Жанр: История
Искупление
...о князя... Отринь кнут!
Не сдержался Капустин после слов таких и прихлестнул Жмыха со
страстью, но Дмитрий остановил его снова.
В другие дни кнут Капустина немало выжал из Жмыха - и то, как Мамай
сам угощал их, как смерти великокняжеской требовал, какие горы золотые
сулил, и то, какими тропами пойдет Ванька на Серпухов и у кого приют
найдет. Этот кнут и вовсе извел бы Жмыха, но прискакал из Серпухова гонец
от брата Владимира Андреевича и довел весть: пойман Ванька Вельяминов.
Попался воробушек в силки, что расставил ему князь Серпуховской, коего
Ванька чернил по Твери и по Орде. А Жмыху повезло: избитого, но живого
повезут его на Двину, поскольку не солгал, каинов приспешник, - его
счастье.
Капустину Ваньку не давали, он сам сгоряча все про себя выложил - и
как с Некоматом утек во Тверь, как в Орде кланялся и как возвеличен был и
поверстан сладкозвучным чином - тысяцким Владимира Клязьминского! Дмитрий
сам допрос чинил. Более часу смотрел он в узко поставленные глаза Ваньки,
от отца унаследованные, вспоминал, как в отрочестве показывал он Дмитрию
новую сбрую с золоченым очельем - подарок отца Василия Вельяминова к
именинам, даже помнилось, как этот Ванька увел его на конюшню и показал
молодого жеребчика, бегал за ним потом по двору, выворачивая пятки наружу и
заваливая носки сапог внутрь - косолапя... Вспоминал, смотрел и думал:
неужели у этого молодого волка так сильна тяга к власти тысяцкого, коей он,
Дмитрий, обделил его? И сам понимал: сильна. А разве он, Дмитрий, не пылал
душою за власть свою? И лишь подумал о том, как широкая и жаркая волна
стыда окатила его и пошла растапливать ледяную стену, поставленную Ванькой
меж их родами...
Дмитрий бросил допрос и вышел из башни, где все еще пахло сыромятной
кожей, кровью и крысами. "Нет! - твердил он, когда вышел на свет божий и
увидел Кремль, Замоскворечье, темный горб Воробьевой горы. - Нет! Не бывать
отныне на Москве тысяцких! Не бывать их судам над черными сотнями, их воле,
их ратной силе, им подчиненной! Единодержавная власть великого князя - вот
путь укрепления земли русской, ее грядущей славы и тишины!" У ворот двора
Беклемишевых он сел на коня и в сердцах подумал: "Тишины! То-то будет скоро
тишина. То-то взголосят родичи!"
Все это случилось на днях, и вот сейчас он вновь видит в окошко терема
башню Беклемишевых, где сидит под стражей Ванька, видит родичей его,
толкутся за вратами. Дмитрий отошел от окошка, сердито сдернул суконный
полавочник и стал им сильно растирать лицо, давая отрадное облегчение
голове, будто ослаблял и сбрасывал с нее туго набитые обручи.
После обедни поползли по двору длинные подолы, видно, рано подумалось
ему про облегчение: понаехала родня, женская половина, и все устремились во
княги-нину светлицу. Вот откуда заходят! Ведают доподлинно, что бабу,
родственницу, с лестницы не спустишь, да и на ее роток не накинешь
платок... Заметил Дмитрий, что вырядились в темные, неброские сарафаны и
платки, но и за этим будничным платьем различил жену Боброка Анну, сестру
свою. Не скрылась за русским платком и Елена, жена Серпуховского, эту взяли
для укрепу рядов своих. Как только появилась литовка на Москве, Дмитрий
стал все чаще и все с большей болью вспоминать другую сестру свою, Любу,
увезенную сватами в Литву еще в давние годы, когда Дмитрию было только
шесть лет. Внук Гедиминов не пускает ее на Русь, а этой тут вольготно...
