Жанр: История
Искупление
...о же время, ожидая этого
удара, готовились ударить в лицо и те нукеры, что налезали и налезали со
стороны Красного холма.
Со слезами рубились юные вой, с криком, но рубились и не отходили.
Елизар заметил пятнадцатилетнего сына Лагуты. Он узнал Воислава по белому
шраму на виске - увидел и навеки потерял: кожаную шапчонку разрубил кашик
вместе с головой... Елизар потерял из виду врага, кинулся было отомстить за
Воислава, но тяжелый удар копьем в бок опрокинул его. Калантарь выдержал,
только перехватало дыханье, но новый удар саблей был хлесток и точно
рассчитан по голове. Елизар нашел в себе силы и, вися в стремени, поднял
руку со щитом. Острая боль в плече, и конь вытряхнул его на кучу мягких и
липких трупов.
Он услышал еще воинственные крики татар:
- Урранг! Урранг! - Но крики эти вдруг потонули в других - в криках
страха, которые легко разобрал Елизар.
Вскоре послышались кэики русских - мощный вал гневных голосов и топот
тысяч свежих коней.
- Царица небесная!.. - проговорил Елизар и хотел подняться, чтобы
увидеть, как засадный полк Боброка и Серпуховского, истомившийся ожиданием
своего часу, крошил и рвал на части десятки, сотни, тысячи кашиков, вмиг
рассеявшихся по краю Куликова поля от задних рядов большого полка до
Непрядвы.
- Вершись, правое дело!.. - шептал Елизар, но так и не мог подняться и
увидеть конец битвы. Глаза его застилал туман - желто-красная густая
пелена, а боль в боку и плече свалила его наконец, и он ткнулся шлемом в
спину кашика, еще подымавшуюся в предсмертном дыхании.
23
В первые два часа битвы даже Федор Кошка не смел выходить к опушке
Зеленой дубравы, опасаясь гяг-ва Боброка, лишь князь Серпуховской
подкрадывался с поляны, осторожно раздвигал кусты и молча топорщил усы за
спиною большого воеводы. Картина, что открывалась взору, была раз от разу
асе тревожнее и страшней. Отсюда не видно было не только полков правой
руки, но и большой полк едва угадывался по священным хоругвям, колыхавшимся
на длинных древках вокруг великокняжеского знамени. Оттуда доносился самый
страшный рев. Но на третьем часу битвы, когда солнышко стало как раз
напротив дубравы, неладное содеялось и тут, в полку левой руки. Тут с
самого начала пешая орда, учиня смертоносную стрельбу из луков, навалилась
наконец грудь в грудь на полк боярина Льва Морозова, стоявший первым, и
битва у Зеленой дубравы сразу выровнялась. Шла она так же отчаянно и
страшно, как всюду, но на пространстве в каких-то семьсот саженей трудно
было ордынцам перевесить. Их было много больше, но попробуй поставь против
одного русского троих - места мало, вот и ждали вороги, когда выбьют
передних, чтобы вступить, и напирали сзади, торопя передних в дальнюю
дорогу - на тот свет. Однако для полка Морозова время готовило испытание.
Силы его иссякали, и дело было не только в том, что нестерпимая жара,
жажда, напряжение нервов и просто усталость вымотали бессменно стоявших
ратников, дело было в том, что их просто мало оставалось. Мало, а
пространство в семьсот саженей, казавшееся ранее совсем крохотным по
сравнению с большой силой ратников, теперь растягивалось на глазах и, чтобы
заполнить его и с прежней плотностью держать тяжелый, беспросветный вал
нукеров, генуезцев, фрязей - всю эту дикую, ревущую многоязычную стену,
задним рядам русских приходилось растекаться, бросаясь в образовавшиеся
бреши.
- Не пора ли, Митрей Михайлович? - не выдержал Серпуховской, но Боброк
даже не обернулся, лишь глазом дико повел.
