
плече Елизара, а тот бодрился, но голос его дрожал:
- Мало не пропало бабино трепало!
Трудно было понять: Тютчев ли со своим посольством сопровождает
четверых мурз Мамая или эти четверо ведут русское посольство, даруя ему
жизнь? Но так или иначе, а те и другие держались розно в степи, напряженно
следя друг за другом. В первую ночь Тютчев сам вызвался дежурить у костра,
а с татарской стороны был выставлен темником Хасаном сотник. "Ишь, как
шмыгат очами! Сыч!" - думал Захарий, вынашивая в себе иную, более важную
мысль. Он уверился в том, что битва неминуема, и это Мамаево посольство
ничего не изменит, только оскорбит великого князя. Так зачем оно, это
посольство? Мамай решил запугать Русь рассказами о своем войоке. Войско и
впрямь превелико... Однако оно тоже способно таять...
Среди ночи послышался стук копыт. Тютчев подумал, что это одна из тех
сторож, что были высланы в степь еще раньше его посольства, но то оказался
татарский разъезд. Асаул увидел равного себе асаула, сидевшего у костра, и
молча передал ему грамоту. Судя по разговорам, что были у Мамая в ставке,
это и была грамота для великого князя. Асаул хотел разбудить темника, но
раздумал и спрятал грамоту на груди. Разъезд ускакал в ночную степь дико,
бездорожно, и было в его налете что-то таинственное, докопаться до чего
Тютчеву хотелось немедля, но сдержал он себя.
На другой день после полудня, когда уже потянуло прохладой Оки,
встретился русский разъезд во главе с незнакомым сотником из коломенских.
Тютчев выехал навстречу и приказал сотнику окружить Мамаево посольство.
Круг Князевых воев сомкнулся, Тютчев подъехал к тысячнику и вырвал у него
саблю из ножен. Другие татары кинулись было на Захария, но Квашня,
подводчик, Елизар и охрана свалили их с седел и повязали.
- Ну, что теперь скажете, агарянское отродье? Добро было вашим мурзам
потешаться над нами в ставке Мамаевой? А? Убить нас метили, а потом
поверили, что Тютчев, убоявшись силы вашей, хану-самозванцу продастся? А?
Не-ет... Тут вам не Ольг Рязанской! Тут я, Тютчев! Я те плюну, смрадна
душа!
Тютчев вырвал из-за пазухи темника Хасана грамоту. Развернул сей
свиток и прочел по-русски:
- "Митя, улусник мой! Ведомо ти есть, яко улусы нашими обладаешь: аще
ли млад ести, то прииди ко мне, да помилую тя".
- Как же! Прииди к вам! Потравите али побьете! У-у, агарянское семя!
- Порубим их, Захария! - набрался смелости Квашня. Он весь горел,
освобождаясь в этой лихорадке от той омерзительной коросты страха, что
оковала его в ставке Мамая и держала все эти дни. - Порубим - вот и пропало
бабвно трепало!
Присказкой Елизара он как бы приглашал в сообщники этого бывалого
человека, к коему благоволит сам великий князь, но Тютчев решительно
отказал:
- Не повелось так-то: связанных рубить. Кидай троих в телегу, а
сотника отправим назад, к Мамаю. Эй! Подымайся, передай своему вонючему
самозванному хану, что я плюю в его рожу, а грамотку его поганую - вот!
Захарий разорвал хартию в мелкие куски и швырнул их в лицо тысячника.
- Давай коня асаулу! Гоните прочь!
Уже за Коломной догнала Тютчева пограничная стража во главе с Родионом
Жидов ином, а с ним - попович Андрей Семенов да полсотни юных гридников,
напуганных, но счастливых: они были схвачены в степи крупным разъездом
татар и доставлены к самому Мамаю. Великий хан был в благодушном
настроении, он был доволен, как поговорил с посольством Тютчева, был
доволен письмами Олега Рязанского и Ягайлы, тайные доводчики сообщили о
том, что митрополит Киприан еще не призван на Москву и не принимает участия
в объединении русского воинства. К первому сентября, за месяц, подойдут
войска литовские и рязанские, а тем временем кони Орды наберутся сил на
свежей траве, ведь им еще идти и идти на заход солнца, им мять травы
дальних земель, вплоть до неведомых морен, омьТвающих весь подлунный мир...
