Жанр: История
Искупление
... поднялся со стольца и тяжело отошел к красному
углу. Остановился перед иконой. Перекрестился. - Сбежал,.. Праведного
Сергия, что руку за него давал, во грех ввел!
- Его опередить надобно! - стукнул митрополит о половицу золоченым, в
дорогих каменьях посохом.
- Не опередишь... - Дмитрий повернулся к владыке и твердо сказал: -
Ехать же во Царь-град тебе надобно. Грядущим летом собирайся. Дары отвезешь
- перевесишь сего поклепника. Пойду я, владыко, душу гнетет...
6
Евдокия не вышла из своей половины. Ввечеру еще Дмитрий нашел
пустынной крестовую палату, ложницу и даже детскую повалушу: Евдокия
присылала теремную боярыню, жену Бренка, за детьми, и теперь все они ночуют
у матери. Так уже бывало, когда он сильно огорчал ее. "Добре... Добре,
жено!" - в сердцах твердил Дмитрий, слоняясь во тьме палат, и только когда
прискреблись спальники из гридни и стали располагаться в переходных сенях,
Дмитрий кликнул Поленина и велел стелить в крестовой.
- Не обессудь, великой княже, - заговорил Поле-нин, приволакивая из
ложницы постельник и беличье одеяло, - токмо молва на боярских дворах да и
на посаде не жалует тебя из-за Ваньки.
- Жалости предались?
- Так ведь сам посуди: Ванька чуть из отроков вышел!
- Эко рассудили! Ванька млад, а я - пожилой? Я тебя вопрошаю: я -
пожилой? То-то! А он меня извести норовил!
- Княже! Да мы тя любим всем сердцем, всей душою...
- Поди вон! "Всей душою!"
Поленин попятился, пошарил бледными, выпростанными из рукавов руками
по двери, нащупал скобку и неслышно вышел.
Нет, никогда еще не был Дмитрий так строг с боярами и слугами, но
никогда раньше не чувствовал он в себе такой твердости, не замечал такой
ясности в голове.
Сон сбили ему задолго до полночи. Тиун Свиблов царапал дверь и робко
молил отворить. Дмитрий отсу-иул засов.
- Митрей свет Иванович! Бога ради смилуйся и не гневайся. Повеление
твое не смогли исполнити: не нашли на Москве ни единого мастера заплечных
дел. Нету.
Это Дмитрий упустил. Да и откуда взяться им, коли не бывало на Москве
казней принародных. Тиун стоял ссутулясь, по усталому лицу был размазан
рукавом пот и блестел сально в свете свечей, что держали гридные спальники.
За порог Дмитрий его не пустил, так и стояли в распахнутой двери, и тени их
колыхались по стенам.
- По-доброму ли искали, дядька Микита? - спросил Дмитрий, понимая в то
же время, что спрашивать это не следовало, потому не ищут того, чего нет. -
Поди разыщи Григорью Капустина и передай ему повеленье мое: завтра своею
рукою он казнит Ваньку Вельяминова! И да исполнит он сие грозно и скоро!
Тиун поклонился и пошел, крестясь. Дмитрий видел через дверной
притвор, как он устало раскидывал руки, касаясь на переходе стены, так же
устало перешагивал высокий порог, выходя на рундук. "Вот кто пожилой..." -
подумал Дмитрий, затворил дверь и отправился к постели, устроенной в
красном углу, изголовьем к иконам. На ходу он глянул в темный омут окошка и
не увидал ни вблизи, под самым Кремлем, ни вдали, на посаде, ни единого
огня. Глухо спала Москва последнюю ночь перед первой в ее истории казнью.
Сразу после заутрени, еще и солнце не обсушило крыши, а три полка:
великокняжеский стремянной, полк пасынков и полк тоже детей боярских уже
были в седлах. Слышалось что-то тревожное в ржании коней, выкриках
сотников, в говоре толпы, набежавшей в кремлевские церкви к заутрене да так
и оставшейся в стенах. Смятение людское перекинулось на скотину, и вот уж
нарастал в закутах кремлевских дворов визг поросят, а из-за реки накатывало
коровий рев.