Князь отпрянул и тяжело удалился сквозь дубраву к войску. Лучше не
смотреть пока..,. На его глазах пал в передовом полку Николай Вельяминов,
брат казненного Ивана. Николай сам выбрал это смертное место, и теперь он
лежит там, впереди, заваленный грудами трупов, в середине вырубленного
полка... Там же пали отчаянные князья Белозерские, князья Друцкие, вся
коломенская дружина, догнавшая их за Окой... Мало что осталось и влилось в
большой полк от крепкой сторожи Мелика и Тютчева, а сами они тоже там, в
глубине этого длинного то ли вала, то ли кургана трупов,..
Через некоторое время князь Серпуховской привел с собою Федора Кошку,
в последний раз объехавшего весь засадный полк, давно изготовленный на
рать. Они стали за спиной Боброка. Саженях в десяти, в опушко-вом
кустарнике были поставлены в два ряда и связаны вожжами телеги, дабы
конница ворогов не могла обтечь тут полк левой руки или отдельные, раненые
конники не смогли углубиться в дубраву и наткнуться на засадный полк. Все
предвидел Боброк. Серпуховской смотрел на серебряные пряди волос,
поблескивающие из-под шлема большого воеводы, и ждал минуты, чтобы опять
заговорить о выступлении.
- Морозов! - воскликнул Боброк, и все трое увидели, как медленно
падало с седла обезглавленное тело боярина, еще раз, уже бездыханное,
разъятое надвое звериным ударом сабли...
- Пресвятая богородица.., - прошептал Серпуховской.
- ...приими раба божия Льва в богоотеческом жилище! - перекрестился
Боброк, снимая шлем с подшлемником.
Два клина вошли в русскую стену глубоко, почти до последнего ряда, но
и в стену татар вошел широкий клин наших. Клин этот разделился, и левый
поток его ударил к дубраве и перерезал ворожий клин. Все перемешалось:
русские бились далеко в глубине вражего войска, а те клином своим зошли в
самые дальние ряды наших. Казалось, сейчас должна решиться судьба великой
брани.
- Настал ли час? - спросил Серпуховской, и в голосе его не было
сомнения.
Боброк все так же строго покосился на него, хотел обронить слово, но
Федор Кошка истошно закричал:
- Великой князь!
Он ринулся было вперед, но Боброк ухватил его сзади за кольчугу и как
котенка отволок за спину. Молча. Так же молча глядели, как великий князь,
пеший, вышел из рубки, опираясь на обломок копья. Кровь обагрила губу его и
чернела на доспехах спереди. На миг мелькнули помятый шлем и поручи, и тут
же рыжеволосый воин что-то жарко крачал ему, указывая рукой на дубраву.
Великий князь отошел вправо и скрылся из глаз.
- Митрей Михайлович... - простонал Кошка. - Вели ударить!
- Велю стоять!
Во все это время в просветах меж рядами открывался порой в отдалении
большой полк. Он скорей угадывался по хоругвям, по великокняжескому
знамени, по яркому блеску золоченого шлема Бренка. Но вот уж нет этого
шлема, и знамя, поднятое ненадолго, упало вновь. Значит, и там было
тяжко... Но и опять весь жар битвы перевалил сюда, на полк левой руки. Тьма
пеших ордынцев, брошенная на последний смертельный приступ, оттеснила,
вырубила ряд за рядом уставшие передние ряды полка. Оставшиеся не побежали
и из последних сил встретили этот натлск. Вмиг возникла теснота. Воины с
трудом изловчались для удара мечом, копья же были втоптаны, поломаны или
беспомощно торчали рожнами в небо. Бились грудь в грудь, и эту тесноту
нежданно усугубила подмога запасного полка. Боброку на миг показалось, что
Дмитрий Брянский рано послал свой полк, но тут же понял: не рано...
