Жанр: История
Искупление
...ждала, когда княгиня возьмет у
второй хлеб-соль и поднесет. Дмитрий поцеловал пахучий подовый каравай
тепло и сладостно, потом отломил корку, макнул ее в соль и съел. Не успел
отдать каравай Бренку, как княгиня приступила с чашей. Пригубила сама и
подала Дмитрию. Он перекрестился, принял чашу и стал пить. А девки теремные
громко запели:
А как выпил светел князь пития яндову,
И почуял светел князь силушку велику!
Дмитрий выпил чашу и трижды поцеловался с хозяйкой. Он прошел к
столам, а рядом с княгиней теперь встал хозяин. Княгиня подносила каждому
гостю чашу, тот выпивал. Князь просил поцеловать его жену, но каждый гость
просил Серпуховского сделать это сначала самому. Серпуховской целовал, за
ним целовал гость и проходил к столам с шутками. Шутки сыпались и от
порога, и с рундука, где оставались пока менее родовитые и потому особенно
веселые люди - Митька Мо-настырев с Кусаковым и Мининым, толстяк
Олешин-ский. Митяй прошел к столам вторым, он уже благословил хозяйку и
терем ее и теперь взирал на столы, за которые степенно, по указанию
Серпуховского и в строгом порядке (не посадить бы худородного ближе к
князю, чем нарочитого!) рассаживались гости. Шурша добротными, вышитыми
длинными рубахами, разглаживая бороды, сидели плечо к плечу соратники
Дмитрия. Великий князь засмотрелся на их лица, разглаженные от дум сладким
часом гостевания. Серпуховской уступил свое место в красном углу, в голове
стола великому князю, а сам сел на столец, что был ступенью ниже. Столы
тянулись во всю палату и загибались к порогу. Там, за "кривым" столом,
усаживалась малая дружина и уже слышался голос Тютчева - кого-то уж
подрезал языком своим. Он ныне женился на пленнице выкупленной, что
оказалась дочерью нижегородского купца...
- Елена! - Серпуховской подал жене знак, и та вынесла тяжелую
золоченую булаву.
- Ах, хороша-а! - крякнул Кочевии-Олешинский при виде дорогой вещи.
- Это тебе, великой княже, для уряду за сим столом: кто лишне изопьет
- с булавой повенчается! - С этими словами Серпуховской подал булаву
Дмитрию.
- Митька! Это про тебя! - воскликнул Кусаков. Столы сдержанно
засмеялись, посматривая на Монастырева.
- Да минет хороброго вояку булава! - сказал Дмитрий, и все поняли:
Митька отныне в любимцах у великого князя.
Владыка Митяй осенил стол крестом, изрек краткое слово о Петре и Павле
и еще раз осенил крестом питье и еду. Он был велеречив, громогласен и
сладкозвучен. Ласково постреливал глазом на великого князя и брата его, и
Дмитрий уже в который раз дивился: почему недолюбливают сего ученого
пастыря? Пир надо было править великому князю, и он, редко делавший это,
старался вспомнить подсмотренные в детстве пиры, что правил его отец, и
посылал со слугами кубки и яндовы именитым . гостям. Прежде самому хозяину,
потом - ближнему воеводе Тимофею Васильевичу Вельяминову. Мрачен он и
суров. Мрачен, что схоронил тысяцкого, брата своего, суров потому, что
сбежал племянник Иван, в Орду спроважен с Некоматом... Только бы не
заговорили про это за столом, но как тут не заговорят? Заговорили!
- Митрей Иванович, князь наш великой, дозволь слово молвить! - начал
Акинф Шуба на правах двоюродного брата Серпуховского. С лица они едины,
только усы у Шубы вниз канули и голосом тонок...
Дмитрий кивнул неохотно.
- Каково разумеешь, великой княже, о Некомате?
- За измену в ответе он будет! А покуда я поял себе все деревни его и
терем московский! Ладно ли створил, бояре?
- Ладно, ладно!
- Так, так!
- А с Ванькой чего делать станешь? - не отставал Шуба.