Дмитрий слышал все это через растворенные окна, пока переодевался.
Поленян вытащил из сундука богатый наряд: новые красные сапоги с
серебряными подковами, зеленого оксамита порты и того же цвета кафтан,
шитый серебряной канителью. На плевд Поленин набросил Дмитрию алое корзно
(любил это делать Поленин). Нынче он ни словом не обмолвился о Ваньке, хоть
всю ночь не давали ему покою Вельяминовы - просили-молили, подносили
дорогой посул и довели до того, что сам он согласился бы лечь под топор, но
просить великого князя о помиловании не стал.
- Изготовлен ли конь? - задал Дмитрий праздный вопрос, зная точно, что
конь готов с вечера, спросил для того, чтобы покладник понял: князь не
держит зла за вчерашнее.
- Подуздный вывел под злащеным седлом, батюшка...
Дмитрий появился на рундуке и услышал издали нарастающий вал голосов -
то неслось с соборной площади, откуда увидали его посадские люди. Он
спустился вниз, где стояли тесной толпой ближние бояре, кроме Вельяминова,
и направился было к коню, что вели ему навстречу, но вдруг остановился.
Перед ним, растеснив толпу бояр, вырос во всю свою телесную мощь Григорий
Капустин. Дмитрий и бровь не успел вскинуть от удивления, как богатырь,
недавно поверстанный званием тысячника, пал на колени, смерду подобно.
- Великой княже! Не посрами имя мое! Не дай пасти на весь род мой
черному проклятию - не вели мне поганить руки свои казнью Вельяминова!
Это было совсем неожиданно. Тут уж прибежали от Беклемишевых и довели,
что Ваньку вывели из башни и, связанного, закинули в телегу. А что дальше -
и сам великий князь не ведал, ибо стоял на распутье.
- Вельяминовых опасаешься? - спросил Дмитрий.
- Никто мне не страшен! - решительно воскликнул Капустин, все еще стоя
на коленях, пачкая парчовые порты землей. Дмитрий хорошо знал, что это так,
что робость не селилась в сердце этого верного слуги и первого богатыря на
Москве.
- Ты за великого князя не желаешь руку поднять? - пошел Дмитрий на
последнее средство, но и тут Капустин нашелся:
- За тебя, Митрей Иванович, рад живот положить в брани лютой с любым
врагом. Повели - и выйду один супротив сотни, дух испущу и не устрашуся!
Токмо не вели... Молю тя, княже, не дай сгинути душе слуги своего! Не несут
меня ноги на Кучково поле. Мне краше в колодец кинуться, нежели обагрить
руку кровью православного. Прости мя, княже, отыми у меня все деревни и
земли, как у Ваньки Вельяминова, голову отруби - то за счастье почту,
нежели сам рубить стану...
Дмитрий хотел перешагнуть через павшего на землю Капустина, но такую
гору не перешагнешь, и он в растерянности пнул его ногой.
- Поди прочь, дабы очи мои тя не зрели! - вдруг воскликнул Дмитрий,
теряя самообладание. - А вы чего выстоялись, взоры утупя? - повернулся он к
толпе ближних бояр. - Кто тут на руку скор? Кто из вас, из бояр, готов
показать службу свою? Кто покажет службу сию - даю все деревни Ванькины,
все села со приселками, кои поял я за собой. Кто? Молчите, воды в рот
набравши! Крови страшитеся? Ручки измарать страши-теся? А кто из вас, из
бояр, али из ваших отцов тысяцкого Алексея Хвоста умертвил? Кто решился на
то во мраке рассветном вон на той, на Соборной площади? Не вы ли?
Приумолкли! Не сын ли боярской убил великого князя Андрея Боголюбского?
То-то!
Но тут Дмитрий понял, что сказал лишнее: Боголюб-окого кровь пролилась
за кровь отца и сына Кучки... И, вспомнив это, пригасил великий князь взор
свой и тяжело приблизился к коню. Отстранил было подуздного и хотел
молодцевато вскочить в седло, но почувствовал слабость. Стремянной гридчик
ловко поставил оковрен-ный приступ, и Дмитрий, едва ли не впервые, не
пренебрег им, а ступил на него, вдел ногу в стремя и медленно сел в седло.