От Красного холма с воем и визгом катилась еще одна волна пеших,
должно быть последняя. Эта волна с их стороны и запасной полк Брянского - с
другой учинили на самом жале схватки уже чудовищную тесноту. Воины не могли
разить друг друга даже мечами. Зажатые страшным напором задних рядов,
резали друг друга ножами-засапожниками, бились головами в лицо, рвали
зубами щеки, носы, кисти рук, изловчались вцепиться в шею или в горло. Те,
кому удавалось поднять руку с мечом, били не того, кто стоял грудь в грудь,
а тех, кто был дальше - во втором, третьем ряду. Убитые стояли, как живые,
занимали место, и только тогда, когда в тяжелой раскачке рядов трупы
оседали, их облегченно подминали под ноги вместе с ранеными, стремясь стать
на них, высвободиться и разить врага сверху. Беспомощно поднятые над
головами руки отрубались вместе с мечами и саблями... С той и другой
стороны удалось втиснуться по сотне конных с копьями, и они усилили ужас.
Сверху, привставая в стременах, билн копьями в лица, в шею, выбивая
беспомощных, зажатых, изворачивающихся в агонии страха людей. Так бьют
загнанных животных. Так бьют острогой рыбу...
- Постоим за Русь святую! - послышался голос Дмитрия Брянского, но ни
его смелость, ни его призывы, ни знамя его, ни святые хоругви - ничто не
могло изменить того, что уже назрело, что должно было свершиться: сила
одолевала силу. Невероятно быстро рассеялась масса людская, и снова стало
просторно. Снова высоко стояли пешие, подымаясь на горы трупов и тяжело
переступая по ним. Снова страшно зазияли прорехи в рядах полка левой руки,
и снова озаботился Боброк с Серпуховским и Кошкой. Теперь оставались только
они и дружина юных воев Палладия, уже раз кидавшаяся на помощь большому
полку.
С задубравной поляны прибежал сотник и возвестил со страстью великой:
- Митрей Михайлович! Володимер Ондреич! Там татарвы набежало! - и
указал рукой на засадный полх.
Боброка подбросило силой неведомой. Он сгреб сотника в едину горсть и
затряс:
- Выпустили? Ну!
- Всех мечом порушили! Сквозь дубраву проникли...
- Много ли?
- С дюжину токмо...
- Велю тебе, сотник Всеволож, немедля напустнти в дубраву сотню
лучного бою, дабы ни едина мышь не проскочила! А как мы ударим - всем
лучникам тем выйти на раменье дубравное, во кустье припольное и нещадно
разить ворога стрелою!
А за деревьями, за рядами телег, за кустами скопилось воинство Мамая:
будто волки, почуя добычу, почуяло вкус победы ордынское воинство - победы
такой ценой, какую не платили они за все походы вместе от Батыя и по сей
день, но тем более вожделенной победы. Здесь, на полк левой руки, брошены
последние свежие силы пеших и конных резервов, и вот он, рев радости, рев,
раздирающий тысячи глоток:
- Урранг! Урр-рранг!
И то ли ветер прошел по Зеленой дубраве, то ли ударил этот истошный
вопль, но листья дубов ворохнулись на ветках.
- Митрей Михайлович, зри!
Боброк видел и без подсказки Серпуховского, как рухнула стена русских
от дубравы к центру сразу саженей на полусотне и пошла отжиматься дальше и
дальше, а в образовавшийся пролом - такой долгожданный! - неудержимо
ринулись все те, что были прибережены угланами, те, кому сам Мамай судил
остаться живыми, для того чтобы было кому грабить, жечь, убивать,
продолжать нести его победоносные бунчуки по землям, над коими еще не
развевается его знамя с полумесяцем.
- Урр-рранг! - неистово ревело совсем рядом.
- Митрей Михайлович! Упустим час! - возвысил голос князь Серпуховской,
грозно натопорщив усы.
"И ратовати будут на нас и не премогут..." - шептал про себя Боброк,
не отвечая.
- Митрей Михайлович! Я велю...
