Жанр: История
Искупление
...с-батыр? - еще громче выкрикнул в нетерпении Темир-мурза и
смело приблизился к стене русских. Он что-то залопотал по-татарски, из чего
Дмитрий да и многие поняли, что он издевается, грозя один передавить
русские полки, надеть на копье десяток самых сильных воинов, зажечь Москву
и зажарить на том великом костре свои жертвы. Он оборачивался к своим и
кричал, что выбросил на подстилку верблюдам все свои дорогие персидские
ковры, что отныне он будет спать на ковре из живых русских девок!
Визгливым хохотом ответила стена татар, и Дмитрий почувствовал, что
еще мгновенье - и все то, что он воздвигал в душах всех воев своих в
последние дни и сегодня поутру, растает при этом хохоте врага, как
последние клочья тумана, отшедшего к Дону. Так же, как чуть раньше Елизар
Серебряник, Дмитрий окаменело глядел в одну точку вперед, видел там, на
Красном холме, желтое копыто Мамаева шатра.
В плечо толкнули. И тут же послышался многотысячный вздох облегчения:
от большого полка, обтекая левый край передового и выправляя на середину,
выскакал конник на белом как снег коне.
"Серпень!" - едва не выкрикнул Дмитрий и обеими руками вцепился в
древко копья. Хотелось пробиться в самую переднюю линию, но конь был прочно
зажат другими, и все же, привстав в стременах, можно было хорошо видеть
черную мантию, свисавшую на конские бока, и куколь, прикрывавший шею и
грудь, на которой мелькнул крупный, шитый золотом крест, и клобук - все
говорило воинам, что монах этот, в котором Дмитрий сразу узнал Александра
Пересвета, - монах не простой, а самой высокой степени пострижения, тремя
заборами отгородившийся от суетного мира. И вот он здесь, в миру, в самом
сердце Куликова поля... Вот он подъехал к Темир-мурзе, заслонив его от
Дмитрия и заслонив ставку Мамая, потом оба развернулись и отскакали к
своим.
- То Пересвет! Инок Пересвет!
- Наш! Брянской! - послышались возгласы. Александр Пересвет на миг
приостановился, обратясь лицом к русскому воинству, обвел, сколь хватило
око, все полки смиренным взором и возгласил громко:
- Отцы и братия! Простите мя, грешного... Дмитрий еще видел, как он
перехватил копье, как погладил своего любимца Серпеня по шее и тронул
широкой, мощной ладонью морду коня и ухо с серым серпиком на краю.
Пересвет только-только развернул Серпеня, а Темир-мурза уже взял
разгон и гнал своего косматого коня на Пересвета. Серпень потерял еще
несколько мгновений, пока понял, чего хочет от него хозяин, пока вставал на
дыбы, но вот он подобрал голову к груди, ударил светлыми копытами и,
заржав, ринулся навстречу, выкинув под ноги Тютчеву два кома черной земли -
Куликова поля.
Они не сошлись, не встретились, не обменялись ни криком, ни ударами, -
они сшиблись и оба пали замертво. В глухом стуке был слышен слабый треск
копий, мелькнувших на миг, как две изломанные молнии, да ржание коней, тоже
павших и бившихся еще в судорогах.
- Сверху! Наш сверху!
- Мантией покрыл нечэстивого!
Их не успели отнести, да никто и не решался на это, потому что две
стены людские, изведенные ожиданием, кинулись одна на другую, будто пали,
лишившись последних рухнувших опор. Первое, что бросилось Дмитрию в глаза,
была туча стрел - тысячи их были пущены с обеих сторон, и летели они туча
за тучей, торопясь, пока еще оставалось время до встречи грудь в грудь,
лицо в лицо...
В следующий миг все поле было наполнено грохотом, лязгом, воплями
отчаяния, злобы, боли, предсмертными криками и стонами. Перед Дмитрием
только что было два ряда своих, и вот уже мало осталось их: кто углубился в
чужую стену, кто пал, а Дмитрия слева и справа обходили два плотных косяка
татар. С визгом, пронзительным, как ржание коня, они кидались на ряды
русских, и уже повсюду мелькали красные от крови сабли, мечи, обагренные
латы. И валились на землю, под ноги трупы. И заметались первые кони с
пустыми седлами.
Дмитрий принял удар сабли на щит и резко, чуть сбоку ударил татарина
по плечу в то место, где начиналась кольчуга, и увидал, как выпал у врага
щит, а чей-то топор разнес раненому голову.
- Елизаре?