Вот привязался, дурак, не вовремя. Тимофей головой поник, воеводы
заерзали по лавкам, а у Морозова уши так раскраснелись, хоть лучину
прижигай...
- Молодо-зелено... - проговорил Кочевин-Олешин-ский, но Дмитрий не
поддержал его, однако и не ответил. Он смолчал и так же молча послал чашу
меду Шубе.
Столы придавил груз раздумий, да и до веселья ли, когда году не
проходит, чтобы не садилась Москва на коней. Так ли было при Калите или
Иване Красном? .Четыре десятка лет не видала Русь набегов, и вот при
Дмитрии началось... В чем тот горький заквас? Не он ли, Дмитрий,
повинен?
- Димитрей свет Иванович! - это тиун Свиблов незримо оказался за
главным столом, верно, прошел за спиной припоздавшего слегка Боброка. - А
ведь Неко-мат-от мстит тебе за того Серебряника, что ты с собою в Орду
увел!
- Так, так! - поддакнул его брат Федор и шеей подергал.
- Иекомат жаден, а Ванька Вельяминов глуп, да разве их страшиться?
Опомнитесь, бояре! Ежели Москва не учинит единение земель - не устоять
против Орды. Эвона, купцы фряжски намедни челом мне били, на Двину
промышлять просились, а у самих одно на уме: не нагрянет ли Орда новым
походом, понеже от того походу и они опасаются живота избыть. Все те
фряжские, свейские, немецкие страны недреманным оком следят за нами: сломит
нас Орда - не властвовать им в своих землях. Ныне они храбры, покуда Русь
Орду за своею спиною держит, а ну падем? Как станет супротив Орды тот же
немец? То-то! Недаром сам патриарх новгородский дары от ханов приемлет.
Тьфу!
Из Царь-града доходили тревожные слухи о том, что патриарх готовит на
московскую митрополию своего митрополита, который сменит Алексея. Такая
смена церковной власти мало обещала хорошего, да еще в такое смутное время.
Столы ломились от яств, перемены следовали одна за другой. Жареный
баран, куры, гуси, утки и лебеди с яблоками мочеными, с ягодами и капустой.
Богатое пе-чиво на медах - пахучее и здоровое. Рыба жареная, соленая,
вяленая: семга соленая слабо и крепко, осетрина, жаренная в масле,
отварная, уха чистая осетровая, уха на отваре курином, утином и лебяжьем.
Икра черная, красная, щучья с луком и без оного, с маслом и живая, лишь на
столе солью тронута. Почки в рассоле, печень в сметане. Мясо, резанное
потонку с грибами, и громадное число пирогов-загадок: в виде рыб, но с
мясом, в виде барана, но с судаком... За дверью слышно, как дворня стучит
топором - открывает новую бочку пива, и вот уже пошло оно на столы в
больших глиняных кувшинах, полилось, пенясь, в широкие братины, кубки,
яндовы.
- Заздравную чашу пьем за нашего великого князя, Дмитрия Ивановича,
любезного брата моего!
- За него, за него! Истинно!
- Так, так!
- Доброе дело, Володимер Ондреич!
- За князя не выпить - княжество не крепить!
- Наливай!
- За тебя, Дмитрей свет Иванович!
Кое-как разгорелся пир, стало повеселее. Тут вскочил с лавки Дмитрий
Монастырев, глазом уж красен, но держится прямо, и речь хоть и дерзка, но
тоже пряма:
- Великой князь! Сделай милость: отдай мне Тверь на щит!
Гулом одобрения ответил стол, особенно Князева малая дружина, только
Тютчев что-то ляпнул, и там засмеялись, да Бренок от красного угла обронил
невесело:
- Не сносишь ты, Митька, головы!
- Не сношу - меч тебе достанется, давно отказал тебе!
- Нет уж, живи дольше!
За князем был ответ, и он сказал спокойно:
- На щит русские города брать - поганско дело вершить!
Приумолкли столы. Лев Морозов, будто один за всех устыдясь, покачал
головой.