Бояре кинулись было к своим коням, но Дмитрий строго остановил:
- Чего бородами затрясли? Бежите - седые власы, будто перо куриное,
трясете на стороны, а чтобы совет великому князю дать - нету вас! Где найти
мастера заплечных дел?
В растворенных воротах, чуть поодаль от всех остальных, стоял князь
Серпуховской. С помощью слуги он сел на своего вороного коня и подъехал к
великому князю, ибо пешком подходить было бы зазорно.
- Брате! Не утруждай себя сим поиском. Нету заплечных дел мастеров на
Москве, чем и славен град наш! - сказал Владимир Андреевич и замолк.
Послышался гул одобрения.- Повеление же твое - казнить Ваньку Вельяминова -
исчолнит злокозник, Ванькин пособник - Жмых, ныне пребывающий в башне у
бояр Беклемишевых!
- Истинно!
- Истинно так!
- Мудро изрек Володи мер Ондреич!
Дмитрий и сам, под шум боярских голосов, готов был обнять брата, но
сдержался, лишь кивнул. Он увидел, как Григорий Капустин вихрем сорвался с
места, подбежал к полку гридни и с первого же коня смахнул седока, как муху
с седла. Сам вскочил и, пастясь улыбкой во все лицо, погнал серого в
яблоках жеребца через ворота, через соборную площадь, прямо ко двору
Беклемишевых. Дмитрий тоже был рад за него и, повеселев, велел выезжать со
двора.
Ивану не лежалось на телеге. Он, увязанный, будто куль, толстой
веревкой, силился сесть, и это ему удавалось, если телегу качало не шибко,
и тогда всем становилось видно его бледное, ставшее неожиданно красивым
лицо. Его не портили даже узко посаженные глаза, а волосы, вымытые накануне
в бане Беклемишевых, куда водили Ваньку под стражей, рассыпались на щеки
легким ленком и подымались, и пряли по ветру. Чистая рубаха, вышитая
матерью, боярыней Марьей, была надета утром перед причастьем. Из шитого
шелком ворота белела гордая шея, гладкая, юная...
- Эва голову-то воздымает, - ворчали ближние бояре, будто ненароком
косясь на великого князя.
- Истинно! Ишь уста-те кривит!
- Криворотой себе на уме!
- Надо бы: великого князя в Орде приторговал!
- Эва, эва! Брови-те возвел горе!
- Молиться хочет! Руки развяжите!
- Как дьявола ни крести, он все кричит: пусти!
За телегой вольно шел Жмых. Он смотрел по сторонам, и на лице его,
исстеганном кнутом Капустина, не было ни смятения, ни жалости к Ваньке.
Этот отсечет голову, не дрогнет...
Впереди шел легкой рысью полк пасынков. За ним - телега с Ванькой
Вельяминовым. За телегой - полусотня гридников, потом - великий князь с
боярами, а следом, то напирая, то придерживая удила, резвился стремянной
полк великого князя, красуясь дородством и блеском упряжи.
А кругом валил народ. Плотные серые толпы мальчишек в старых зипунах,
во рвани шапок песком пересыпали слева и справа. Поддаваясь общему
движенью, спешили неторопливые обычно кузнецы, кожемяки, горшечники,
плотники, мастера каменного строения, дегтя-ри, дровосеки... Особо
держалась, не смешиваясь даже в общей толпе, дворня разных бояр. Челядь...
В черных сотнях были повольней на слово. Они кричали без большой оглядки на
бояр и великого князя:
- И чего не хватало Ваньке? Жил бы!
- Не нам попа каять, на то есть другой поп!
- Пришел кончик, сердешному! Думано ли?
- Судила судьба киселем заговеться!
- Небывало дело: прилюдно живота избыть!
- Вот судьба: ныне губы в меду, а наутрее - во гроб тебя кладу!
