Жанр: История
Искупление
...ог ставки раздвинулся и показалась рука, она
хватала заднюю грядку арбы, но не могла дотянуться до нее. Елизар
решительно раздвинул полог.
- Кто тут? - спросил он по-татарски и, никого больше не увидев, кроме
хозяйки, промолвил: - А я мнил, что тут поло... Снять, что ли?
В ответ женщина закричала и продолжала тянуться, стремясь, видимо,
выйти из ставки. Он принял ее на руки и тут понял, что она рожает.
- Ой ты, господи, твоя воля! Ой, пропало бабино трепало! Тихо, тихо...
Теперь она сидела на корточках, широко расставив колени и ухватившись
руками за большое колесо арбы. Она метала на него неистовые, ненавидящие
взгляды и в то же время боялась, кажется, что он уйдет, оставив ее одну в
вечерней степи.
Елизар давно знал, что татарки рожают сидя на корточках, у них это
считалось легче. Он зашел за арбу, чувствуя, как тело объяло мелкой дрянной
дрожью. От каждого нового крика ему становилось тошно и страшно. Наконец он
сел на откинутую оглоблю и крепко закрыл уши ладонями. Порой, когда крики
замирали, он поворачивал туда голову и спрашивал женщину:
- Где Саин? Ума рехнулась баба: не внемлет! Где Саин?
Она молчала.
Крики накатывало снова, и это становилось все мучительней. Он
растерянно подобрал пучок стрел, рассыпанных под арбой, потрогал
поржавевшие наконечники, но новый, крик отбросил его от оглобли. У ставки
чуть дымился костер, и он подбежал за сучьями к ближнему кустарнику, не
признаваясь, что бежит от этой арбы, от этой покинутой хозяином ставки.
Однако и там, вдали, в кустарнике, он слышал крики и вернулся только тогда,
когда крики прекратились.
- Эй! Жива ли? - спрашивал Елизар уже в темноту, подходя с громадной
охапкой наломанных сучьев.
У ставки было тихо, и он подумал: "Ладно ли сделал, что ускочил от
арбы? Жива ли?" Но тут тонким кнутиком резанул по темноте крик ребенка.
- Ого! Ого как возопил!
Елизар засуетился. Он раздул угли в костре, разжег костер, увидел в
его свете лежавшую у колеса женщину и подошел.
- Жива? Жива! Жива!
Она дико, не мигая, смотрела на него, еле шевелила опухшими,
накусанными губами. Рукой она держала мужний азям, коим была накрыта еще в
ставке. Елизар не стал подымать ее обратно. Дождя не было, ветра не было, и
он, сунувшись в ставку, вынул оттуда сверток войлока, раскинул его под
арбой, достал большую, видать мужнюю, шубу, дыгиль, и тоже расстелил поверх
войлока. Женщина поняла и осторожно, с его помощью, подскреблась к шубе,
прижимая к бедру ребенка. Когда она затихла под днищем своего высокого
дома, Елизар поискал, чем бы ее прикрыть сверху, но не нашел и снял свою
монашескую рясу.
- Не гневись, не гневись! То - святая одежка! Вот так, вот оно и
станет человека достойно, а не то схоже, баба, с собакою, а тако жить -
богу не угодна, понеже ты тоже человек...
Он прикрыл присмиревшую, обессилевшую женщину и младенца, вновь
почувствовал уверенность, приободрился и не спеша пошел к реке, подобрав
котел.
Издали он видел мирный свет костра, бок высокой ставки и лошадь свою,
входившую порой в круг света в поисках, должно быть, хозяина, засмотрелся и
раздумался нежданно. Вот, казалось ему, живут в степи люди, татары,
родятся, кочуют, умирают, как и православные. Им так же бывает холодно,
голодно, больно, как и ему... И накатило еще совсем необычную мысль:
представилось, что будто он живет тут в степи, давным-давно, что родился он
в той ставке и вся эта ширь поля, неба, все эти запахи широкой воли, табуна
и колесного дегтя - все это было с ним со дня рождения,.. Подумав так, он
не испугался, но очень легко представил себя жителем степи, видимо потому,
что у него была привычка к Халивде, только не мог принять эту жизнь без
церкви или часовни, без веры своей православной...