- Вот кабы ты, Митя, Тверь-ту под руку мою привел - низкий поклон
створило бы те все княжество.
- Надо, так приведу!
- Митька! - воскликнул Акинф Шуба. - Берегись: похвально слово - гнило
есть!
Дмитрий отставил чашу серебряную в сторону:
- Нескладно живем, бояре... Коли Тверь не желает под руку Москвы
становиться - Москва пусть станет под руку Твери.
Дивно было слышать боярам такое, но еще предив-ней видеть, что он не
смеется.
- Не гневайся, великий князь, токмо я не уразумел слов твоих, - сказал
Кочевин-Олешинский, набычась. - Почто тада Мономах утвердил: каждый да
держит вотчину свою!
А вот тут стало тихо. Дмитрий понимал, что словом своим Олешинский
шевельнул самый нижний, самый тяжелый пласт жизни, что поднять и
перетряхнуть этот пласт тяжело. Этого не удалось сделать до кониа ни деду
Калите, ни отцу Ивану, не удастся, видать, и ему, Дмитрию, но то, что
делать это надо, он не сомневался и ставил это одной из главных забот
своих, а может, назначением жизни. А Мономах...
- Боярин Юрья! - сказал Дмитрий в той тишине. - Поведай нам,
малоумным, с чего это ты по рождению молоко материно сосал, а ныне меды
бражны пьешь?
- Вестимо с чего: время пришло - вот и пью!
- А как ты рассудишь, ныне время то же или не то?
- То и младенцу сушу вестимо... - проворчал Оле-шинский.
- Вот - то-то! Младенцу сущу! Мономах не ведал Орды над собою.
- Истинно, Дямитрей свет Иванович! - встрял тиун Свиблов. - Мономаху
ли было не жить? В свое веселие живал: рыбку половит, половца постреляет
скуки ради - и за стол, пир править!
- Время такое настало: у кого память мала, у того жизнь коротка
станет, - сказал Дмитрий, продолжая свое. - Нам, слава богу, памятно еще,
как русские князья гибли в Орде с ярмом на шее изо двух бревен тяжких.
- То минуло.
- Нет, боярин Юрья! То минуло, да не прошло! По всему видать, по всем
приметам черным: грядет внове хлад могильной. Не отведем его - омертвеет
земля наша пуще прежнего.
Тишину нарушил голос Тютчева:
- Мутноумен ты, Юрья Васильевич!
- Цыц! Молокосос! Затвори рот и уши, зане мал ишшо!
- И сделаю, Юрья Васильевич, затворю, а ты, великой ростом, за двоих
внимай, положа уши на плечи!
- Да уймите вы язык шершавой! - взмолился Оле-шинский. Но где там!
Тютчева подхваливает Монасты-рев, Кусаков, Минин... Силу берут, дьяволята,
а князь молчит, любя их.
Давно уж солнышко закатилось, девки теремные "вечи поставили на столы
и на малые полицы по стенам, выблеснули те свечи огнями на мокром от пива и
меду дубовом столе, на широких, тоже мокрых половицах, как в столовую
палату вошел большой тиун Серпуховского и остановился на пороге, не смея
подойти. На дворе Серпуховских тиун Вербов был в большой силе, за столы же
его никогда не сажали и в гости не брали, не то что тиун Свиблов у великого
князя - тот всегда за столом.
Серпуховской учуял что-то неладное по лицу тиуна, поднял руку над
головами гостей, решительно позвал Вербова к себе:
- Что выставился? Раствори уста!
- Володимер Ондреич... Княже!.. Гонец из Кремля к великому князю! -
Вербов опасался Дмитрия после того неправедного суда над Елизаром
Серебряником и потому низко поклонился сейчас обоим державным братьям,
каждому особо.
- Впусти! - приказал Серпуховской, а Дмитрий кивнул.
Мало кто слышал разговор, но почти все почувствовали недоброе.
Одергивали друг друга. Затихали.
Вошел гонец. Он был не из кремлевских. Дмитрий напряг память и
вспомнил, что это сотник Туманов (звать - не помнил) с петровской
сторожевой заставы на тверской дороге. Туманов приблизился к красному углу
просто и смело. Молча протянул великому князю помятый, запыленный свиток.