Основу сей сарафанной дружины составляли четыре Вельяминовы - жена и дочь
Тимофея, да вдова Василия Васильевича, тысяцкого, с дочерью. Что-то
будет...
Уже в крестовой он слышал из-за стены причитания вдовы, тетки Марьи,
матери Ваньки Вельяминова. Кричала она громче, чем это надо было для
светелки Евдокии, но иначе не взять рубленые стены и тяжелую дверь, за
которой находился великий князь... Голос тетки Марьи Дмитрий знал хорошо,
помнил его с давних пор. Не раз она ворковала над его головой, когда
случалось в отрочестве на масленицу или в пасхальные дни гостить у
Вельяминовых. Ласковая тетка, и руки у нее добрые, мягкие, когда гладила,
бывало, по голове. С матерью, княгиней Александрой, тетка крепкую дружбу
водила, но особенно тронула она сердце Дмитрия, когда пуще всех ревела над
гробом его матери. А на похоронах его первенца, Даниила, ни на шаг не
отходила от безутешной Евдокии - и ревела вместе с нею, и утешала, и
ночевала у Евдокии три дня кряду.
"Легко ли отнять у нее первенца? Это как у Евдокии Данилушку, да и не
божьей рукою отнять, но рукою ката..."
Из крестовой он прошел через спальную, из той - через ребячью повалушу
и решительно отворил тяжелую дверь в покои княгини Евдокии. Отворил и, не
выпуская из руки кованой медной скобы, осмотрел светелку, вмиг притихшую в
оцепенении. В большой светлой палате сидели на низких стольцах и стояли у
окошек знатнейшие боярыни. Кроме только что приехавших были тут еще жена
Шубы, вдова Монастырева и юная красавица жена Захария Тютчева, которую он
выкупил в Орде. Допускать ее до покоев великой княгини Дмитрий распорядился
сам, хоть боярыни и кривили губы поначалу, что не боярского роду, но теперь
уж она и боярыня. "Эко столклися, как на пожаре. Да что - пожар! Тут
пострашней любого пожара", - мелькнуло в сознании великого князя.
У ног Евдокии лежало грудой оброненное и забытое парчовое шитье.
Золотая и серебряная канитель спуталась жестким ворохом тут же, на полу.
Клубки черных, красных, голубых шелковых нитей откатились в угол к витому
серебряному светцу над медным тазом. На подо-коннице лежала рубашонка князя
Василия и его, Дмитрия, холщовая, еще недовышитая.
- Эко набилось вас! - только и сумел вымолвить Дмитрий, с ужасом
понимая, что он совершил ошибку, появившись им на глаза, потому что
появлением и голосом своим родственным он разрушил коросту страха перед
собой, и тотчас вся палата зашевелилась, сошлась на середине и медленно
двинулась на него. Это была неожиданно. Они не потупили взоров, не
окаменели, не разошлись по потаенной лестнице, по коей многие из них
поднялись сюда еще поутру, а двинулись на него с сознанием правоты,
непонятной ему...
Тетка Марья, будто выжатая этой толпой, оказалась впереди и одна за
всех снова зашлась истошным воплем и повалилась на колени. Ее не держали,
не подымали, видать, предугадывали что-го еще. Она и впрямь поползла на
коленях к порогу, за которым в растворе стоял великий князь.
- Митенька-а-а! Солнышко наше незакатно-о-о! Не вели казнити Ванюшку!
Вели миловати-и!
Тяжело и глухо стучали ее колени, путаясь в сарафане, а мягкие белые
ладони упрямо шлепали по половицам белыми оладьями. Вот уж совсем рядом ее
полное белое лицо, мокрое от слез, и рука уже тянется к нему... Дмитрий
резко захлопнул дверь да так и держал ее некоторое время за скобу,
остановив дыхание и прислушиваясь. Там, за дверью, послышались подвывания и
ропот родственниц и теремных боярынь великой княгини.