"Кажись, кто-то прискакал?" - слегка встревожился он, увидев тени
людей, чиркнувшие в освещенном кругу у ставки.
Он заторопился туда с полным казаном воды, который он осторожно нес
перед собой. "Коня бы не угнали..." - единственная опаска беспокоила его.
У костра, на оглобле арбы сидел склонившись человек в изодранном на
спине азяме, рядом стоял мальчик лет шести, лицо его блестело от
размазанных слез.
- Саин? - обрадовался Елизар.
Татарин молча глядел на незваного русского гостя, потом с трудом
приподнялся навстречу, но не для того, чтобы поздороваться, а чтобы взять
казан с водой,
- Я подам ей, - продолжал Елизар на кыпчакском наречии.
Но Саин сам припал к казану и долго пил. Потом подал сыну и придержал
тяжелый сосуд, пока мальчик утолял жажду, а уже после он понес воду жене.
Там он присел на корточки, заглянул на младенца и со стоном опустился на
землю. Спина его кровоточила через прорехи расстеганного азяма.
Елизар молча поправил костер, принес каптаргак с едой.
- Саин, кто тебя?
Татарин не ответил, хотя узнал Елизара сразу, когда тот шел еще от
реки. За отца сказал сын:
- Нукеры. Нукеры прискакали, смотрели коней. Взяли коней. Нукеры
смотрели стрелы. Нету пять стрел - били отца. Волокли в степь и били.
Все было понятно Елизару. Все... Нукеры рыскают по всей Орде,
проверяют готовность скотоводов к походу: лук, стрелы, конь, сабли, сухая
пища... Нет одной стрелы из тридцати в колчане - десять ударов палкой или
ногайкой. Пять стрел недостает - пятьдесят тяжелых ударов...
... У костра ел только сын Саина и тихо говорил:
- Асаул нукеров бил долго - зачем отец взял имя великого Батыя, а
стрела ржава и неполон колчан. Бил долго...
Отец буркнул что-то, стеная, и мальчик умолк. Елизар подошел к
хозяину, опустился рядом с ним на землю и выждал, когда Саин подымет на
него глаза.
- Саин... Скажи мне: поход будет ныне? Татарин подумал и отрицательно
покачал головой.
- Не-ет... Не поход. Будет великий смерч, великий огонь по всей
русской земле... Асаул кричал, что в сей год подымает Мамай многие земли
царства и ставит под свой золоченый бунчук! Нукеры сбили подковы своих
коней, они объезжают Орду. Подымают Орду. Горе земле русской. Горе...
нам...
Елизару показалось, что Саин всхлипнул. Устыдясь слез кочевника, он
отошел к костру.
Ночью Елизар проснулся от унылой песни, что напевал, вздыхая, Саин,
видимо исстеганная спина не давала ему спать.
В голубой дали курлычут птицы - Летят под облаками журавли. Ловцы
пускают соколов с земли: Нет, журавли, вы не все вернетесь...
11
- Стойтя!
- Отпрянь!
- Стойтя! Куны платитя!
- Отпрянь! Порушу!
- Ня страшуся! Платитя куны, не то мужиков вы-свишшу!
Не ведал купчина рязанский, Епифан Киреев, что Емельян Рязанец не из
тех, кто пропустит через свой деревянный мост без платы.
- Я до самого Ольга Ивановича Рязанского тороплюся!
- А я - до пашни! Платитя куны!
- Ах ты, нища сума! По ком тебе опорки-те достались? А?
- По батюшке, боярин, а ныне опорочки сии я во гроб тебе положу, коли
куны не вызвенишь!
Епифан оглянулся на подводчиков - четыре подводы и на каждой по двое
слуг, а этот мужик и оком подлым не ведет, только рожа багрянцем взялась
под рыжей бородищей. А как с боярином речь ведет! Вот уж истинно: тут, на
порубежье, мужик страху отбыл. А глазищи-те горят - чисто воровская душа,
этакой и сам порушит: топор-то за кушаком не плотницкий - ратный...