- Повеление твое не мне исполнять! - Боброк распрямился и встретился
со взглядом Серпуховского.
- Они вонзят копье в спину нашим полкам! - еще жестче проговорил
Серпуховской.
Боброк отвернулся, прислушиваясь.
Там, за дубравой, мелькнул прапор на невысоком древке - то кинулась в
битву дружина юных воев Палладия. Она сумела заградить брешь и, казалось,
снова восстановила ряды полка левой руки, но тут налетел последний шквал,
самый яростный, - удар гвардии Мамая, конницы кашиков.
- Митрей Михайлович! - голос Серпуховского задрожал.
- Слышу...
- Чего слышишь?
- Слышу ветер велик...
- То не ветер, то - кашики Мамая иссекают тела, наших братьев! Митрей
Михайлович! Их целая тьма!
Боброк и сам видел, как повалилась снова только вставшая стена.
Расширился проход конницы, но кашики все лезли и лезли в яростном вихре,
визге, все расширяли, будто размывали, горловину между Зеленой дубравой и
большим полком, к остаткам которого отжимали остатки полка левой руки. Они
ввалились в эту воронку, растекались за спиной русских, впивались в задние
ряды, начав там долгожданную рубку и в то же время оставляя русским путь к
отступлению - к Непрядве.
Но русские, те, кто был жив, стояли! На них усилился напор тех, кто
приступал со стороны Красного холма, и напор этот начался на всей линии
Куликова поля, дабы сковать последние их силы и дать прорвавшимся ка-шикам
дорубать сзади оставшиеся тысячи русских на месте, поскольку те не хотели
бежать.
- Настал наш час! - воскликнул Боброк.
Они кинулись к засадному полку, к своим коням, и весь полк,
истомившийся ожиданием в седлах, встретил их гулом голосов, исполненных
нетерпения и мести.
- Братие! - воскликнул Боброк, привстав в стременах,
И впервые за многие часы той невиданной на земле кровавой бойни лишь
на одном краю Русь перевесила числом своим ордынскую силу. Кашики,
привыкшие истреблять бегущих, избалованные великим темником, дрогнули,
испытав всю ярость справедливого гнева, всю тяжесть русского меча. Дрогнули
и первыми побежали - кто к Непрядве, кто - к Дону, а большинство оставшихся
в жизых повернули коней к своему повелителю, тотчас позабыв древний закон -
не отступать! - забыв, как всего часа два назад сами изрубили своих
единоверцев, простых кочевников, дрогнувших перед полком правой руки. Они
бежали, потрясенные неожиданностью удара в спину, потрясенные непривычным
для голов своих ужасом смерти.
Бегство кашиков было замечено ордынскими полками в центре поля. Испуг
передался им. Большой полк русских, в коем оставался стоять на рубеже
только каждый седьмой, воспрянул духом вновь и из последних сил ринулся на
ворога. А тут еще Боброк, кинувшийся за кашиками, на ходу отрядил четыре
сотни, и те ударили справа в середину. Вал ордынцев, подковой впившийся в
остатки большого полка, тотчас смешался. Пешие посыпались с горы трупов
вниз, под ноги коней, конные торопливо поворачивали, бросая сабли и копья,
доставали из-за спины лук, дабы отстреливаться на ходу. Копыта коней тяжко
хлюпали в сыром прахе раздавленных трупов.
- Устрашились, окаянные! - ревел Федор Кошка.
- Не упускать ни единого! Понеже вновь найдут на Русь! - надрывно
выкрикивал рядом Дмитрий Всеволож.
- Вот и хрен-то! За Русь!
Центр рухнул. Русские ратники из пеших переваливали через курганы
мертвых, ловили коней, брали у мертвых оружие по руке и гнались вослед
отступающим.
- За Русь!
Опьяненные усталостью, нежданной радостью очевидной победы,
приостанавливались на миг и, незнакомые, обнимались коротко, не стыдясь
слез, и, будто наполненные новой силой, продолжали погоню, нещадно разя
каждого настигнутого.