- Куда ты прешь?.. - в сердцах укорил великого князя Елизар и пошел
махать топором, кованным Лагу-той, направо и налево.
Чья-то сабля звякнула Дмитрию по шлему, он принагнулся и скоса
заметил, как рука с той сабли падает отдельно от тела к нему на седло:
кто-то отрубил руку. Конь стал спотыкаться о трупы. Стало тесно, душно от
странного запаха, какой не раз он чуял на бойне - теплый запах плоти и
крови... Он сразил татарина со знаком сотника на груди, но с затаенным
страхом ощутил, что рука его не обрела твердость. Вот он увидел, как
кинулись слева на Тютчева два пеших и конник, и Елизар упредил одного
топором, двое других ударили его, но оба в щит, и тут же один пал под
ударом меча Тютчева, а второй опять сильно впорол копье в бок Елизара.
Дмитрий вытянулся и достал мечом руки врага. Копье выпало, вторым ударом он
снес голову. На миг - на один миг! - мелькнул бело-розовый срез шеи,
страшный, с темным провалом горла, и тут же кровь брызнула фонтаном куда-то
в сторону, направляемая падающим телом.
- Не страшись, Квашня! - послышался голос Тютчева. - Не поддавайся!
Дмитрий опять заметил, что свои обтекли его справа и слева, как бы
храня его. Он огляделся, привстав в стремени, и увидел, что битва началась
повсюду, что передовой полк оттеснен к большому, что осталось от него
совсем немного, а впереди, подымаясь на грудах павших, появилась страшная
генуезская пехота, положив длинные копья на плечи идущих впереди.
- Мяня лось ногама топтал! - послышался близко крик Рязанца и после
лязга и других криков: - И рога-ма бол!
"Жив еще... - мелькнуло в сознании Дмитрия, но он тотчас пригнулся в
седле: несколько стрел жарко шорк-нули у самой головы. - Вот и подымись..."
Он бросил коня в образовавшееся пространство вперед, где желтели рыжие
волосы Елизара, достал кого-то мечом по спине, хотел добить, но конь заржал
и поднялся на дыбы. В тот же миг черное генуезское копье прошло через гриву
коня и торкнулось в панцирь на груди. Резко обрубил Дмитрий конец копья с
рожном, но второе копье метило прямо в горло снизу, и не видать бы больше
белого свету, да конь, уже раненный в грудь, резко кинул шеей на сторону и
отбил копье. Сильным ударом, с оттяжкой, как учил его Боброк, Дмитрий
порушил правое плечо генуезца и вторым сшиб с него шлем, и наемник пал
замертво. Только сейчас он почувствовал, что размахался, что только сейчас
наступает его час.
- Братия! Потянем заедино! - воскликнул Дмитрий и услышал ответ Федора
Белозерского:
- Потянем, княже!
Брата его и сына Дмитрий уже не видал, а хотелось увидеть этих самых
отчаянных воинов в битве... Пали, должно быть...
Елизар, в крови, но еще свеж и толков, тянул из сутолоки коня. Это был
конь Тютчева...
- Княже! Пересядь скорее! Твой падет вот-вот!
Дмитрий отбил кривую саблю, принял второй удар татарина на щит и в тот
же миг коротко, но сильно ткнул концом меча под пояс врагу.
- А-а! Скривился! - воскликнул Елизар, торопливо озираясь, и, не глядя
на Дмитрия, совал ему узду нового коня.
Кругом опять нахлынули свои. По шлему Вельяминова было понятно, что в
битву вступил большой полк. Сторожевой был весь вырублен...
- Клянусь небом, он убит! - воскликнул Мамай, увидев, что его любимый
телохранитель не подымается с земли и накрыт сверху черной одеждой русского
монаха.
Он удалился в ставку и ходил там по ковру, злой, одинокий, метал по
сторонам взгляды остро сощуренных черных глаз под кочками коротких, косо
стрельнутых к вискам бровей. Он сутулился, и шаг его был тяжел: много сил
ушло на борьбу за власть, за трон, и вот сейчас, когда началась первая и,
должно быть, не самая большая битва, но первая из тех, которые должны
сделать его властелином мира, которая должна положить начало нового
покорения Руси и открыть наконец широкую дорогу на Запад, - и зот сейчас он
потерял своего верного слугу. Утром он по привычке ударил саблей по золотой
чаше и вошел Темир-мурза: "Я твой, Эзеи!" Нет теперь Темира, а ведь это он
обещал Мамаю вырывать из каждого вновь покоренного народа, из каждой земли,
лежащей за Русью к заходу солнца, помимо ежегодной дани еще по самой
красивой девушке и привозить их в золотой клетке, сделанной лучшими
мастерами покоренного народа. Нет Темира.., Но есть он, Мамай!