Дмитрий торопливо, сбивая половики, прошел чрез все покои на переходы,
вышиб ногой дверь на рундук и пошел тешить себя зычным голосом, набираясь в
нем крепости душевной, полнясь расплесканным было мужеством:
- Дядька Микита!
Он пошарил глазами по широкому двору и увидал, как от конюшенного
навеса, где толпились ключник с подключниками, конюший и мечник Бренок с
покладни-ком Полениным, торопливо крестясь, семенил большой тиун Никита
Свиблов. "Эко рожу-то крестит! До меня ныне, како до сотоны, без креста не
подходят!" - невесело подумалось Дмитрию, и он строго крикнул, тряхнув
скобкой волос и останавливая тиуна еще внизу:
- Зови бояр на совет! Ближних, нарочитых... скоро велю!
Долго ждать не пришлось, да и не диво: последние дни ни у кого и дела
не делались, только и разговоров по дворам было, что о Ваньке Вельяминове
да о том, как огрозился великий князь. И вот уже потянулись по рундуку,
заскрипели ступенями.
Первый появился Родион Калитин, боярин старый, отцу служивший, Ивану
Красному. Сына своего, Квашню, не пустил: молод еще в совете сидеть, хоть и
ведомо было ему, что великий князь не перечит и благоволит тому. Федор
Кошка неслышно пробрался по-за стене и усмирился в дальнем углу палаты,
забыв прежнюю веселость: смерть дружка Монастырева и тяжелый совет угнетали
его. На ближних лавках разместились, расстегнув охабни от шеи до подола,
Федор Свиблов и Иван Уда. Потом толпой, будто для смелости дождавшись друг
друга на дворе, ввалились в ответную, крестясь и рассаживаясь по лавкам,
норовя забиться подальше, Андрей Серкиз, случившийся в Москве из
Переяславля (наехал, понятное дело, не случайно: слухом земля полнится),
рядом приткнулся Семен Мелик, а за ним - Лев Морозов. На пороге палаты
пропустили по-отцовски еще один клубок бояр Дмитрий Боброк и Владимир
Серпуховской. Боброк после Вожи ходил немного скособочась: копьем угодило в
бок, да спас надежный, своей работы калантарь... Последним пропустили
Кочевина-Олешинского. Косматый проскочил через порог и дрянной походкой,
крадучись, просеменил мимо великого князя к левой от входа, еще. свободной
лавке. Вспомнив, что не осенил себя крестом, он приостановился лицом в
красный угол, поднял глаза к иконам и положил поклон, но тут же смутился и
сел под усмешки: в углу, под иконой, восседал Кошка, и кланяться ему -
велика честь! Бояре немного отмякли - заговорили тихонько, кивали друг
другу бородами, опасливо поглядывая на великого князя, озадаченно
переглядывались: нет Тимофея Вельяминова. Но вот пришел и он. Молча
помолился и сел на самом видном месте, просторном, будто намеренно
оставленном для него - прямо напротив великого князя. Михайло Бре-нок
уложил в переходных сенях отобранные мечи и вошел с известием: приехал
владыка! И вот явился он, новый святитель, митрополит Михаил. В сиянии
богатых риз, святитель остановился посередь ответной палаты, помолился на
образ Спаса в углу, благословил великого князя, потом всех бояр. Дмитрий
все это время сидел недвижно, как каменный идол, изваянный каким-нибудь
греком, лишь в последний миг указал на свободный сто-лец рядом с собою.
Митрополит сел, охорашиваясь, укладывая большой золотой крест на груди.
Еще с минуту Дмитрий молчал, оглядывая палату, чуть подергивая широкие
рукава голубой, шитой серебряными травами рубахи, и больше - ни движенья,
даже ногами не шевельнул, не мелькнул сапогами красной кожи, лишь
неприметно подергалась борода - то губу покусал в раздумье.
- Бояре! - Голос чуть осекся, но тут же набрал силу и ровность: - Вам
всем ведома кручина моя. Скажите словесно да без утайки, что створим с
Иваном, сыном Васильевым Вельяминовым?