До полка правой руки тоже докатилась эта волна. Там еще жив был Федор
Грунка, во всем слушавшийся осторожного, но смелого литовца Андрея
Ольгердавича. Оба они просмотрели, когда побежали татары, зато не
пропустили этот грозный для себя знак их враги: тотчас с воплями кинулись
они назад, вскакивая по двое в седло, ссорясь, убивая друг друга из-за
коней.
- Грядет победа! - возликовал Федор Грунка.
И не надо было призывать к погане: полк правой руки, выдержавший
первый натиск еще утром, весь день хоть и с большими потерями, но успешно
отбивался. Не раз ратники переваливали через курганы смерти, теснили
ордынскую пехоту, ввязывались в рубку с конными сотнями, но всякий раз
Андрей Ростовский, Стародуб-ский или Андрей Ольгердович останавливали
лихого Грунку и ратников, помня чаказ великого князя: стоять! Но теперь
настал и их час! Это они начали творить победу на правом крыле после выезда
Пересвета, после славной гибели передового полка...
- За Русь!
Боброк выскакал на вершину Красного холма и рассек мечом желтый шелк
ставки Мамая.
- Что там? - придержал коня Серпуховской.
- Поло!
Боброк развернул коня, метясь втянуться в погоню, но с другой стороны
ставки крикнул Иван Холмский, племянник великого князя Михаила Тверского:
- Митрей Михайлович! Чаша злата!
Глянул Боброк - огнем наживы полыхали глаза Ивана Холмского, а чаша аж
двумя руками ко пруди прижата.
- Брось! Стыдись злато имати на костях православных!
- То Мамай изронил... Моя ныне чаша!
- Брось, велю тебе, Ванька! - грозно надвинул коня Боброк. - Эва,
нравы агарянские утвердил! Обеими руками к себе чашу жмет... Брось!
Иван Холмский откинул чашу и несколько мгновений следил, куда она
покатится, замечая место.
- Зело нравен ты, Митрей Михайлович...
- Скачи за мною! Вишь, утек окаянный зализывать раны по-песьи.
Чингиз-ханово исчадье! Догнать!
Но догнать было непросто.
С холма открылся простор громадного полевого услонья - покатость на
многие версты, и повсюду оно было забито тысячами арб, стадами верблюдов,
коней, быков, Они заполонили все пространство, отдаленные перелески, и
казалось, никакая сила не может проломить эту запруду. Но запруда эта была
уже пробита самим Мамаем: еле заметной черной точкой метался вдали, у
самого Дона, у той, позавчерашней переправы, бунчук великого темника.
Прикрывая свой бег, уберегая себя от погони, он успел приказать последней
сотне преданных кашиков из личной охраны, чтобы те развернули обоз поперек
поля за холмом. И кашики развернули сотни арб своего повелителя, а спереди
поставили те сорок возов с драгоценностями, мимо которых проходили наемники
в пекло Куликова поля. Эти-то несметные богатства и задержали некоторых
кашиков. Жадные, привыкшие еще в десятом колене только грабить, но не
бросать, они рисковали жизнью, но приостанавливались у этого обоза.
Приостанавливались не для того, чтобы прикрыть отступление своего бежавшего
непобедимого повелителя - нет! Они приостанавливались, чтобы отбиться от
неплотной пока погони русских, изловчиться и схватить хоть немного из того
злата и серебра. Прямо с седел кашики вспарывали бараний мех мешков и с
воем кидались к другим арбам, сшибаясь там меж собой, рвали мешки, рубились
и снова выли, бросали мешки, кидались к следующей арбе.
Какое-то время было потеряно, пока разметали русские завал арб, пека
сбивались в сотни для погони.
- Братие! Гнати ворога по свету и в сутеми! - крутился на коне
Серпуховской.
Боброк менял коня у первой цепочки арб: стрела вошла в шею животного.
- Митрей Михайлович! Каменье!