Мамай накормил русских пленников и велел отправить их с честью. И вовремя:
прискакал сотник и поведал, что сделал коварный Тютчев с посольством
великого Мамая.
13
Лето пришло и разыгралось, долгожданное и всегда новое, неожиданное, в
другие, чем прежде, числа и часы рассыпалось короткими, погожими грозами,
наплясалось по зеленям бесценным июньским дождем и покатило неспешно к
вершине своей - к недолгой июльской истоме. И всем оно, это лето, было любо
- князьям и смердам, боярам и обельным холопам, служивым людям и монахам,
купцам, прошатаям, нищим да убогим и тяглому люду московскому, - всем
сулило высокие травы, веселые покосы, полные закрома в задумчивом сентябре.
Последние месяцы Дмитрий жил ожиданием беды, но говорить о ней с
ближними боярами и иными нарочитыми людьми он был не в силах, потому что ни
он, ни они, ни его духовник Нестор, ни даже чуткое сердце Евдокии - никто и
ничто не могло предсказать грядущие события. Он делал все, чтобы Орда,
верная своему коварству, не напала нежданно, высылал сторожевые полки даже
зимою, принимал тайных доводчиков из Сарая, хотя не всем доставалось
доходить до Москвы. И вот пришла весть, что Мамай громадною силою привалил
к Волге и пасется на крымской стороне ее, медленно подвигаясь к Рязанскому
княжеству. Теперь он стоит будто бы в устье реки Воронеж, и об этом писал
Дмитрию князь Олег Рязанский, предупреждая об опасности. Непонятен Олег:
ежели желает добра Москве, то почему не зовет ее на помощь Рязани? Почему
бы не объединить силы и стать полками на границе его княжества, почему бы
не дать отпор татарам вдали от стольных градов, уберегая землю от
треокаянной ископыти?
В ожидании новых известий Дмитрий держал наготове гонцов, дабы в любой
момент разослать их по городам, и всякий раз, когда случалось теперь
выезжать из Кремля через Фроловские ворота, он видел на дворе бояр
Беклемишевых справных, кормленных овсом оседланных коней, размещенных тут
по великокняжескому указу боярином Шубой. И жизя этим тяжким ожиданием,
хотел он, чтобы неминуемое пришло позже, как можно позже, хотя бы осенью,
когда Русь покончит с уборочной страдой...
Второго июля 1380 года великий князь пировал в своем набережном
терему, просторном и светлом, поставленном при устье реки Неглинной,
подальше от мух, от детей, от бояр, а главное - от мелких ежечасных забот,
коими волей-неволей наполнен день великого князя. Тут, на просторе, не
принято было вести беседы деловые, потому, должно быть, и на этот раз
разыгралось веселье за дубовыми столами. Празднество сложилось само собой:
ввечеру сошлись было только великий князь с братом Владимиром Серпуховским
да Дмитрий Боброк, но на Соборной площади пристал к ним еще один
родственник, боярин Шуба. Тут же стрельнул татарским глазом боярин Дмитрий
Зерно - и он был приглашен. Пока ехали до ворот, нагнал их Даниил Прои-ский
с княжеским походным покладником Иваном Удой, Только выехали на торг,
увидали посланные вперед два воза, с едой и питьем, сопровождали те возы
чашник Поленин и большой тиун Свиблов Никита, а к ним в подручные набились
- не без умысла - Федор Свиблов, воевода, да Семен Мелик. Тут же послышался
стук копыт по мосту через ров перед Кремлем - скакали Иван Минин с
Григорием Капустиным, а за ними, стесняясь, придерживая коня, поотстал Лев
Морозов. Этот не станет набиваться, пока не позовешь. Дмитрий подумал. В
последнее время бояре близко держались великокняжеского терема и друг
друга, будто чуяли скорую беду... Дмитрий велел всех звать. Последним
прискакал Федор Кошка, а поскольку сбор получался немалый, велено было
послать за теремным духовником великого князя, за дьяконом Нестором.