Дмитрий стал читать - с пяти лет учился грамоте, а Серпуховской жестом
приказал подать гонцу пива. Туманов выпил на виду у всех, покосился на
Монастырева, который совал ему баранью ногу, и только хотел принять, как
Дмитрий поднялся над столом.
- Братья! Дружина! Михайло Тверской вновь захотел судьбу пытать:
войною идет на нас! Тихо! Всем сидеть велю... Петрова дня ради.
Дмитрий стоя налил себе пива, сдобрил его двумя ложками пресного меда
и стал пить, все так же, стоя. Вот он оторвался от чаши и, как бы между
делом, обронил Серпуховскому:-
- Сей же час разошлем гонцов по всем городам нашим, дабы собрать лицом
всех князей подколенных. Конные и оружные!
8
Над лесным озером допоздна кричал одинокий лебедь. Люди из
примещерских сел и раньше замечали, что в иные годы лебеди не летели далеко
на север, а опускались на лесные озера, сокрытые от больших дорог и глаза
людского непроходимыми чащами Мещеры.
Олег, великий князь Рязанский, створил короткую молитву перед ужином и
ходил по медвежьей шкуре, брошенной поверх толстого войлока на землю,
по-татарски. Шатер был просторен, но князь Олег не любил лишних людей около
себя. Все ближние люди - мечник Егорий, подуздный Иван, походный покладник
Юрий, дети боярские, - все они спят в телегах и под телегами вокруг шатра,
ужинают тоже там. Один лишь Епифан Киреев во всяк час вхож в шатер и спит
на медвежьей шкуре у самого входа: если вёдро - на воле, если дождь - Олег
пускает его внутрь.., Всполохи огня от высокого костра бесстрашно
взметнулись в июльское небо, дрожали на желтом шелке шатра.
- К чему это он раскричался? - спросил Олег.
- А та-ак, женушку свою жалеет! Ежели бы я стрелу успел заговорить -
не плакал бы сейчас.
Епифан Киреев говорил это князю Олегу, а сам вынимал медное блюдо из
походной поклажи, что была в ближней телеге, поставленной у самого входа.
Он оглянулся на князя - стоит в роздерге шатрового полога, освещен пламенем
костра. Высокий, Олег мог бы казаться и вовсе статным, не будь в теле его
преждевременной тяжести, от которой все движения казались плавными,
округлыми, что ли. Но, может, он утвердил в себе эти неторопливые жесты,
чтоб казаться в свои тридцать лет степенней и мудрей. А перед кем казаться,
если он сам себе голова и всему княжеству? "Не-ет, это уж от природы", -
думал между делом Епифан, но старался не смотреть на князя: он недолюбливал
взгляд его бесцветных глаз. Этот постоянно напряженный взгляд, глядевший на
боярина обидно, недоверчиво, пе-ретакивался в лице князя с тонкими, всегда
поджатыми губами, готовыми покривиться в сомнении, выпустить острое жало
хорошо продуманных слов или пуститься в крик, не к тому, чтоб облегчить
душу, - нет, крик всегда был тоже рассчитан, чтобы сбить с мысли своего
боярина, соседнего князя, посла или несговорчивого епископа.
Епифан достал блюдо, обдул его и засеменил к костру. Там загалдели,
выкатывая из жара глиняный неровный ком.
- Неси сюда, я сам! - крикнул князь.
Епифан поддел ком глины двумя палками и, держа блюдо под мышкой, понес
к шатру. Там он положил пышущий жаром ком на траву и хотел ударить по нему
палкой, но князь снова остановил его;
- Подай меч!
Епифан отстранил набежавшего было мечника и сам вынес меч. Князь
обхватил рукоять меча узкой, без ми-зинного пальца ладонью и ловко ударил
концом меча по глине. Ком развалился, и обнажилась бело-желтая туша лебедя,
заляпанного глиной прямо с перьями. Перо обгорело, но почти не дало запаха,
зато на диво сильный и пряный дух истомленного в глиняном панцире лебедя
растекся по лесной поляне и, казалось, достиг озера, поблескивавшего за
деревьями.