Солнце било сверху прямо в раздернутый полог ставки, как всегда
поставленной входом к югу. Мамай слышал нарастающий шум битвы и вышел к
своим мурзам. Их было тут немного: управитель двора и повелитель Сарая
Халим-бег, бакаул Орды - Газан-мурза, главный даруга Орды, которому
предстоят большие хлопоты по обложению данями новых земель, - Оккарай, и
чуть ниже по холму стояли врозь друг от друга два его кровавых полководца,
двауп-лана - левого и правого крыла. Оба неотрывно смотрели на небывало
большую битву.
У подошвы Красного холма плоской подковой стояла отборная гвардия -
десять тысяч кашиков, не знавших ни пощады, ни усталости, ни страха, ни
поражений. Среди них Мамай мог спокойно лечь спать даже в самой середине
вражеских войск, на чужой земле... Мамай опытным взглядом бывалого темника
оценил начало битвы - повсюду хорошо впились в русских - и потребовал чашу
каракумыса, а приняв ее от Халим-бега, медленно стал пить, по глотку,
всякий раз отрываясь на несколько мгновений, в каждое из которых там вдали,
за версту от ставки, успевало падать не менее сотни трупов...
Мамай отвел руку управителя двора и сам отнес золотую чашу в тень
ставки, поставив ее на полсажени от солнечной кромки. Он загэдал: если
вскоре наметится перелом в битве, то он изопьет еще холодного кумыса, пока
солнце не осветит чашу. С той же таинственной улыбкой на обветренных губах
глянул он на восток и увидал там Орду: бескрайнее море арб, бугры походных
ставок, стада верблюдов, быков, серые пятна баранов, пригнанных главным
бакаулом на кормежку войск, если кончатся свои запасы у воинов-кочевников.
Там паслись табуны запасных коней, на которые можно было посадить чучела
людей-воинов для устрашения врага, но армия Мамая так велика, как не бывало
никогда и ни у кого из всех завоевателей, так что не потребовались чучела.
И без того громадная степь со странным именем - Куликово поле - не могла
вместить все приведенные для сражения тьмы, вот и стоят они за Красным
холмом, медленно подвигаясь вперед и обтекая его по мере того, как там...
таяли тьмы, вступившие в битву.
Мамай вышел из-за ставки и нахмурился: в центре русских по-прежнему
возвышалось великокняжеское знамя, а большой полк, едва тронутый его
тьмами, стоял непоколебим. Правда, исчез передовой полк, но тот вал трупов,
что вырос там, не вернет уже ни его пешие тьмы, ни пешие тьмы наемников. Он
сощурился - черная генуезская пехота лишь кое-где чернела крохотными
пятнами, рассеянная и побитая. Мамай лишь скривил губы: эти алчные глупцы
мнили получить от него горы серебра и злата! Да-а... Он выдал им перед
битвой по горсти серебра и велел вывезти сорок арб с сундуками серебра и
золота, даже открыл два сундука, и наемники, пожирая богатства очами, ушли
в пекло Куликова поля. Мамаю, опытному воину, было ведомо, что мало кто
придет к нему после битвы за расчетом.
В центре таяли тьмы.уже не наемников, и Мамай потребовал к себе углана
левого крыла. Там, на правом крыле русских, углан левого крыла должен
пробить брешь сорока тысячами пеших воинов, а когда эти нищие кочевники,
это сабельное мясо, раскачают крыло русских, углан должен брослть в ту щель
свои отборные тьмы конников, дабы отсечь русских, зайти в спину большого
полка и... кончить этот затянувшийся кровавый пир. Одновременно сн велел
усилить натиск на большой полк и приготовить всю лучшую конницу для удара
по левому крылу русских, где для конницы все же оставался небольшой разгон,
если совершить расчетливое движение зигзагом.
Никогда не думал Мамай, что битва, даже такая тяжелая, может
продолжаться дольше часа. Дольше не могли выдержать никакие армии! Тут идет
второй час - второй час! - а углан левого еще не может решиться бросить
конницу! Да оно понятно: пехота, четыре тьмы, не сделали бреши - они там
стоят! Но вот, кажется, конница берет разгон... Наконец-то! Но куда она
лезет? Она замешкалась и лезет... на горы трупов! А пехота бежит!