- Простил бы великий князь - Ванька бы век за него молился!
- Не-е! Тут сошлись, како кистень с обухом!
- Нельзя прощать: зло коренливо!
- А пролита кровь - не во зло?
- Вот то-то и есть: Андрей Боголюбской убил Кучку, и его убили...
- Прикуси язык! Не то в башне Беклемишевых вырвут!
- А у меня их два, языка-то! Един - для господа бога, другой - для
дьявола!
- Богат Тимошка - и кила с лукошко!
- Зрите! Едва не пал Ванька!
Телега с Иваном Вельяминовым вытягивалась из рытвины и разворачивалась
у широкого старого пня. Все три полка-дружины пошли по кругу, стали
оттеснять напиравший народ и с трудом оттоптали свободный пятачок земли,
похожий на измятый щит.
- Жмых, развяжи его! - крикнули из дружины гридников. Но Жмых и ухом
не повел. Он выдернул из сена, из-под Ваньки, топор, ПОЛОЖИЛ его на плечо и
за-похаживал у телеги. Никто из больших бояр, как и Дмитрий, не знал
порядка этому непривычному делу и потому все шло комом. Великий князь
требовал исполнить его повеление боярам. Те зашушукались и стали выкликать
все того же Григория Капустина. Когда московский богатырь, чуть оробев (не
его ли опять заставят голову рубить), приблизился к телеге и сказал Жмыху
тихо некие непонятные другим слова, знакомые тому по страшной башне, тот
забегал. Зубами вцепился в веревки и развязал узлы. Огладил Ивана.
- Не робей, я тя не больно...
- Брысь!
Иван Вельяминов поднялся на ноги. Одна уперлась в грядку телеги. Сено,
зеленое, свежее, только-только накошенное на подмосковных лугах, доставало
ему колено другой. Он оглядел. Кучково поле и смотрел, казалось, не на
народ, не на воинство князево и не на князя, а куда-то дальше, будто что-то
вспоминал. Может, и впрямь, вспомнился ему тот день, когда наехал с сотней
татар посол Сарыхожа, и он, еще совсем молодой, скакал рядом с отцом,
тысяцким Вельяминовым, потом мчался от воинства за коршуном и подстрелил
хищника из лука... Давно было...
На телегу вскарабкался духовник великого князя, отец Нестор. Пока лез,
помял бумажный свиток и, рас-строясь, оглянулся на великого князя,
расправил свиток в дрожащих руках и прочел повеление о казни. Не все
слышали, и потому пошло передаваться из уст в уста - загудело, заколыхалось
поле Кучково.
Жмых потянул Ивана с телеги. Вельяминов отбрык-нулся от него ногой и
глянул на великого князя. Сощурил глаза, уколотые блеском золоченых поручей
Князевых, на коих играло августовское солнышко, еще теплое, но уже
ослабевшее, прихворное. Дмитрий сказал что-то брату, тот - Боброку. Боброк
подумал и велел Кошке что-то доправить у телеги.
- Федор! - окликнул Боброк вдогонку. - На все поле гласи!
Федор Кошка на телегу не полез и прямо с земли обратился к
обреченному:
- Великой князь дозволяет тебе, Вельяминову Ивану, сыну Васильеву,
выговорить волю свою последнюю!
Иван Вельяминов вскинул голову:
- Сладка была бы моя воля, да дьявол ее стережет! - Тут он с насмешкой
глянул на великого князя и криво усмехнулся.
Гулом ответило Кучково поле. Где-то совсем близко ахнула женщина и
послышались еще голоса.
- Лепотою в лице всю родовую обрал Иван!
- Простите меня, люди, грешного! Прости и прощай, матушка, прими
поклон низкой от сына своего! - Иван поклонился в сторону Неглинной, потом
всему люду московскому.
Жмых опять стал тянуть Ивана с телеги, но тот вновь оттолкнул его
ногой и уже торопливо, боясь не успеть, заговорил:
- Великой иняже! Нет у меня к тебе ни мольбы, ни жалости. Высоко
вознесен ты богом, но помни: Бого-любокий князь не ниже летал!