Первым заговорил митрополит:
- Сам ты, сыне, великой княже, ведаеши, что не бывала такая нечесть
столу великокняжескому ни при прадедах твоих, ни при дедах, ни при отце. А
ныне что деется? Столоотступники самовольно выбиваются из-под крыла
княжего, а потом его же ужалить норовят! В вере - стригольники, во
княжестве - столоотступники, все они с сотоною в сердце пребывают, и грехи
деют, и неправды творят. Им бы, крещеным, умиление имети, многие молитвы
творити, а они зло творят, злато да славу промышляют, душу свою губя!
А на лавках уже тихонько зашептались. Гудели бояре из бороды в бороду,
чтэ-де Митяй, став митрополитом Михаилом, начал со всех церквей дань
сбирать без разбору, даже с тех, что от прежнего митрополита Алексея
пребывали в своей воле. Берет, мол, сборы петровские, рождественские,
Никольские - зимние и летние - доходы и оброки митрополичьи и иные поборы
многие. Текут к нему и пошлины судные...
- Ныне сборного по шести алтын с каждой церкви имает митрополит, да по
три алтына на каждый заезд, да десятиннику, да за въездное... - шуршал
Кочевин-Олешинский бородой прямо в ухо Льву Морозову, но тот лишь слегка
кивал и, будто стыдясь, еще сильнее распалялся ушами, лицом, шеей.
Долетали шепотки и до Дмитрия. Он уловил в них настроение палаты и
понял: шепчутся не потому, что новый митрополит до сей поры еще не пришелся
по душе московским боярам, не потому, что взбунтовался против него архиерей
Дионисий, а потому, что заговорил святитель не в ту сторону - не в защиту
Ваньки Вельяминова.
- Ну, как мыслишь, святитель, про отступника земли русской? - заглушая
пересуды, загремел Дмитрий.
Митрополит выпрямил спину, утер уста пальцами и торжественно
промолвил, подняв голову и воздев взор к потолку:
- Аз поял ныне в советники господа нашего, та-кожде и совесть свою,
грешную, и надоумили они меня тако: Ваньку Вельяминова, сына Васильева,
живота не лишати, но посадити в поруб крепкой и держати тамо от рождества
богородицы до рождества Христова. Аминь!
Дмитрий выслушал, насупясь. Кажется, он впервые сейчас усомнился в
ставленнике своем: не брал ли он посул великий златом али мягкой рухлядью
от Вельяминовых за свое митрополичье слово-заступу?
- Князь Володимер Ондреич! Какую ты думу положишь на наш суд?
- А у меня так положено, княже: истинно изрек владыка Михаил. Посадити
Ваньку в поруб, а по прошествии срока дать ему кнута и отправить на Двину
комаров кормить!
Серпуховской хотел вроде добавить, но смолчал, откинулся к стене
спиной и стал дергать усы-шилья.
- А коль ускочит Ванька со Двины? - выкрикнул Кошка из своего угла.
- От сего поклепника и лжепослуха всего жди! - тотчас поддакнул
Кочевин-Олешинский и принялся за свою привычку - пошел чесать голову и
бороду. Чудной. Дмитрий и не ждал от него путного слова. Теперь он смотрел
на остальных, но бояре и воеводы опускали очи долу, похоже, они были
довольны тем, что вынесли на суд большие бояре и митрополит, а если и не
мыслили так, то не набрались смелости перечить. Пришлось кивнуть Боброку.
Боброк, видимо, чуял, что его время подходит, и загодя начал
оглаживать ладонями колени. Он некоторое время пристально смотрел в лицо
великого князя, стараясь проникнуть в его мысли, и уже хотел было высказать
давно готовые, свои, но вдруг нежданно и непонятно для себя опустил голову,
сломал бороду о грудь широкую, будто устыдясь помыслов своих.
- Почто, Митрей Михайлович, опустил очи долу? - изстрога глянул
Дмитрий на своего старого учителя.