Мамай взвизгнул, но никто не понял его, только Те-мир-мурза мог
понимать его бессвязные выкрики, эти приступы гнева, лишавшие его слов... И
он объяснил темнику кашиков Гаюку, заменившему сейчас Темира-мурзу, чтобы
тот половиной гвардии оттеснил отступившую еще дальше назад пехоту и перед
строем изготовленных к битве полков, конных и пеших, изрубил эту жалкую и
трусливую горсть шакалов - каких-то сотен пять истерзанных в битве
кочевников...
С воем ринулись кашики к левому крылу, где уже атаковал углан
конницей. Оттеснили пеших, отогнали и прямо перед Красным холмом изрубили
трусов, помня древний закон Чингиза... это подстегнет других!
На левом крыле углан прорвался саженей на сто, пожалуй, но середину
его конной лавы вдруг потеснили справа и опрокинули в овраг. Тех, кто не
успел прорваться, оттеснили назад, а те, кто прорвались, растерянно
заметались в кольце русских конников, и было видно с холма, как тают они
там под короткими молниями русских мечей...
- Проклятье неба! Пусть бросят они тот гнилой угол! Пусть держат его
под стрелой издали! - вскричал Мамай и приказал нанести сокрушительный удар
по центру правым крылом своих войск.
Углан левого подскакал к Красному холму с двумя своими слугами,
спешился и взбежал на холм:
- Эзен!
"И он еще смеет называть меня великим, как Те-мир!" - Мамай отошел к
ставке, к чаше с каракумысом, и стиснул зубы: чаша давно стояла на солнце!
Он взял чашу, вернулся.
- Эзен!.. - углан Кутлуг осекся.
Мамай выплеснул ему теплый каракумыс в лицо.
- Подлый, глупый шакал! Ты рвался по краю оврага, а не по центру крыла
русских! Они пропустили тебя и столкнули в овраг, как слепого верблюда! Я
привяжу тебе деревянный хвост и заставлю гонять и бить головешками!
- Эзен! Дай мне еще тьму конников!..
- Я дам тебе тьму конников, но ты поведешь их на большой полк русских
и срубишь их презренное знамя!
Позади углана уже стоял темник кашиков и, оска-лясь, держал обнаженную
саблю в темных подтеках уже застывшей крови порубленных кочевников.
- Возьми остатки черной пехоты, остатки нашей, вдохни мужество в тех,
кто завяз сейчас в центре, и брось все эти силы на большой полк!
Мамай понимал, что большой полк углану не сокрушить, но надеялся, что
удар по нему будет сильным и, возможно, отвлечет запасный полк, тяготевший
к левому крылу русских. Он опасался какой бы то ни было подмоги там, потому
что уже наметил главный удар на левое крыло и всю надежду возлагал на тот
последний, решающий удар. Если там, на левом крыле русских, удастся
проломить брешь, он не пожалеет для победы ничего и бросит туда свой
золотой коварный припас - тьму кашиков.
От Красного холма отошли и приготовились к удару последние десятки
тысяч. "Неужели и они уйдут туда и исчезнут, как в трясине, в этих тонких
рядах русских? Тонких и все еще не рвущихся..."
Он вглядывался с холма и не мог точно определить, велики ли потери у
князя Дмитрия: горы трупов мешали видеть и сбивали с толку.
22
Полк правой руки исполнил свой долг: выстоял. Остатки его продолжали
стоять, как велено было великим князем, и, прячась за увалы мертвых,
перестреливались с татарами, больше не приступавшими. Но затишье на этом
краю мало радовало: в середине, на большой полк, уже вдвое поредевший,
кинулись большие и свежие силы.
Михайло Бренок, который волей-неволей исполнял роль великого князя,
уже около часа как оказался в первых рядах, поскольку передовые были
вырублены. Знамя по-прежнему развевалось над его золоченым шлемом. Ему
нет-нет и доносили о ходе побоища на краях - в полку правой и левой руки.
Он уже знал, что погибли князья Белозерские, - это он видел в передовом
полку, погиб сын бывшего тысяцкого Николай Вельяминов... Сказали, что погиб
на левом крыле Лев Морозов. Но тосковать было некогда: сильный удар конницы
в лицо большого полка и одновременно охватное движение ее смяли передние
ряды большого полка. Бренок неожиданно увидал - и обрадовался! - живого
великого князя. Оа отходил без коня в сторону левого крыла, кровь текла у
него изо рта... И еще заметил Бренок, что латы на груди были измяты, видно,
сильным ударом копья. Кто-то рыжий, без шлема, отбился от татарского
конника и повел великого князя к левому крылу войск. "Жив!" - ударила
радость, и, уже готовясь встретить татарскую конницу, он понял, что
рыжеволосый - это Елизар Серебряник...