И в тот момент, когда поле вновь ответило гулом, к телеге подъехал
Федор Кошка, сказал что-то Ивану, но тот махнул рукой - отойди! - и
продолжал:
- Спасибо тебе, княже, и за то, что не задавил меня в крысином углу!
Дивно мне сие, ибо Москва стоит и грязнет на подло пролитой крови, отойти
ли ей от обычая?
- Пора! - потребовал Дмитрий.
Жмых ухватил Ивана за подол и дернул на себя. Вельяминов упал, но с
телеги не свалился, а вновь поднялся и крикнул уже священнику, подходившему
к телеге. Медным крестом он еще издали осенял приговоренного.
- Едино слово! - воскликнул Иван. - Ты, великий княже, отымаешь живот
мой - твоя воля, твой грех! Но почто ты велишь голову мне рубить топором,
как курице презренной? Вели мечом меня обезглавить!
Кучково поле вновь ответило широкой волной убегающих к Неглинной
голосов. Бояре опешили вновь. Тишиной, будто тенью, накрывало все поле, и
шла эта тишина опять же от телеги, от старого, серого пня, косо срубленного
в былые годы.
Дмитрий молча привстал в стременах, вынул меч, бросил его Жмыху: -
Секи!
- А ну, сойди! Сойди! - потребовал Жмых, коим Капустин был, кажись,
недоволен. Весь в рубцах, растеках кровавых он сейчас припрыгивал с мечом в
руке и тянул Ивана ко пню.
- Шевелись, тысяцкой! - покрикивал Жмых, выслуживаясь перед
Капустиным, перед грозой своей.
- А чего это Жмых больно красуется? Надо бы его первого! Ишь
возглаголал!
- Велика честь: дали картавому крякнуть! Выкрики затихли, и снова
голос Жмыха:
- Стань на колени!
- Секи, пес! - прохрипел Иван Вельяминов и лишь склонил голову на
грудь, чуть подавшись ко пню и склонившись над ним.
Жмых попрыгал рядом, помелькал рваниной рубахи из-под грязного мятля,
брошенного ему конюхами Беклемишевых, и догадался: вспрыгнул на пень.
- Не шевелись!
И ударил мечом. Кровь брызнула не из шеи - из спины! Вельяминов
застонал, поднял искаженное болью лицо на Жмыха, а тот, почуя неладное,
торопливо ударил в другой раз. Вельяминов видел этот удар и невольно
подставил руку, но с места не сошел. Удар был тяжелый, он прорубил ему
кисть и задел угловину лба. Народ зашумел. Конники всех трех полков едва
сдерживали напор толпы. Тут Вельяминов упал у пня, Жмых соскочил на землю и
еще двумя ударами отсек наконец голову.
Дружина пасынков пробила дорогу в толпе, и великий князь двинулся за
полусотней гридников назад, к Кремлю. Мечник Брелок, чуть поотстав, вез меч
великого князя в опущенной руке. Дмитрий лишь раз оглянулся на мечника,
чуть придержал кона и так, задумчиво, подъехал к Спасским воротам. Там и
вовсе остановился и решительно повернул к Живому мосту. На подъезде велел
всем стоять, лишь Бренок последовал за великим князем на зыбкий настил
моста. Всем трем дружинам и людям, добежавшим до Кремля за конными, хорошо
было видно, как Бренок подал меч с темными полосами застывшей крови
великому князю и тот бросил меч в Москву-реку:
- Да не повторится сие во веки веков!
Рузу с ее деревнями купил у удельного князя еще дед, Иван Калита. От
отца Дмитрий слышал, что городок этот мал, но доходен и лепотою пригож. За
девятнадцать лет княжения немало открылось Дмитрию великих и малых городов
- Ростов, Галич, Устюг.. Но всю землю да еще по мирной докуке так и не
объехал. Вот в Рузе не бывал, и неведомо, когда бы удосужился, не случись
после славной битвы на Воже нового испытания: тяжелых дней ожидания, ловли,
суда и казни Вельяминова. Куда как нелегки оказались и последующие дни...