- Креста на тебе, мужик, нету! Этак ты и с самого великого рязанского
князя, с любимого Ольга Ивановича, куны стеребишь!
- И с яво бирали! Платитя!
Епифан покосился на дорогу - выставились мужики плотной тучей, бабы
платками белеют за городьбой. Придется платить...
- Вельми хоробры, коли тучей на девятерых, - проворчал купец,
отсчитывая деньги из нашейной калиты. - А вот нагрянет татарва - ко князю
прибежите!
- К яму не набегаешься! Мы и сами на топоре спим! Поди-ко, боярин,
копни бережок во-о" под теми кустами - костей тамо-тко превелико... -
Емельян Ря-занец высыпал серебряные монеты с ладони в рот и косноязычно
закончил: - Мы не токмо куны берем с проезжих, мы и с наезжих гостей
незваных плату берем: кровь за кровь!
И пошел к мужикам - рубаха ниже колен, а из-под подолу порты синие
посвечивают. Космат и плотен.
Широки и чисты заокские дали! С высокого берега растворяется такой
простор, что каждому, кто хоть раз видывал эти луга за Окой, эти леса,
уходящие по край окоема, хочется летать над ними, птице подобно. Но еще
дальше видно из окошка Князева терема. Любил Олег Иванович глядеть на землю
свою многострадальную и прекрасную, когда она по весне охвачена зеленью,
светом, ожиданием лета. А ожиданием чего жила три десятилетия душа его?
Ждал ли он великого всерусского княжения? Ждал, но не верил в это. Ждал ли
покою земле своей, пропахшей углем и кровью? И сейчас ждет, но такая
благодать - покой - не на ее роду писана... Сколько раз брал он меч в руки!
Сколько раз ходил на татар и на своих, домогаясь большого княжеского стола,
дабы стать над всеми княжествами и тем возвеличить свое, Рязанское, может
тогда станет считаться Орда и все безмерное Дикое поле с этой землей? Но
нет... Нет великого княжения, нет покою, нет счастья сей прекрасной земле.
Не, помогли ни дани великие осенние, ни посулы во весь рот разным ханам. Не
помогло и родство с Ордою, только попусту опоганил свой древний род... Так
неужели, подобно князю Тверскому Михаилу, идти к Москве с повинною головою?
Может, прав Сергий Радонежский, наставлявший его четыре года назад:
спасение во единстве земель русских! Доколе, мол, ты, князь Рязанский,
будешь зайцем бегать в мещерские леса, оставляя подданных своих на
поругание и смерть поганым? Может, и прав он, токмо под чьей рукою то
единение свершится? Неужели он, великий князь Рязанский, наследник древнего
престола, станет у Дмитрия князенком подколенным?
Епифан Киреев застал князя Олега в тереме. Тот уже знал, что купец на
дворе, что он прибыл из Сарая.
- Батюшко Ольг Иванович! Беда! - прямо с порога выкрикнул Епифан,
внося в светлицу тяжелую голову, которая, казалось, никогда не
поворачивается на толстой, короткой шее.
- Что за беда? - зачем-то спросил князь Олег, не отрываясь от окошка,
хотя еще третьего дня доводили ему купцы-сурожане, что из Кафы вышло к
Волге престрашное воинство - генуезская черная пехота великим числом.
- Мамай несметные силы сбирает на Русь! Я самовидец того дела
недоброго. Вся Орда всколыхнулася от Арал-моря до гор персидских и Крыма!
- Что за народы к Мамаю тякут?
- Не постичь, княже, уму моему языков тех. Тамо и фряги, и ясы, и
черкасы и иных многих великое число... Мамай вывез на сорока возах серебро
и злато: кажет наемным воям, и все то добро после покорения Руси разнурить
обещал по рукам тех воев. Мамай клялся не брать свою долю добычи, но всю
раздать воинству.