Боброк поднял голову, встретил взгляд Дмитрия и ответил:
- Великому князю ума не занимать, а советы наши... - Боброк выкатил
свои глазищи, но глядел куда-то в окно, будто говорил сейчас с силами
небесными. - Великой князь Московский и без оных советов добр преизлиху.
Вот ведь как ответствовал Боброк! Тонок Дмитрий Михайлович! Вроде и от
совета отрекся, а сам совет дал: и так, мол, много прощено великим князем
на сей земле - "добр преизлиху"!
Ответная ждала, Акинф Шуба неловко шевельнулся, кашлянул и затих,
опасаясь, что заставят его говорить.
Нет, не было еще столь тяжкого сиденья боярского. Тут каждое слово
ложится на века и века будет помниться в роду сильных бояр Вельяминовых, а
коль западет туда - крепче сказаний летописных удержится. А как тут слово
молвить? Великому князю потрафишь - врагом Вельяминовых станешь, а и
супротив Ваньки слово отпустишь - тоже неведомо, что думает великий князь,
может, он тоже только и ждет, чтобы все помиловали отступника, тогда и ему
легче доброе дело сотворить. Вот тут и подумаешь, прежде чем уста открыть.
Вот уж когда молчанье - золото!
- Боярин Юрья! Полно тебе бороду цапать, изречешь ли слово судное?
Вопрос Дмитрия поверг Кочевина-Олешинского в смятенье. Пальцы его вмиг
окостенели и крючьми зацепились за бороду - не разогнуть от страху, не
выдернуть.
- Изречено... бысть... поклепник ускочит... Дмитрий в досаде махнул
рукой - затвори, мол, уста несмышлены! - и повернулся наконец к Тимофею
Вельяминову, сидевшему совсем отрешенно - так, как если бы он в этот час
говорил с самим богом. Этого момента ждала вся ответная.
- Боярин Вельяминов! - Дмитрий произнес это жестко, но умерил
строгость и мягче добавил: - Тимофей Васильевич! Настал час и тебе
высказать начистоту все потаенные думы про ллемянника своего. Внемлем тебе!
Вельяминов поднялся с лавки. Вышагнул к середине палаты, там он
повернулся спиной к великому князю, лицам - к иконе и трижды перекрестился.
После этого он сделал еще шаг, на самую середину, и остановился. Тучный,
он, казалось, сейчас стеснен дородством своим, расшитым желто-алым кафтаном
из оксамита, только что ему смущаться, коли всем ведом богатый и сильный
род Вельяминовых? Тут как в хорошей песне - все на месте и по боярину
кафтан...
- Великой княже! Бояре! Ныне, как и присно, уповаю на бога и на вас...
Ты, княже, от всех людей любим и почитаем, ты красен людским попечением и
никогда не оставлял ни богата, ни нища. Не остави же ныне и заблудшую овцу
мирскую, племянника моего да и тебе не стороннего... С гордынею не совладал
Иван, лукавый его попутал. Это - мое слово, великой княже, но в слове сием
вопли матери его, молитвы загробны отца его. Во имя памяти отца, служившего
тебе верою-правдою, как служили великокняжескому роду наши деды и прадеды,
помилуй Ивана, не отыми дни его, отпущенные богом. Не нам, тленным, отымать
то, что дано богом человеку - живот его... Смилуйся, великой княже,
государь наш!
Тимофей Вельяминов едва не пал на колени, как смерд, но сдержался и
низко - большим обычаем, касаясь рукой пола - поклонился сначала Дмитрию,
потом на три стороны всем боярам. После этого он снова сел посреди пустого,
как поле, провала лавки.
Тишь наполнила ответную, и, когда Кочевин-Оле-шинский подвинулся к
Вельяминову, было слышно это. Тимофей Васильевич благодарно покосился на
князя Юрью: добрый знак, коли бояре стали подвигаться к нему. Но больше
никто не двинулся. Тишина. На дворе, где-то в самом углу, должно быть у
конюшни, проржал конь, и слышно было еще, как плеснуло ведро у колодца - то
понесли, видно, воду в поварную подклеть, на кашу челяди.