- Блюдо!
Епифан помог князю закатить на блюдо жареную птицу, и вместе они, не
отрывая глаз от чудесной еды, внесли блюдо в шатер. На столе зажгли свечу,
из влажной холстины достали и нарезали хлеб. Пиво, мед и кувшин фряжского
вина - пошлина с проехавших месяц назад тверских купцов - поставлены были
на большой самодельный стол. Деревянные расписные яндовы сдвинулись на
середину.
- Фряжского?
- Пива, пожалуй, добрей: оно сразу кишки завертит! - усмехнувшись,
ответил князь. - Давай!
Вот оно! Темно-коричневое, пахучее и пенящееся, с легким запахом
жженой корки и ячменя, оно золотилось мелкой осыпью хмеля, а если продуть
пену - во всю глубину яндовы играло и шипело. Тут главное удобно сесть на
стольце походном, расставить колени, локти - на стол, зажмуриться и тянуть
понемногу из яндовы, а Епифан, верный боярин и советчик, уже отламывает для
князя лебяжью ногу... Мать говаривала прежде: "Не пей, Ольгушко, пиво, отцу
станешь подобен - тяжел вельми и обл!"
- Помилуй бог, как славны ныне рыбные ловы, да вот уж и птичьи, -
бегло крестясь, проговорил князь Олег, - а ведь токмо-токмо ильин день
минул...
Говорили по-пустому, но каждый - и в шатре, и там, у костра, где
расположились ближние вой из стремянного полка, поедая битых уток, - все
думали о том, чему суждено быть под Тверью, а после и во всем княжестве
Московском, намерившемся сокрушить Тверь, не взирая на Литву и на Орду. Как
это - не взирая? Тут надо смотреть, и смотреть в оба...
Князь Олег Рязанский чувствовал себя привольно только вот в таких
выездах. Там, в стольном граде своем, в терему, на высоком берегу Оки,
кажется, ни разу не спалось спокойно, да и не диво: набеги Орды с пожарами,
грабежом, беспощадной резней, с плачем и криками полона - со всеми
страхами, коих было превелико, не давали поселиться покою ни в тереме, ни в
душе. А стоит отъехать на северо-восток, к Мещере древней, где леса с
озерами, со зверем, птицей, где множество дикой пчелы, а главное - тишь и
глушь лесная, испокон пугавшая Орду, так и отойдешь, отмякнешь душой и
телом. Сколько раз при набегах уходил сюда Олег Рязанский! Сюда увез он и
зарыл родовое серебро в месте, никому не ведомом, даже сыну его Федору. Не
с того ли уж легко Олегу Рязанскому тут и тогда даже, когда лежит его
княжество в развалинах и пепелищах? Точно, не худо бы взградить каменные
стены вокруг Рязани по московскому чину! За каменной стеной можно
отсидеться и в ордынские набеги, только нелегко поднять на такой труд
разоренное княжество. При другом набеге лучше вновь утечь к Мещере, бросив
на прикрытие лихих рязанцев из стремянного полка. Два года назад полегли
стремянные под кривыми ордынскими саблями, а великий князь с семьей и
казной сумел укрыться в лесах...
- Что ня молвишь, Ольг Иванович, про Тверь с Москвою? Что довел тебе
вчерашнего дня гонец? - с обидою и бражной смелостью спросил князя ближний
боярин.
Князь Олег отломил другую лебяжью ногу, локтем указал на кувшин с
медом - налей! - подержал молчание и проговорил наконец хмурясь:
- Ня молвишь! Тут молви ня молви, а Митька-т Московский невиданной
силой навалился на Тверь. Все княжество под московскими полками.