Боброк глянул нестрога: Иван Холмский шел по арбам, по распоротым
мешкам с драгоценностями, держал узду коня в правой руке, а левой выкидывал
что-то из мешков. Боброк переложил седло с раненой лошади на хребет
степной, бывшей в упряжке арбы, оседлался и подскакал. То, что он увидал,
поразило: в мешках вместо драгоценностей, о которых говорили захваченные
сторожами языки, вместо злата, серебра, драгоценных камней, коими бредило
все воинство Мамая, вместо всего этого в тридцати девяти арбах были камни,
а сороковая арба была разнесена, разметана по запазухам давно...
- О исчадие злобесное! - воскликнул Боброк и плюнул. - Всех обмануть
норовил, ажио своих людей. А они, малоумные, живот свой за него положили...
Ну, воздастся тебе, Мамае!
Боброк с Иваном Холмским догонял свои сотни. По пути придерживал коня,
выстегивал нагайкой русских ратников, забившихся в походные ставки к
татаркам, и снова втягивал их в погоню. Разрозненные тысячи и сотни Мамаева
воинства не пошли к Дону за своим повелителем, они направили коней своих на
полдневную сторону. Они скакали, настигаемые свежими конями русского
засадного полка, падали под мечами, отстреливались, пока были стрелы, или
бросались на землю и закрывали голову полой дыгиля...
И по свету, и в сутеми гнались Боброк с Серпуховским, но потом
приостановились и поручили погоню своим тысячникам, сотникам - всем, кто не
излил ярость свою. Погоня продолжалась до густой темноты и окончена была у
реки Красивой Мечи, за сорок верст от Куликова поля.
- Что будем делать, Володимер Ондреич? - спросил Боброк Серпуховского.
Полусотня конников осталась с ними. Топот и крики погони отдалялись.
Становилось тише вокруг. Стали слышны издали, в стороне Красного холма, рев
скота и ржанье табунов, встревоженных промчавшимся ураганом. А за теми
звуками, за наступающей темнотой лежало страшное поле, куда надо было
спешно возвращаться, искать великого князя, откапывать из-под мертвых тел
раненых... Надо было встречаться со смертью еще раз. "Что делать будем?.."
Да разве он, Боброк, не ведает, что делать надобно? Надобно возвращаться
туда...
Они еще послушали топот и крики погони и оба позавидовали тем, кто
сейчас заканчивает битву, кому не надо ступать по страшному полю.
Навстречу бежали с копьями ратники, но их вернули на поле для
многотрудного и скорбного дела: князь Серпуховской всем живым повелел стать
на костях...
Когда перевалили через Красный холм, в лица ударило тяжелым запахом
смертного поля. Отовсюду слышались стоны, что-то шевелилось порой в еле
видимых горах трупов. Далеко-далеко, на левом берегу Дона, где накануне
стоял шатер великого князя, были видны костры - то гости-сурожане, Тимофей
Весяков и сотоварищи, успели взгаести огонь. Теперь им предстояло разнести
по миру, как и мыслил великий князь, весть о победе на Куликовом поле.
Ночь опустилась на поле Куликово - небренное поле Руси.
Туман наполз от Непрядвы, от Дона, клубился в свете смоляных светочей,
и пахли те светочи Русью, деревней, избами, до которых уже не дойдут их
хозяева. Сквозь туман пробилась и на всю ночь окрепла крупная, слезой
дрожащая звезда.
Елизар услышал какие-то голоса. И был еще звон. Он тек над полем,
печальный, непорочно-чистый, будто родился над самой его головой, а не был
принесен от походной часовни. А может быть, он опускался с тех неимоверных
и непостижимых высот - оттуда, где светит и дрожит одинокая звезда? Он
хотел подняться, но боль в боку и плече оборвала снова его сознанье. Он
забредил:
- ...и кончина мира грядет... и восстанет язык на язык... по
прошествии семи тыщ лет - второе пришествие...