- На кого злобу лелеет Мамай? - повернулся князь Олег.
- Вся Орда визжит, требуя отмщения крови князей своих, на Воже павших.
Тысячник един пастился пред воями громогласно, что-де великой Мамай
возжелал та-кожде створить над Митькой Московским, как створил он над
Ольгой Рязанским.
Епифан сгорбатился еще больше, утирая лицо полой кафтана, но глазом
внимательно следил за князем.
- Со всего бела свету текут к Мамаю людища, охочи до добычи великой.
- С нас нечего взять! - с каким-то отчаянным весельем воскликнул князь
Олег. Походил по палате, поджимая тонкие губы, и вдруг спросил: - Сколько
тыщ воев собрал Мамай?
- Того мне доподлинно неведомо, однакоче молвил Mine купец генуезской,
что-де на сем берегу Волги со-шлися больше двух сотен тыщ, но саранское
войско еще не переходило Волгу. - Епифан подумал, поморгал белесыми
ресницами, вспомнил: - А от гор, из Дикого поля, от Крыму все идут и идут.
Нукеры рабов гонят, вооружают и на коней сажают...
Князь Олег кивнул. Он знал, что первыми на врага татары бросают рабов,
потом наемников, сами же снимают сливки, добивая растрепанного врага... Ему
вдруг стало холодно в этот теплый и ясный день.
- Подай мне корзно с лавки! Да помни: сия капель - не на нашу постель!
Епифан накинул на князя Олега корзно лилового цвета с желтой отокой,
узкой, как золотая змея, по кромке и кликнул тиуна с чернилами:
- Отвезешь ли, Епифан, весть на Москву?
- Ольг Иванович! С ног валюся! Пошли кого ни есть из бояр Кобяковых
или Жулябовых - краше меня исполнят...
- Ступай, Епифан, да помни: этими днями ты мне понадобишься!
- Куда? Стой, прошу тя! Да стой, пень осиновой! - Захарий Тютчев успел
схватить повод коня у Квашни. - Эти нукеры собакам подобны: побежишь -
порушат!
- И так порушат, понеже...
С увала с диким визгом и свистом летела на малую горстку русского
посольства, на десяток конных и телегу с сундуком, сотня нукеров.
- Порушат, Захарка, ей-богу, порушат! - задрожал Квашня и запричитал:
- Кабы не твой поганой язык, не послал бы тебя великой князь в сие
посольство. А то како же без Захарки - языкаст! Вот теперь...
- Затвори уста, башка мутноумная! Читай молитву!
Времени Арефию Квашне как раз хватило на молитву. Егор Патрикеев, с
которым лет восемь назад Тютчев спал в переходных сенях великокняжеского
терема, не мог читать и молитвы - пересохло во рту, язык завяз, как соха в
глине. Толмач Яков Усатов крестился одеревеневшей рукой, и лишь Елизар
Серебряник, отобранный в посольство Захарием Тютчевым, твердил, щурясь на
дикую сотню татар:
- Ужель пропало бабино трепало?
- С нами крестная сила! - перекрестился Тютчев, потрогал белесые
усишки и один тронул коня навстречу.
Лавина налетела с оголенными саблями, расплескивая июньское солнце по
кривым жалам, она объяла коня Тютчева, оттеснила его к телеге. Конь заржал,
поднялся на дыбы и едва сумел опустить копыта, как сотник нукеров уже
кинулся к сундуку на телеге. Кругом визжали и свистели, рвали пуговицы с
одежды послов. Сабли мелькали над шлемами нукеров и едва не касались голов
русского посольства. Пахло потом, сыромятной упряжью, гнилым мясом из-под
седел и киселью кумыса, он лился у сотника из кожаного архата, привязанного
к арчаку седла и раздавленного в давке.
- Отпрянь! - крикнул Тютчев, приподымаясь в стременах над склонившимся
к сундуку сотником и еще над десятком голов, гроздьями нависших над
сундуком.