Возы поторопили, и вскоре они въехали в тесовые ворота, направясь
прямо к поварной подклети, где ждала их придворная челядь с
боярином-ключником, подручным чашника Поленина. Гости чинно ехали шагом,
храня достоинство и тишину. У ворот Дмитрий оглянулся и пожалел, что мало
созвано, а жалко: доведется ли еще? Предчувствие томило невесело...
На дворе, густо затравеневшем - давненько не копычено конями! - гости
побросали поводья набежавшим конюхам и, храня по обычаю чистоту воды в реке
перед теремом, не стали мыть сапоги, а обтерли их о траву. На резное
крыльцо подымались по чину: каждому ведомо было, кто под чьим родом ходит,
кто кого ниже стоит в боярской росписи, хранимой не в сундуках кованых, а
во лбу, в памяти родовой. За столами угнездились тоже по чину: кланялись
великому князю, великой княгине и садились, помолясь, сваля дорогие шапки
на лавку у кривого стола.
Внесли бочонки с медами - вишневым, малиновым, брусничным, вкатили
бочку с пивом, и поставили все в красном углу близ великого князя, а тот
сам наполнял чаши, черпая крупным деревянным чумом, покрытым твореным
золотом, и посылал те чаши гостям, для каждого находя ласковое слово. Ждали
того слова, как награды, да и то сказать: не за медами бражными сюда
приехали, медов-то на боярских дворах хватит - ныне Московское княжество не
в бедности пребывает! - а слово от князя Дмитрия слышишь не часто, но уж
коль обронит его, так обронит по делу.
- Дорогой брате! - обратился Дмитрий к первому Серпуховскому. - Испей
чашу сию во здравие себе. Да будешь ты, дети и внуки твои, твоя жена и вся
чадь твоя здравы днесь и вовеки!
Серпуховской пил один и оставил чашу у себя. Второму была послана чаша
Боброку.
- Драгоценный зятюшко мой! Прими же чашу ме-дову из рук моих. Да не
сокрушит она мудрости твоей, не убавит силы твоей богатырской, но
возвеселит на мало время. Да будет наполнено сердце твое радостью и не
расплескается та радость в тяжкую пору безвременья.
И чинно шли чаши из великокняжеских рук и оставались у гостей в
ожидании вольного пира.
Запомнились слова великого князя, обращенные ко Льву Морозову:
- Чаю, верный мой слуга, что грядет тяжкая туча на Русь, так пусть
чаша живота твоего не станет горше сей чаши, из рук моих посылаемой!
Немалое время чинно высидели гости за столом, внимая речам Дмитрия, а
дождавшись последней чаши, посланной к столу кривому, упросили испить и
самого князя. Притомившись немного править пир, он исполнил обычай дедов и
обрадовался, услыша, что к береговому терему привезли молодого князя
Василия. Покинул
Дмитрий палату на малое время, вышел на крыльцо - было слышно, как
стукнула дверь, заскрипели ворота и в плотный голос великого князя вплелся
отрочий голосенок Василия.
А за столом без князя загуляли широко. Не сговариваясь, не упомянули
ни разу о Мамае. А заговорили меж собою громко и весело, благодарные, что
великий князь уходом своим дал разгуляться вольно, благодарные за
благосклонность к ним, такую редкую в последние тяжкие годы, благодарные
даже за июльское тепло, будто и его подарил Москве князь.
- Морозов! Почто смур? - прокричал от бочки меда Минин.
- А у его дворня вотчину съела!
- А у тебя, Кошка, токмо и докуки, что чужа вотчина!
- У его самого, поди, дворня-т с гладу повымерла!
- Ныне колос ядрен: всех поправит!
- Истинно, токмо бог дал бы живым быти...
- Не страшися смерти, Шуба! Деды мерли, и мы помрем!
- А кабы не деды, на тот свет дороги не найти! - Зело добр терем
великого князя!
- Окуней из оконца ловить можно!