Его услышали!
Чьи-то руки нащупали его теплое тело, вынули из-под холодных.
Елизар пришел в себя и попросил пить. Его отнесли на две сажени, но
чистого места не было, и положили снова на мертвых.
- Не зрел ли великого князя, жива али мертва? Елизар хотел снова
подняться и указать рукой на край дубравы, где он видел Дмитрия при
последнем наступлении кашиков, но застонал и не смог этого сделать.
Над ним склонились, приподняли, повернули лицом туда, куда косил он
глазами - к Зеленой дубраве. Елизар вымолвил тихо:
- По краю дубравы зрите... Древо срублено над ним... Тамо Ееликий
князь...
Его тут же бросили и устремились к дубраве, только светочи качались
вдали да тихо плыл колокольный звон...
Елизар лежал, спокойный и благодарный людям за то, что подходили к
нему. "Скоро принесут пить..." - подумал он с надеждой. И еще вдруг
подумалось ему о том, что скоро он увидит Москву, туда приведут его дочь
Ольюшку, и они вместе пойдут к вдове Захария Тютчева. Малыш Захария снова
будет тянуть к нему ручонки, а мать... Она будет плакать по убитому,
омрачать красивое лицо слезами... но малыша к нему на руки пустит. Пустит!
И розовощекий курчавый отрок снова потянется губенками к застежке на его
рубахе... Не на этой, изрубленной, окровавленной, а на другой... Но
блаженную картину смели кашики - снова ринулись на него плотные ряды...
оскаленные, бешеные лица... И молнии, молнии... Короткие, смертоносные
молнии сабель... Молнии...
Снова послышались голоса.
- Пить! - что было сил прокричал Елизар, но крик этот вылился в слабый
стон.
- Помним! Помним! Спасибо те, человече, нашли великого князя! Жив!
Голоса и шаги отдалились, и над полем остался лишь все тот же тихий
колокольный звон, да жалобный голос все звал и звал в ночи:
- Ванюшко-о!
И снова колокольный звон подтвердил простую и радостную мысль: Русь
жива! Часть первая. ЖАРКОЕ ЛЕТО . .
Часть вторая. РОЗНЬ.....,
Часть третья. КУЛИКОВО ПОЛЕ ,
Лебедев В. А.
ЛЗЗ Искупление: Исторический роман. - Л.: Лениздат, 1984 - 455 с.
Роман Василия Лебедева охватывает 70 - 80-е годы XIV века. Писатель
рассказывает об исторической битве на Куликовом поле и о времени, ей
предшествующем, В основе сюжета - борьба Дмитрия Донского за объединение
русских земель, за независимость от Золотой Орды.
4803000000 - 177
Л ----------------231 - 84 84.3(2)7
М171(03) - 84
Для старшего школьного возраста
Василий Алексеевич ЛЕБЕДЕВ
ИСКУПЛЕНИЕ
Исторический роман
Зав. редакцией Н. П. УТЕХИН
Редактор А. Л ДЕВЕЛЬ
Мл. редактор Н. Г. ПАВЛОВ
ХУДОЖНИК Л. А. ЯЦЕНКО
Художественный редактор А. К. ТИМОШЕВСКИЙ
Технический редактор А. И. СЕРГЕЕВА
Корректор М. В. ИВАНОВА
ИБ № 2837
Сдано в набор 16.05.83. Подписано к печати 15.02.84. Формат 84Х108
1/32. Бумага тип. № 1. Гарн. литераг. Печать высокая. Усл. печ. л. 23,94 +
вкл. Усл. кр.-отт. 24,41. Уч.-изд. л. 26,41 + + 0,04 = 26,45. Тираж 100 000
экз. Заказ M 249. Цена 1 р. 20 к.
Ордена Трудового Красного Знамени Лениздат, 191023, Ленинград,
Фонтанка, 59. Ордена Трудового Красного Знам
Закладка в соц.сетях