- А кто под рукою у Митьки? - спросил Епифан, намеренно унижая
московского князя именем, коим недостало называть боярину князя даже
заглазно. Олег почувствовал в словах боярина поношение всему княжескому
роду и насупился вновь:
- Заочников ня люблю! Ты вот изреки те слова прям Митьке-т
Московскому! - Выпил меду, обглодал полноги белотелой, лебяжей. Видя, что
Епифан ждет, заговорил: - Митька-т собрал ныне войско многое и престрашное.
К Волоку сошлись полки бессчетны: все князья удельны и подколенны сели на
коней с полками. Тесть из Нижня Новгорода со братом и сыном пришли,
ростовский Василей с Александром, да еще брата, Андрея, что в Орду с
Митькой ездил, и того захватили, чину-важности ради! А еще - Василей
Ярославской, Федька с Мологи с той поры еще злобу на Тверь держит, как
Михайло повоевал их в прошлый раз. Белозерской Федор прикопытил, Андрей
Стародубской, Иван Брянской, Роман Новосильской, а Иван Смоленской на
большого князя, на Святослава, наплевал, отправясь ко Митьке Московскому.
- Подомнет Москва Тверь - несдобровать Смоленску! Вытянет Москва
смолян из-под Литвы, сам узриши, княже!
Князь Олег тяжело вздохнул, поглодал ногу и продолжал:
- Князенок Васька Кашинской, отцу своему подобно, крест целовал
Михаилу Тверскому, а тут - на тя-бе! - сел на коня и поехал Тверь же
воевати, предавшись Москве.
- Сила бере-ет... - вздохнул и Епифан, он как-то весь сжался, будто от
холода, ушел в круглую бороду, широкую - в полплеча на обе стороны.
- Сила взяла уж! - мрачно поправил его князь Олег. - Княжество
Тверское сплошь повоевано. Деревни пожжены, хлеба вытоптаны и потравлены
конями, а днями этима подошли новгородцы, гневом распалясь за Торжок.
Покуда шли, все жгли, скот отгоняли к Нову-городу, полон немал взят...
- А Тверь?
- А Тверь... Не дождалась Тверь Литву: Ольгерд как глянул на силу
московску - так и ушел скороспешно.
- А Орда?
- Орда токмо ярлык выслала Михаилу, а войско не послано, ныне видит
Мамай: Москву надобно не набегом лихим брать - того вельми мало, - а войною
великою... Не-ет, Мамай не дурак. А я-то высиживаю, мню, что-де Мамай
сгоряча набежит на Москву - ан нет!
- Ужель и Мамай в испуге?
- Такого, Епифан, за Ордой не водилось прежде да и ныне, при Мамае
прегордом, не быть тому.
- А чему быть?
- Вестимо, чему: великому нашествию всей Орды!
- Господи, помилуй!.. - отпрянул от стола Епифан и закрестился
торопливо, будто руку обжег.
Уже догорела свеча, а князь Олег и Епифан Киреев так больше и не
вымолвили ни слова, молча доедая жаркое. За шатром укладывалась малая
дружина. Где-то ржал конь и ругался Князев подуздный.
Лебедь кричал над озером всю ночь.
Михаил Тверской стоял на стене города. Один. Стрелы шоркали порой
рядом, падали за раскатом дубовых стен, у домов, где мальчишки с криком
кидались за ними, набивая колчаны. Не потому князь был один, что стрелы
несли смерть, а потому, что никто сейчас не осмеливался приблизиться к
нему: гневен и грозен был Михаил. Шлем надвинул на глаза, а из-под него
выбивало слезы. Текли они по впалым щекам (не спал уже две недели), дрожали
на широкой бороде. "То есть бесчестие мне!" - жарко шептали его багровые
толстые губы. Узловатая, мужицкая рука в ярости сжимала рукоять тяжелого
меча. Ольгерд ушел!
Михаил Тверской сумел оценить боевое искусство князя Дмитрия. Войска
его приступили толково: в четыре дня навели два моста через Волгу, обложили
Тверь плотным кольцом - мышь не проскочит. Весь день после этого готовились
лезть на стены, а потом весь день тверитяне били их, пока те не отступили.