Великий князь нежданно поднялся со стольца. Дмитрий ведал, что это не
в обычае, но выход Вельяминова на середину был так величав и так
подействовал на боярский совет, что Дмитрию необходимо было еще до слов
заслонить чем-то Тимофея Васильевича, И вот поднялся он и заговорил:
- Бояре и ты, владыко! - Голос сразу набрал мощь. Слова вырубались
коротко, четко. - Вам ведомы мой нрав и обычаи. Памятно вам, что с божией,
с вашей и митрополита, святителя Алексея, помощью заступил я престол
великокняжеский, по дедине и отчине мне доставшийся. С той поры укрепил я
великое княжение свое всем на радость. Не мы ли побили ворога? Не мы ли
крепили землю? Не под вами ли держал я и держу ныне грады и веси? И любо
мне, что отчину свою в русской земле я сохранил, а вас, слуг моих, такожде
и детей ваших, всех любил, в чести держал, никого не изобидя.
На этих словах Дмитрий умолк ненадолго, ухватя бороду крупной рукой и
глядя на Тимофея Вельяминова. Сидел дядька Тимофей бледный, как холстина с
морозу. Так никто к нему больше и не подсел, не подвинулся, кроме князя
Юрьи, сторонились, ровно прокаженного, а ему поди-ко нелегко! Не от
взглядов боярских нелегко, а от слез, тех напутствий, что надавали ему на
дворе Вельяминовых все, от мала до велика. Вот и сидит большой боярин
Тимофей, остекленя глаза и бороду выставя, будто на крест готовый.
- Мало ли земля наша видывала набегов вражьих, всегибельного пала во
градах и весях! Превелико скудельниц, телами порубленными наполненных, по
сю пору в очах стынет. Не раз была котора великая с князьями удельными,
слагали мелки князья крестное цело-ванье ко мне, от скверны их словесной,
что от комариного зуду, еле руками отмахалися, но миновала землю сию
презренная пакость - предание ее злому ворогу. А ныне? А ныне, бояре, то
предательство свершилось! А свершил его отпрыск не последнего, но
достойного роду - роду Вельяминовых. Это ли не срам? Это ли не печаль земле
многогорькой? Земля наша ждет от родов сих защиты, строения и укрепы. Молвя
"земля", я в помыслах держу - "люди", и прости я ныне Ивана Вельяминова,
что скажет челядин на дворах наших? Что скажет простец всей земли русской?
Даром ли катит, по всей Москве, по всем посадам ее, по всем черным сотням
молва приухмыльная, что-де ворон ворону глаз не выклюнет? Прости ввечеру
Ваньку, а наутре незримо отшатнутся от нас души людские. Великие душ тыщи!
А не с ними ли мне да и всем вам, бояре, еще предстоит выйти супротив
ворога во грядущий, во черный час, где падет уже не едина глава...
Вельяминов ссутулился, опустив к полу упавшие меж колен руки. Бояре не
подымали голов. Боброк наконец успокоил ладони на коленях и уставился на
воспитанника своего в восторженном удивлении, целиком захватившем бывалого
воеводу.
Дмитрий сделал паузу, видимо, сам собирался с силами, дабы твердо
провозгласить:
- И ныне, не убоясь греха, велю грозно исполнить повеление мое...
Эти слова великого князя наслоились на возгласы пасынковой дружины с
Соборной площади, хотя не они, а иные звуки вдруг приковали внимание -
женский стон из-за двери ответной палаты. Там не должно было быть никого,
кроме Бренка да в крайнем случае - дядьки Микиты...
Дмитрий приблизился к двери и отворил ее с осторожностью. Мечник,
растерянный, стоял перед великим князем не в силах ничего объяснить, хотя и
так легко было уразуметь: за дверью слушали те, кого даже мечник не смог
отправить в покои.