- Ведал князь, иде теремом стать!
Вдруг Боброк поднялся и направился ко входу, откуда делала ему знаки и
что-то пыталась сказать жена Анна. Озабоченный чем-то, вошел Дмитрий и сел
в красный угол.
Столы затихли - опало веселье, и словно то предчувствие, коим жили все
после Вожи, от которого и ныне пытались уйти в этом немного необычном,
слегка болезненном веселье, - предчувствие это оправдалось.
- Княже! - то Боброк от порога. - Тут Андрей Семенов, попович, с
рязанского чура прискакал со своею сторожею... Велишь пустить?
Дмитрий подумал немного, окинул стол внимательным трезвым взглядом
из-под темной скобки волос на белом лбу и решил про себя: "Чему быть, того
не миновать, а бояре - советчики мои..." - и велел впустить, хоть, видно,
ведал новость.
Андрей Семенов вошел робко, и, когда снял шлем с бармами,
перекрестился и заморгал на большое боярское сиденье, всем стало видно, как
молод он.
- Вели, княже, слово молвити...
- Погоди. Премоги тугу свою да испей квасу, а не то - пива али меду
пряного.
Начальнику сторожи поднесли яндову пива, и он пил напоказ, краснея с
непривычки. За оконцем видна была полусотня гридников. Они поили коней в
Москве-реке и тихо переговаривались, с опаскою посматривая на княжеский
терем, знатно издивленный деревянной резьбой по карнизам-прилепам, по
князьку. Посматривали на редкой красы резные причелины и полотенце, на
деревянную луковицу над резным тоже крыльцом.
- А воям младым - бочку квасу от княжего стола! - повелел Дмитрий и,
повинуясь движенью его брови, Кошка, сидевший с краю, кинулся выполнять
распоряжение.
- Ну, изрекай, полусотник Семенов!
Начальник сторожи начал издалека, почти с того, как отправился он от
Коломны в полдневную сторону, и уж стал утомлять слушателей, когда добрался
до того, как попленили их татары. Он поведал о Мамае, о стойбище Орды, о
том, как они следили за ней много дней, как Мамай смилостивился и отпустил
их, дабы поведали о силе его.
Накануне Тютчев был пущен в кремлевский терем и рассказывал в узком
кругу бояр, что приключилось с ним. Нового было немного, и Дмитрий спросил
о главном - о силе Мамая.
- Беда, великой княже! Мамай со всеми силами кочует на Воронеже-реке,
и мы его силу объехали в одиннадцать ден, а на двенадцатой же день стражи
царевы меня поймали и поставили пред царем, и царь меня вопрошал: "Ведомо
ль моему слуге Мите Московскому..."
Семенов замялся при сих непочтительных словах, но Дмитрий кивком
головы ободрил его.
- "...Ведомо ль, мол, что аз иду к нему в гости? А силы со мною...
двенадцать орд и три царства. А князей со мною - тридцать три, опричь
польских; а моей силы семь сотен тыщ и три тыщи, и после того числа пришли
ко мне великие орды со двумя дворы, и тем числа не ведаю. Может ли слуга
мой всех нас употчи-вать?" Так изрек треокаянный Мамай.
Наступила тишина, лишь кони за оконцем несильно плескали водой на
отмели - лениво черпали копытами, переступая, но вот в этой тишине
послышались женские рыданья. "Евдокия!" - кольнула догадка, и Дмитрий
пожалел, что заставил Семенова говорить тут.
- Ступай, Семенов, будет тебе награда... Боярин Кошка! Скачи на
Беклемишев двор и вели всем гонцам скакать по городам! Пусть по всем
церквам бьют в колокола, молебны служат, рати сбирают! И слово Серги-ево
возгремит по Руси!
Все поднялись из-за стола. Боброк подошел к Дмитрию:
- Что велишь, княже?
- А велю... за стол сесть! Почто вздыбились? Садитесь! Налейте всем!
Изопьем, братие, по единой, по братской чаше, кому после брани доведется
испить по другой - на то божья воля...