Но что-то изменилось в стойкости большого полка. Что - этого Бренок
сразу не понял, но, когда принял первый удар копья на щит, когда отбил
кривую саблю и поразил одного, потом другого нукера, стало ясно: усталость
подкралась и коварно сковывала руки, спину, шею. А кругом снова вскипел ад.
Падали те, кто продержался с ним вот уж почти три часа, кто навалил горы
трупов...
- Братия! За Русь! Потянем заедино! - кричал оглохшим голосом Бренок,
и колол, и рубил, и нырял под страшные удары копий, но одно из них угодило
ему в бок, и он замертво повис в стременах.
Темно-багровое знамя покачнулось и пало.
Визг радости разнесся по рядам нукеров. Углан левого крыла горел
страстью охотника, чуя, что тут, в сердце битвы, может свершиться желанное
- русские побегут, а это и есть победа. Но, видя замешательство а рядах
большого полка, видч, что больше не блестит золоченым шлем Бренка, что нет
бородищи Вельяминова и, главное, нет знамени, Григорий Капустин, которому
велено было с Дмитрием Брянским стоять в запасном полку, свистнул
оглушительно и ринулся в самую гущу татар. Дружина опытных воев вела за
собой юных кме-тей, коих набрал по Москве гридник Палладий. Этот встречный
удар приостановил татарскую конницу, а чуть позже5 когда Капустин
располовинил углана левого крыла, развалив его от плеча до алмазного
полумесяца, болтавшегося на золотой цепи, нукеры дрогнули. Передние ряды
их, углубившиеся в ряды большого полка, повернули назад и смяли идущих на
помощь собратьев. Их били со всех сторон, по всем правилам окруженной рати,
которой нет спасения. В пылу схватки Капустин не устоял на месте, как
велено было князем и Боброком, он кинулся за оступающими нукерами и,
переваливая через увал трупов, выставил себя напоказ - наткнулся на стрелу.
Она попала прямо в лицо - ни уклониться, ни перенести этот страшный рубящий
удар. Конь тоже рухнул под Капустиным - четыре стрелы вошли ему в грудь и
бока, а несколько стрел отскочило от доспехов славного и уже мертвого
тысячника.
Умеют отстреливаться яукеры, отступая...
На правом крыле все сложилось так, как рассчитал Мамай: самые крупные
силы ударили всей мощью на передние ряды князя Федора Моложского, в то
время, как запасный полк (Мамай видел и радовался этому!) завяз среди
поредевших воинов большого полка. И хоть там снова взметнулось
великокняжеское знамя, дело было сделано: запасных сил у полка левой руки
не осталось
В ходе всего этого изнурительного побоища не складывалось для русских
полков более тяжкого часа. В то время, как на далеком правом краю князь
Андрей Ростовской, напрягая силы, отбивался от мелких наездов нукеров и нес
потери от их смертоносных стрел, а большой полк не мог отрядить на помощь
ни одной тысячи изможденных воев, потому что Мамай велел держать обе эти
точки в напряжении боя лучного и мелких приступов, - на краю, у Зеленой
дубравы, в полку левой руки, гибли десятки, сотни и тысячи. Татары
старались узким, кинжальным ударом пробить сначала неширокую брешь,
оттеснить упорных русских пеших воев от дубравы и, удерживая этот проход,
дать дорогу тысячам свежих сил, коим надлежало обойти наконец русских и,
смешав их ряды, обратить в бегство, чтобы излюбленным способом вырубить их
при отступлении.
Однако и тут получилась заминка: русские стояли! Была смята дружина
Федора Михайловича Моложского, Сам он со стрелой в боку отъехал к дубраве и
свалился там с седла. Боярин Андрей Серкиз собрал оставшиеся сотни и закрыл
брешь. Servian правого крыла помнил судьбу своего сотоварища и, чтобы не
упустить напряжение битвы, бросил в бой все запасные отряды,
предназначенные для прохода и охвата оставшихся потрепанных русских полков.
Силы получились неравные: на каждого русского тут пришлось по четверо
нукеров.,.. Андрей Серкиз и его друг Волуй с несколькими сотнями перекрыли
путь тьме,
- Братья! Милые! - закричал Серкиз. - Смерть на брани - дело божье!
Порушим нечестивых!