- Евдокия? - спросил Дмитрий. Бренок кивнул.
Дмитрий покусал губу и в сердцах повелел:
- Зови отца Нестора!
Он вернулся к своему стольцу и никого не отпустил. Явился новый
духовник и печатник, заменивший Митяя. Дмитрий указал ему на подоконник,
где тот и пристроился стоя, разложив драгоценную бумагу, перья и глиняную
чернильницу. Это были последние тяжкие минуты боярского совета, последние
слова великого князя, теперь уже ложившиеся на бумагу:
- Повелением великого князя Московского месяца августа тридцатого дня
на Кучкове поле презренного предателя, поклепяика, злодержателя супротив
земли русской Вельяминова Ивана, сына Васильева, предать смерти!
Дмитрий тяжело поднялся со стольца и подошел к окошку, смотревшему на
полуношную сторону. А там, чуть правее реки Неглинной, за Кремлем, за
посадом, лежало Кучково поле. Там два с лишним столетия назад был убит
первый хозяин этих мест, боярин Кучка. Там пролилась кровь этого невинного
боярина от руки другого великого князя - Андрея Боголюбского. Пролилась
кровь и сына Кучки, и до сей поры страшно помыслить, какой будет судьба
сего града, коль невинная кровь влилася в основание его...
Ответная палата сидела молча.
Последним митрополит благословил Тимофея Вельяминова, и палата
опустела, остался лишь Кочевин-Оле-шинский. Был он боярин митрополичий и
имел право находиться при митрополите. Да его, боярина Юрью, чаще всего и
не считали за полновесную ипостась, относясь к нему как к посоху
первопастыря.
- Сыне! Великой княже! Не мне - богу судити о прегрешениях наших....
Дмитрию не было нужды выслушивать митрополита, не было желания да и
сил тоже, но он не отослал владыку, а лишь насупился, склонясь бородой на
грудь. Против ожидания, митрополит воздержался от поучений и укоров, он
будто бы забыл о том, что сейчас только произошло здесь, на кремлевском
холме, и удивление Дмитрия прошло, стоило митрополиту продолжить:
- Злокознями сотоны не токмо у великого князя заводятся вороги, но и у
митрополита...
Вот теперь понятно: Дмитрий не единожды выслушивал по вечерам тихие
словеса покладника Поленина, знавшего все новости на Москве, и не единожды
доводил покладник о нежеланной смуте в митрополии. И иных уст и вовсе
непристойные слухи долетали до великого киязя, шептали на Москве злонравные
люди, что-де коломенский Митяй возведен Дмитрием в митрополиты не за мзду и
не за так, но единственно за то, что у княгини Евдокии еще со свадьбы в
Коломне нецерковное смирение пред лепотою митрополичьего лица. Неспроста
великий князь, в угоду княгине, без патриаршего соизволения, самовольно
поставил в митрополиты Митяя, а присланного из Царя-града Киприана с дороги
поворотил бесчинно. Спроста ли? Но паче всех взъярился переяславский
епископ Дионисий. Он набрызгал слюны на бороду митрополиту Михаилу, грозя
ославить его по всем землям и нажаловаться в Царь-град. Пришлось оковать
строптивого, но святой старец, Сергий Радонежский, руку дал за него, что
отречется Дионисий от своих намерений. Отпустили...
- Сотона не спит с сотворения мира, - продолжал владыка Михаил, - и
напускает слуг своих на тех, кто богу угоден. На тя, княже, напустил Ваньку
Вельяминова, на мя напустил Дионисея, прескверного не токмо мыслями своими
злокозненными, но и деяниями.
- Дионисий каялся, - ответил Дмитрий, подымая глаза на митрополита.
- Пред алтарем каялся, а на сотону косился: сбежал Дионисей во
Царь-град, дабы хулу возвесть на мя, грешного, и на тя, княже!
- Сбежал?! - Дмитрий
...Закладка в соц.сетях