После казни Евдокия заперлась в своей светлице с теремными боярынями,
забрав детей к себе, а когда он повелел ей выйти, она вышла и назвала его,
великого князя, мужа своего, иродом! Проучить бы кня-гинюшку, да не взято у
него в обычай: ни бить - не бивал, ни за волосы таскать - не таскивал.
Отчего в нем столь мягка душа ко княгине, он и сам не ведал - от любви ли
великой или оттого, что Евдокия что ни год, то нового младенца у сосков
держит, а там вновь животом тяжелеет? Вот тебе и на: ирод!
На другой же день Дмитрий приказал отслужить панихиду по Ивану
Вельяминову, а Бренку велел сбираться малою дружиною пасынков на рыбные и
птичьи ло-вы. Никого из ближних бояр с собою не брал, случившемуся же тут
Боброку сказал ехать на дворы Вельяминовых и довести им, что-де он, великий
князь, зла на их род не держит, я они вольны в сердце своем, как и в делах,
и мочны по древнему закону в любое княжество отъехать. Вельяминовы, по
слухам, не мыслили о том, молча скорбели по казненном, и Дмитрий,
изнуренный заботами последних двух месяцев, направился к Рузе.
Сентябрь по младости своей еще держал летнюю красоту, но ближе к
середине, по всем приметам, грядет холодная и дождливая осень. Пока же все
в этом необъятном мире радовало глаз и веселило душу - и леса, чуть
опаленные прожелтью опушковых березняков, и грибной дух, коим настоялись
лесные низины, и свежие, еще не потемневшие стога сена. Особо радовали
дружные всходы озимой ржи - надежда и жизнь Руси. Сколько раз на боярских
советах среди дел важнейших, среди рассуждений о предстоящих походах вдруг
заговорят, заспорят горячо, когда ныне сеять рожь - на первого спаса или
повременить до преображения. "Вот он, хлебушко-то, - думалось Дмитрию. -
Есть ли в сем свете превыше его? Не единожды голод на Руси велел уразуметь:
бесхлебье разит пуще копейного рожону!"
Дорога вилась берегом Москвы-реки, то отходя от нее к лесным деревням,
то вновь прибиваясь к воде, где тоже селились люди - рыжели дерновые крыши
изб, ревел скот по выпасам, и каждое появление сенного стога на лесной
поляне, жердевой проблеск полевой городьбы, нежданно появившийся после
лесного урочища, успокаивали путников, несказанно утешая присутствием
человека.
Уже четвертый час подпрыгивала в седлах пасынковая полусотня, уже и
Дмитрий, привыкший к дальним переходам, стал уставать, когда на лесной
дороге появился первый встречный. Он загодя устранился на обочину, боязливо
крестясь и напряженно всматриваясь в конных из-под ладони - не вороги ли
вновь нагрянули? Бренок выскакал вперед и наехал на испуганного
крестьянина. Был он в серой однорядке, ниже колен, почти скрывавшей такие
же серые холстинные порты, в бараньей круглой шапке с оттянутым верхом и
чуть примятым шишаком, но был он не бос, в легких берестяных калигах, а
небольшой тоболец, висевший на палке за спиной, выдавал в человеке
странника. По виду, по робости это был не мастеровой человек, а крестьянин,
но об эту пору драгоценных погожих деньков распоследний кузнец или
горшечник, не только крестьянин, не пойдет впусте дорогу топтать, не станет
ни первому, ни последнему солнышку брюхо выставлять. Об эту пору богомольца
и того собаками в деревнях травят - чует нутро крестьянина дармоядное
чрево!
- Ты кто таков? - спросил Бренок,
- Крестьянин землицы князевой, деревни...
- А почто в прошатаях пребываеши?
- С молитвою иду ко кремлевским церквам, а оттуда - на кладбище, -
только тут он снял шапку и перекрестился.
- Имя твое?
- Егорей...
- Жив еси, почто на кладбище путь править?
- Жив, да что проку-то: аз есмь со одра смертного восстал!