Мгновенья могли спасти и погубить. Погибнет не просто десять человек
или сундук с серебром а золотом - нет, тут может погибнуть дело: Тютчеву
большие бояре поручили вызнать в Орде их замыслы и оттянуть по возможности
нападение на Русь, а также получше прикинуть силы Мамая, о коих по Москве и
всей Руси шли страшные толки.
- Отпрянь! - из последних сил выкрикнул Захарий и хлестко ударил
ладонью прямо по широкому лицу сотника.
Не успела сотня опомниться, завыть, изрубить русского наглеца, как он
снова привстал в стременах, поднял руку и выкрикнул:
- Царь Мамай! Царь Мамай! Сундук Мамаю от князя! Мамай отрубит ваши
башки и бросит собакам! - кричал Тютчев по-татарски и, видя, что всадники
отпрянули от телеги, пустил своего коня вокруг, все оттесняя врагов. -
Асаул! Веди "ас к царю Мамаю!
Сотник качался в седле, унимая звериную злобу, и сабля его страшио
ходила вдоль конского бока. Наконец он погасил застывший оскал своей улыбки
и подал команду своим. Нукеры выстроились на диво скоро и, охватив
посольство с обеих сторон, пошли легкой рысью, держа направление на
полуденную сторону - туда, где на реке Воронеж приостановил свою Орду
Мамай.
- Захарка... Полоумная ты образина! Я с тобою больше - никуда, вот те
крест святой! - бубнил Квашня. - Пропадешь с тобою, окаянная сила!
- Без меня пропадешь, Квашонка!
Елизар Серебряник молча и украдкой вытирал пот со лба.
- И ты устрашился? Али смертию ты не умыван, Елизар?
- Всяко бывало... Токмо ты вельми круто взял ноне - отбуеручил пястью
по роже! Этакого я еще не видывал...
Егор Патрикеев вымочил наконец язык:
- Чует сердце мое: не вернуться нам в края отчие. Ты хоть пред Мамаем
не растворяй уста лающи, молю тя, Захарка!
Нукеры скакали легкой рысью, свесясь кто на левую, кто на правую
сторону и держась икрой ноги за седло - так отходили затекшие зады.
- Захарий, я тоже страшуся... - признался один из кметей-охранников,
возничий.
- Тебе страшиться - пупок тешить, а у меня в отчинной деревне сын...
Кому страшней?
Елизар понял, что родила ему сына та самая полонянка, которую выкупили
они в Сарае.
Дорога, показавшаяся в степи, вывела к реке, круто пошла вниз.
- Попридержи коня! - обернулся Тютчев к воз-нику.
Брод оказался неглубоким. Поднялись на другой берег, миновали
худосочный лесок, и вот уж замелькали вдали сначала головы и горбы
верблюдов, потом тучи коней залучились высокими колесами арбы, поставленные
плотной цепью, выгнутой в открытое поле.
- Орда в походе... - негромко заметил Захарий и строго добавил: -
Примечайте! Кто жив останется - великому князю доведет...
- С тобою останешься! - шмыгнул носом Квашня.
Четверо суток без малого продержали русское посольство в окружении
татарских арб и походных ставок, из-за коих ничего не было видно. Пока с
завязанными глазами их провезли к середине походной Орды, Захарий Тютчев
насчитал четырнадцать караулов, где их окликали. Караулы эти - круги арб и
ставок, развернувшиеся вокруг главной ставки Мамая. Внешний круг был
замечен Тютчевым издали. Это была бесконечная цепь телег, уходившая к
горизонту и вмещавшая в себя не меньше воинов, чем было их у углана Бегича
на Во-же. Следующие круги, расстояние между которыми было саженей в двести
(Захарий считал конский шаг!), были короче, и, чем ближе к ставке Мамая,
тем отборнее ставились воины. А у самой середины этой непробиваемой паутины
СОМКНУЛИСЬ десять тысяч самых отборных кашиков - число, некогда назначенное
Чингиз-ханом для личной охраны. В этой тьме воинов каждый отвечал за
другого, все следили и друг за другом. Из десятой части общей добычи,
принадлежащей хану, немало перепадало именно им, кашикам из личной охраны.