И они держались, пока все до единого не были вырублены. Князь Василий
Ярославский, один из подколенных князей великого князя Московского, снял
свои задние ряды и заткнул ими образовавшееся пространство, но вскоре и они
поредели...
В большом полку появился с рыжими прядями из-под шлема высокий ратник
на коне и потребовал дружину гридников во главе с Палладием на помощь полку
левой руки.
- Пойдем, сынки, там тяжко вельми, а не то - пропало бабино трепало!
Скоро за мной!
И Елизар Серебряник увел юных воев. Еще издали он с ужасом заметил,
что от Красного холма с дьявольским свистом, визгом летела дикая тьма
кашиков: Мамай бросил свой последний резерв, свою гвардию! Еще больше
испугался Елизар, когда нежданно наткнулся глазом на великого князя, уже
рубившегося снова в передних рядах на буланом коне. В считанные минуты там
все перемешалось: крики, стоны, дикий степной визг, лязг сабель, тяжелый
грохот мечей по железу, и страшное зрелище смерти - разбитые головы,
порушенные тела, проклятья, предсмертные хрипы, ржанье и визг раненых
коней, скользкие увалы трупов - все это предстало перед глазами юных воев
из дружины Палладия а все это было так далеко от представления о славных
походах древних князей, о коих читалось в летописных сказаниях и слышалось
из былин древнего времени, что оми, хоть и насмотрелись сегодня за день на
смерть сотен людей, не вынесли этого зрелища и невольно повернули коней.
После гибели Льва Морозова на левом крыле Елизар Серебряник, ушедший
из большого полка за великим князем сюда, ближе к Зеленой дубраве, не видел
столь тревожного зрелища. Бежали юные вой, оголяя левое крыло сразу на
несколько сот сажен. Елизар бросился было за ними, дабы остановить, но
новый вид, еще более страшный, поразлл его. На свободном от теснины клочке
поля, куда уже накатывали кашики, метался, взбрыкивая, буланый конь. В
седле, задом наперед, сидел молодой кметь и дергал коня за хвост. В
свободной руке он держал чью-то отрубленную руку и весело размахивал ею над
головой. Он запрокидывал русую простоволосую голову назад и дико хохотал
вослед убегавшим. От хохота этого, на несколько мгновений вдруг покрывшего
звуки битвы, дрожь прокатилась по телу Елизара.
"Скрянулся разумом, сердешной..." - догадался он, и надо было бы
перекреститься, но дикая лава кашиков уже брала разгон, увидев желанный
простор, освобожденный на левом крыле русских.
- Сынове! Сердешные мои! - прокричал Елизар и погнал коня вслед
дружине Палладия, но те не слышали, увлеченные спасительно-веселым бегством
от смерти.
Елизар, настегивая коня, заметил, что нагоняет, и даже успел
оглянуться, увидеть, как помешавшийся в яростной битве кметь поднялся в
стременах и один с окровавленной рукой остался против лавы ордынцев. Это
зрелище поразило, видимо, и тех. Они, попридерживая коней, закричали и
изрубили несчастного в куски.
- Сынове, милые! Стойте, бога ради! - Елизар перегнал отступающих,
снял шлем перед ними и... впервые заплакал: - Не дайте позору пасть на поле
сие священное! Зрите, сколько сгинуло братьев ваших и отцов! Предадим ли мы
в сей роковой час память их? Сынове! Ударим вси заедино! Потянем, а не то -
пропало бабино трепало и не воскреснет доброе копье...
Палладий, бежавший один из первых, устыдился. Пошмыгал носом, утер
ладонью глаза и повелел:
- А ну, поворачивай на поганых! Али мы ее русские? А?
- Скорее, сынове милые! Скорее за мной! Вот зрите, как я сгину -
глазом не моргну!
И Елизар кинулся навстречу совсем близкой смерти - туда, где не
оставалось уже ни одного стройного ряда русских, оттесненных от дубравы, а
в проход вырвалась с гиканьем последняя, свежая лава бешеных кашиков.
- О! Они-то нам и надобны! Сынове, за Русь!
И удивительное дело! Полторы тысячи юных воев с Елизаром Серебряником
во главе завязали неравную рубку на краю Зеленой дубравы, отходя с
потерями, но не убегая. Елизар тоже поднялся в стременах, для того чтобы
юные вой видели его и дольше держали бы ряды.
Но ряды таяли, и кашики все же прорвались и разворачивались для
смертельного удара в спину большого полка. В т
...Закладка в соц.сетях