- Лжешь! В татях, поди, ходишь али в душегубцах!
- Истинно реку! Отец Иван намедни соборовал и причащал - приготовил мя
на долог путь, иа вечно лето, а я возьми да и подымись... Иду вот пеше, как
испокон хаживали ко святым местам. А коли не веришь, боярин, спроси Олферея
Древолазца, эвона где живет, поблизку, в Липовой засеке! - кивнул Егорий.
Дмитрий подъехал с пасынками и при первом взгляде на изможденное
сухоткой лицо Егория понял, что этот человек не лжет, и спросил;
- Ответь мне, человече: есть ли у того Олферия Древолазца угодья
справные, на птичьи и рыбны ловы пригодные?
- Как не быть! Птицы ловит превелико!
- А рыбы?
- А рыбу - не-ет. - Егорий покачал клокастой седеющей головой. - Рыба
в Рузе и по ручьям - не его докука.
- На воде и без рыбы? - укорил Дмитрий.
- Почто - без рыбы? Рыбу у его бабы ловят - жена да племянница. Берут
грабли - и граблям...
Бренок тронул коня, прижимая крестьянина к кустам. Объявил, грозя:
- Ежели ты лжешь, то лжешь великому князю!
Егорий испуганно пал на колени, не признав в простецком одеянии
великого князя, которого он, впрочем, никогда не видел, а глянул -
серебряная гривна на шее при золотой цепи!
- Истинно реку: граблям!
Егория оставили в покое и двинулись дальше, лишь один озорной
дружинник, следовавший верхом за двумя груженными брашном и питием возами,
созоровал: кольнул старика копьем.
- Великой княже, а не велишь ли пристать станом у того
бортника-древолазца?
Дмитрий и сам подумывал об этом. Лучше не доезжать до града Рузы, а не
то воевода с тиуном потянут к себе, станут челом бить, плакаться на
крестьянскую лень, на худые сборы даней и недоимок, станут пугать лихими
людьми, коих сами же и расплодили. Нет, нечего ехать в Рузу, хватит реки
Рузы, где она, ополнив-шись светлыми лесными речушками и ручьями, впадает в
Москву-реку, и Дмитрий решительно кивнул.
Вмиг Боброк выслал вперед десяток пасынков во главе с отчаянным
десятником Митькой Всеволожем, чей удельнокняжеокий род тянулся, кажись, из
Смоленска. Пасынки вернулись с известием, что место найдено отменное: река
с ручьем, житные поля с обмолоченными снопами, под самым липовым лесом, а
дальше - дремучие ельники до самой Ржевы, если ехать на заход, только ехать
туда ныне не к чему: без того измаялась душа от многотяжких да обильных
невзгод.
От ручья пахло дымом костра. Бренок сам выдавал кашевару сарацинское
пшено [Сарацинское пшено - рис], сам проверил молоко, что пасынки привезли
из деревни Куницыно - деревянную кадь на три ведра, а до этого отправил два
десятка ставить петли на глухарей и тетеревов да десяток доброхотов
отпустил к реке Рузе, дабы половчей перегородили реку сетью... А от ручья -
треск сучьев, сдержанный и радостный говор пасынков (шутка ли: сам великий
князь на ловы взял!), ржанье стреноженных, отогнанных на отаву коней, и
особенно этот запах дыма - сладковатый запах березового корья, памятный с
давних, отроческих лет, когда дядьки-бояре старались попроворней взгнести
огонь для отца...
В шатер заглянул Бренок и радостно сообщил:
- Ведут от лесу!
Издали послышался вой детишек и два бабьих при-голоска. Вскоре у шатра
стоял на коленях и сам Олфе-рий Древолазец.
- Почто бежали? - спросил Дмитрий, не выходя из шатра, лишь откинув
полог. Был он в шитой голубым шелком простой рубахе до колен под голубой же
кушак крученого шелка.
- Помилуй нас, княже! Сдуру бежали: нонема непокойно по лесам, а тут
как узрели конных - ума решились... Прости! Да не ве
...Поділитися у соцмережах