Тютчев благодарил судьбу, что она надоумила взять в посольство
Елизара. Этот куэнец, серебряных дел мастер, предусмотрительно взял и
уложил в телегу пуд вяленого мяса и сухого сыра. Он же настоял на том,
чтобы взять бочонок квасу. Теперь, когда татары не давали посольству ни
есть, ни пить, ожидая, видимо, унизительных просьб, Тютчев со товарищи
держался вполне независимо. Ни один из кашиков не осмеливался пока нанести
обиду, но если Мамай повелит... Дрожь по коже Тютчева осыпалась холодным
горохом, а что до Квашни - тот и вовсе слинял с лица.
- Утечь бы... - мечтал он вслух.
- Самое бы время, - соглашался Тютчев, понимая, что они все самое
главное поняли: Орда пребывала в большом походе, из которого нет возврата
без кровавой рати, ибо ничто и никто не сможет уже остановить эту лавину, в
которой вчетверо, впятеро больше войска, чем было у Бегича, даже если не
считать наемных войск генуезцев, черкесов, ясов, кыпчаков, буртасов и
прочих народностей, населявших бескрайние просторы Улуса Джучи. Утечь бы да
сказать великому князю, что нет надежды на исход мирный, что все поднялись
в ордынской степи от мала до велика. Сколько раз слышал Тютчев плач детей в
ночи, рев верблюдов, ослов - звуки, пробивавшиеся сквозь ржанье и топот
сотен тысяч коней и говорившие о том, что семьи двинулись за воинами, а это
признак большой войны, предвестие кровавых ратей.
За ними пришли на рассвете четвертого дня. Глаз не завязывали, но
Тютчеву позволили выбрать спутников, не более двух. Он назвал Квашню и
Елизара Серебряника. Кашикам велел уйти и ждать за шатром. Посовещавшись,
те вышли, скаля белые зубы. Тютчев со товарищи помолились, простились с
оставшимися и вышля навстречу судьбе.
- Квашонка, ты прости меня, ежели что приключится... - дрогнул голосом
Тютчев, и Арефий Квашня не нашел сил на ответ.
Только Елизар напомнил:
- Ты, Захаре, не давай сердцу себя обороть, понеже удавить нас за язык
твой татарва за благо почтет.
- Полно! Я Князеву волю творю, на том крест целовал и посему службу
превыше главы своей держу! Направляйте стопы свои с молитвою... И дома на
печи ги-нут люди!
Их вели по проходу между двух рядов нукеров, и тянулся тот проход на
полверсты. Ближе к ярко-желтому шатру Мамая, горевшему вдали на восходе
солнца, стояли рядовые кашики реже, и все чаще мелькали бляхи десятников и
сотников, одетых в ратные доспехи. Еще ближе к шатру, у самой преисподней,
где горели два огня в больших глиняных плошках, меж которыми надо было
пройти, мелькнули крохотные алмазные полумесяцы на шее у темников, но эти
начальники не остались на воле, а вошли в шатер.
Захарка прошел первым, отфыркнулся от воды, которой окропили его две
женщины, стоявшие с копьями у огней. Следом за ним прошел Квашня и наконец
Елизар с оковцем серебра и золота в руках. В шатре-ставке лежал окованный
медью порог, видимо деревянный, на который никто не наступил, даже Квашня,
уже терявший голову.
Мамай сидел на высоком троне. На ступенях престола спиной к нему
сидели верные его соратники - те самые, что помогли ему подняться на этот
трон, ныне они были задарены дорогим оружием, одеждой, у многих
поблескивали алмазные полумесяцы темников и угла-нов. Тютчев встретился
взглядом с Сарыхожой, на шее которого блестел малый полумесяц темника.
Бывший ханов посол узнал в московском после того юного гридника, что
задорился восемь лет назад в Москве, когда сам великий князь не пожелал
впустить пьяиого ханского посла в терем и велел откачивать его водой у
колодца. Недобрая улыбка блеснула на миг под узко бритыми усами и погасла,
да Тютчеву было уже не до Сарыхожи...