- Семьдесят и две подводы отправлены на Коломну с хлебом печеным,
четырнадцать подвод с сыром и мясом вяленым... - тихо шептал большой тиун
Никита Свиблов, дабы не слышно было в церкви сего разговору о делах
мирских.
В церкви Михаила-архангела шла служба, но большой тиун Свиблов, на
которого свалились невиданные доселе заботы о снабжении громадного войска,
не мог иначе: недоставало времени.
- Со Пскову, с Новгороду, со Устюжны железо-дельной привезены доспехи
ратные, такоже мечи и копья с древками и без оных. Как быть, княже?
- Отвезти в сенные сараи по дороге на Коломну. Выставь сторожу, и
пусть зрят: кто неладно покручен на рать, того одарить доспехом и мечом!
Заплачено ли?
- Два воза серебра вывешено и отвезено в те города...
- Отъехал ли отец Нестор во Рязань?
- Отправил, княже, со неправою...
Дел у тиуна - до утра не переговорить, но тут послышался шум с паперти
и в дверях церковных началась сутолока и выкрик. Колыхнулась толпа
молящихся, но устояла - сдержала любопытство. Вскоре пробился Григорий
Капустин и поведал князю, что в Кон-стантино-Еленинские ворота вступила
первая рать. Ростовская со князьями.
- Почто смур? - спросил Капустина Дмитрий в недоумении, поскольку
весть была приятная.
Они вышли из церкви, и Капустин вымолвил:
- Княже.., На Коломне церква каменна... пала нежданно...
Дмитрий перекрестился. Прикусил губу и стоял так некоторое время,
будто прислушиваясь к лязгу металла от ростовских полков, что размещались
на соборной площади.
- О сем молчи! То - не божье провиденье, то - Мамаев промысел
сотонинской! - Глаза Дмитрия загорелись, он лихо тряхнул скобкой на лбу и
жарко выпалил в лицо тысячнику: - Он страшится меня, Григорья! Митяя
отравил, меня извести норовит, церковку божью свалил - устрашить
вознамерился, но меч нас рассудит, Григорья... Рассудит!
Он заторопился к ростовским полкам, на ходу повелевая:
- Станешь примать рати. Соломы навези, дабы было спать на чем. По
всему Кремлю навези да огня вели не взгнещать! Рати переяславские с Андреем
Серкизом, юрьевские с Тимофеем Балуевичем, костромские с воеводою Иваном
Родионовичем, мещерские с князем Федором Елецким и муромские со князьями
Юрием и Андреем, коли сюда направятся, заверни прямо на Коломну. Пусть
станут там и ждут! Да спрашивать не ле-нися, в чем нужда у кого... Завтра
ввечеру я отъеду в Троицкий монастырь на день.
- Исполню, княже!
А на соборную площадь шли из церквей люди, вваливались толпы
московских ребятишек, охочих до редкого зрелища. Там спешивалась конная
рать, за нею втягивался обоз с продовольствием и тяжелым до-спехом.
"Мало пешего строю..." - с горечью подумалось Дмитрию. Оставалась у
него надежда на московское ополчение, коим заняты были Дмитрий Боброк,
Минин и брат бывшего тысяцкого Тимофей Васильевич Вельяминов.
За много верст до монастыря, еще в сером, предрассветном сумраке,
Дмитрий с воеводами начали обгонять пеших богомольцев - нищих, калек, горем
побитых крестьян. Дмитрий приостанавливался, дивясь, что его боятся, как на
вражий огонь зрят на его алое корзно и не крестятся, а открещиваются, боясь
злого умысла, и даже тогда, когда он давал им щедрую милостыню, пугались
они и желали скорей сойти с дороги, укрыться, исчезнуть. Горько было и мало
понятно Дмитрию, ведь это были его люди, его земля, и все это он силился
понять, приблизить к себе и... не мог. Русь... Приидет ли конец страданиям
твоим?
Ворота монастыря были отворены, был виден длинный двор с островками не
вытоптанной богомольцами зеленой травы, с косо легшими от восходящего
солнца тенями и деревянной церковью в его дальнем конце. Коней привя
...Закладка в соц.сетях