Наутро затрещали окрестные леса - рубили лес москвитяне, а еще через день -
уму непостижимо! - весь город был охвачен плотным тыном. Его москвитяне
двигали все ближе и ближе к стенам, укрываясь за ним от стрел защитников, и
вот настали дни новых приступов. Кровь лилась под стенами и на стенах еще
несколько дней. Было видно, что Дмитрий не отступит. Вся надежда была на
Ольгерда, и тот подошел. К тому дню войско князя Дмитрия почти вплотную
придвинуло тын, накидало к стенам приметы, подняло многоярусные туры, с
которых стрелки лучного бою без устали били по стенам Твери. Загорелся мост
у Тмакских ворот, загорелись стрельни-цы. Весь город был при стенах, и
тверитяне потушили огонь. Тут мог бы настать перелом сражению: москвитяне
не успевали мертвых оттаскивать, в дыму задыхались, да Ольгерд не ударил и
даже ближе не подошел. Тогда Михаил растворил Тмакские ворота и вместе с
воеводой Петром Хмелевым вырвался во главе трех полков. Большие силы
москвитян были в тот час на отводе, и тверитяне, растекшись вдоль тына,
посекли Дмитриевы сотни лучников, пожгли завалы-засеки, туры и приметы...
Вот бы когда ударить Ольгерду! Но подошли новгородцы...
Снова москвитяне придвинули тын, туры, навалили приметы, снова разили
защитников стрелами, а час назад Петр Хмелев, Митька, племянник, Иван, сын,
да десяток бояр сделали новую вылазку, И вот уж Ивана вынесли из пекла с
порубленным плечом. Жена его, Мария, дочь Кестутова, воет - на стене
слышно. Пали там чуть не все бояре и даже осторожный Микита Седов. Митька,
племянник, уже в воротах получил стрелу в зад, долго теперь не будет
похваляться, как брал беззащитную Кистму да вывозил двадцать восемь возов
добра. Петру Хмелеву правую руку в локте булавой вышибли - побежал к церкви
с воем, локоть мочить в святой воде...
- Уймите ее! - крикнул князь Михаил, резко повернувшись к сотнику, что
стоял на втором сверху приступе, пряча голову от стрел.
Дружинники кинулись к Марии, силой повели к Князеву терему. Следом
несли Ивана. Кровь капала на песок. Песок, сырой от воды, темнел, а князю
Михаилу казалось, что кровь сына отемнила его.
У ворот, суясь туда настырно и дико, толпились ба-бы-тверитянки. Они
кидались на тела тех, кого удалось вынести из вылазки. Одна зашлась в
заполошном крике, обхватя белокурую голову мертвеца: "А, Ванюшень-ка мой,
ягодиноче-ек!"
"Сын!" - мелькнуло в голове Михаила. И тут он услышал такое, что
всегда казалось ему невозможным и чего он невольно ждал всякий раз, когда
велел подымать полки. Такое не раз слышал он в горящей Костроме, в Торжке,
в Ярославле, в деревнях, селах, на погостах и даже в монастырях московских,
но тут, за дубовыми стенами его вотчинного города Твери, это раздалось
впервые:
- Будьте прокляты вы все, князья да бояре! Гореть вам, смертоубийцам,
иродовому колену, веки вечные! Ва-анюшка ты мой! Соколик ты мой! Убили
тебя, сол-нышко мое ясно! Почто ушел ты от меня вослед за батькою?
Ирроды-ы! - вдруг еще громче закричала баба, подняв темные, убитые работой
кулаки, протягивая их к князю, будто рукавицы над белой кожей сухих тощих
рук.
- Уберите ее! - сорвался Михаил.
Но прежде чем подскочили к ней дружинники, она еще крикнула великому
князю:
- Власти тебе восхотелося, великий княже? Добрища мало тебе? На! Бери
еще! - Она сорвала ожерелье из разноцветных камешков - верно, сын собрал из
голышей, отысканных на волжском плесе, и бросила наверх, к князю.
Камешки дождем просыпались по стене. Иные стукнулись по дубовому
бревну раската и упали наружу, В тот же миг и как будто в то же ме
...Поділитися у соцмережах