Мамай взирал с мягкого, сложенного из подушек походного трона, весь
освещенный светом нового дня, вливавшимся в широко раскрытый вход. Перед
чим, прямо у ног, глыбился громадным телом его личный охранник Темир-мурза.
Чуть ниже - два углана, левого и правого крыла. По правую руку, сияя
бронзой и золочеными шлемами, сидели на низких скамьях более двух десятков
темников. Одни темники! Захарий быстро пересчитал их и помрачнел: только
под их началом было у Мамая больше двухсот тысяч воинов...
От входа прошел к трояу Сарыхожа, грубо оттолкнул Тютчева с товарищами
шага на три назад, а сам стал на нижнюю ступеньку, к левой ноге Мамая, как
раз над двумя его женами, неслышно хлопотавшими на ковре, уставленном
кувшинами и чашами. Мамай делал вид, что не замечает русское посольство,
что-то шептал женам, пробовал напитки из чаш. Ноги его, не подобранные
теперь под себя, казалось, мешали ему. Он не находил им места, не раз
укладывая на спину и плечи сидевшего под ним Темира-мурзы. При этом видны
были его просторные, шитые золотой канителью зеленые башмаки, отороченные
горностаем. Но вот он глянул на русское посольство, чуть шевельнул правой
бровью, косо стрельнутой к виску, и сердито выплеснул на ковер остаток
напитка из чаши. Около минуты в упор смотрел на Тютчева.
- Захарий! Окаянной! Не губи: стань на колени! - прошептал Квашня и
первым повалился на ковер.
- Великому царю Орды великой князь Московской кланяется оковцем
серебра да злата! - начал Тютчев неожиданно крепким голосом и преклонил
колено, ставя сундучок на нижнюю ступень возвышения.
Мамай фыркнул брезгливо и что-то залопотал, визгливо и с трудом,
видимо, горло его заливало к старости жиром. Тютчеву было известно, что он
мог говорить по-русски, но, верно, не желал, толмач Сарыхожа замешкался, и
Захарий сам заговорил:
- Как здоровье твое, великий царь Орды?
- Вопрошают ли о здравии тех, кто бессмертен? - воскликнул Сарыхожа и
перевел свои слова для всех.
Еще не улегся гул одобрения, как Мамай вдруг дернулся на подушках,
побагровел - так темно стало его желтое лицо - и сбросил с ноги башмак
прямо в Тютчева.
- Дарую тебе, от славы пришедшему, отпадшее от десной ноги моей! Сочти
за великую честь и разгласи по Руси, что-де вослед за башмаком сим мои
стопы пожалуют! А вы, угланы, темники и тысячники! Возьмите сие злато,
накупите плетей, дабы было чем гнать рабов за Волгу! Берите немедля! -
вскричал Мамай и, дотянувшись босой ногой до оковца, толкнул его.
На ковер, усыпанный серебряными монетами и золотом, кинулись его
угланы, темники и тысячники, все загребли в свалке, зажали в кулаки и снова
расселись по местам.
- Попомни, раб: все злато и серебро княжества Московского и всех иных
княжеств - все ляжет в руки мои! Все земли непокорной ныне Руси раздарю
служащим мне, а самого князя Митьку приставлю пасти стадо верблюжье!
- Великой царь Орды! Я еще не твой раб, но слуга великого князя
Московского! А князь мой и повелитель не станет пасти стадо верблюжье,
понеже и окромя его есть на Москве добрые пастухи - те, что преславно гнали
твоих верблюдов с Вожи-реки!
Сильный удар ногой в грудь повалил Тютчева на ковер - то ударил его
Темир-мурза, услыша, как зарычал в злобе Мамай. Вся ставка с воем кинулась
на троих русских, и они исчезли под кучей разъяренных начальников
татарского войска.
- Захарка... Идолище... Что натворили уста т
...Закладка в соц.сетях
