Жанр: История
Искупление
...плетай язык за хвост - голова отвалится! -
рявкнул Мамай, оскалясь.
- И с тем соглашусь: не бывать, покуда их числом мало, но ежели
замыслят они сговориться с немцами и с прочими народами? А тех - без счета!
Сам папа римский ту думу думает, страшась Орды, - ведомо ли то в Сарае?
Слова эти охолодили немного Мамая, хотя шатер еще потрясало от гнева.
Великий темник приподнялся на локте и буркнул на свору. Притихли.
Мамай поднялся с ковра неожиданно легко и, как водится по-татарски,
без помощи рук. Не глянув на хана, приблизился к Дмитрию развалистой,
важной походкой, оставив за спиной богатый стол с питьем ч золотыми кубками
и подарки Москвы для Сарая. Подошел он вплотную, пахнув на Дмитрия потом и
духом недоваренного мяса. Глаза черные бритвой, резанули по глазам и
покалывали чуть снизу в самые зрачки. Дмитрий выдержал этот взгляд, и Мамай
отступил на шаг, подбоченясь и оглядывая московского князя. Потом вновь
шагнул к нему и так громко, чтобы слышал толмач, спросил:
- А ведомо ли московскому князю, сколь светла голова его? Мудра она и
хитроумна! Но светел и солнца клубок, да и тот ежедень в землю падает...
В углу шатра затрясся кам - загортанил что-то нехорошее, отчего
поднялось было смятенье. Даже Дмитрий разобрал в его выкриках слова о
светлом дне и вечном солнце над Ордой. Тут Мамай что-то буркнул - и все
стихло. Он вновь отступил на шаг, вынул огневую саблю.
- На Руси, Мамай, со смертью свыклись... - промолвил Дмитрий,
побледнев.
Мамай поиграл саблей, покрасовался перед сильными людьми Орды и вдруг
повернулся и ударил по восковому кругу. Крякнула стая. Защелкала языками,
жалея. Мамай поддел концом сабли половину круга и подал Дмитрию.
- Добрый полумесяц, - сказал тот, возвращая Мамаю воск. - Его на спицу
да над дворцом поднять.
- Истает полумесяц. - Мамай бросил воск в подарки и кинул саблю в
ножны, полыхнувшие алмазами, и еще спросил: - А зачем тот воск привез?
- На свечи во дворец тот воск вельми добр!
- Не Орду ли хоронить собирается русский князь? А?
- Не о смерти думалось мне, сюда едучи.
- О чем?
- Думалось о живом.
- А думалось ли тебе, московский князь, что Орда тоже привыкла думать
о живом... товаре?
Хорошо перевел толмач - гулом одобрения ответил шатер: о великом
полоне напомнил Мамай, о великих подвигах предков, пощекотал самолюбие.
- Я захватил с собою и живой товар, - ответил на это Дмитрий. Он
повернулся опять ко входу и снова крикнул: - Михайло! Давай клетки!
И снова оттеснили Бренка. Снова сгрызлись кашики, и вот уж двое
понесли по клетке с соколами. Опять прошли меж огней, клетки, как и все
подарки, окропили водой, ошаманили словами неведомыми и поставили на ковер.
Удаляясь, кашики, не оборачивая спины к хану, семенили назад, вжав головы в
плечи и глядя исподлобья, по-песьи.
- Се добрые соколы! - повеселел Дмитрий. - В птичьих и звериных ловах
зело борзы.
Соколы были слабостью Мамая. Глаза его загорелись. Еще с детства он
упивался соколиной охотой. В стремительном полете, в налете, в ударе и
хватанье добычи было что-то от татарского воина-степняка - та же
кровожадность, та же беспощадность к жертве, как учил великий Джучи...
- А добры ли они в полете? Не обманывает ли русский князь?
- Ежели сокол отпустит птицу, зайца или лису степную - за каждую
тварь, ушедшую из когтей его, я дам табун коней!
- Не отпустит, княже! - донесся голос Бренка, но сорвался: там
налетели на мечника кашики, закрывая ему рот. Послышались удары.
Мамай крикнул - все успокоилось.
- Добро молвил московский князь... Я зову тебя на охоту. Завтра
поутру!
Дмитрий поклонился, смяв бороду о грудь, и подумал: "Проносит тучу..."
- А за подарки твои... - Мамай ухмыльнулся, и шатер ответил ему
сдержанным смехом. - За подарки испей нашего каракумыса [Каракумыс - черный
кумыс].
- А нешто, Мамай, Орда оскудела? Нешто нету в ней медов сыченых аль
бражных! Коль нету - пришлю!
- Медов нету!
- А нешто Орда промышленным людом, торговым, оскудела? Нешто купцы
иноземные вин боле не везут в Сарай?
- Вина иноземного - море в Орде!
Мамай поднял руку и что-то каркнул через плечо. Подлетели служанки,
скрытые до того за ханскими женами, ототкнули длинногорлые кувшины и стали
наливать светлое фряжское вино в золотые чаши. Первую поднесли хану, вторую
налили Мамаю, но тот отправил ее Дмитрию, а себе велел налить
темно-коричневого, как старая дубленая кожа, кумыса. Он не стал дожидаться,
когда разнесут всем чаши е вином, дождался только музыки, что грянула за
шатром, и глотнул кумыса, осторожно, как дикий зверь на неизведанном еще
водопое.
Тренькали струны и гремели барабаны, и, когда они затихали, в тишине
сновали служанки, разнося вино и кумыс. Ударяла музыка, и все принимались
пить.
Пили только под музыку.
"Эко, дивья-то открыли!" - думал Дмитрий и легонько пригублял
заморское вино, ощущая солоноватый вкус крови из прокушенной нижней губы.
Мамай с ханом Магомедом отпустили военную и гражданскую знать, а
Дмитрия оставили и более двух часов - с глазу на глаз - выспрашивали его о
Руси, о княжествах, об урожае и табунах конских, о ратной силе и
вооружении. Спросили, зачем он, князь Московский, воздвиг каменные стены
вокруг Кремля... Дмитрий хитрил, отвечая на их вопросы. Хан с Мамаем
слушали, кивали и не верили ни единому его слову.
Нескоро Дмитрий покинул ханский дворец. С трудом взобравшись в седло,
он поехал по аллее назад мимо не убранных еще подарков, мимо тройного ряда
облитых потом кашиков. Бренок на порожней телеге следовал за ним.
У кованых золоченых ворот дворцового сада Дмитрий почувствовал, что у
него вдруг стало темнеть в глазах. Он был готов к этому, поняв в единый
миг, что это подступает отрава к сердцу. Он с проклятием оглянулся, увидал
Бренка на телеге, десяток кашиков, но и они, и ряды груженых добром арб, и
строй ханской гвардии - все это померкло и странно смешивалось с криками и
звериным воем.
- Княже! Княже! - уже из темноты послышался голос Бренка [Затмение
летом 1371 г. застало Дмитрия Донского в Орде].
Дмитрий, к своему удивлению, все еще держался в седле, еще связанный с
этим потемневшим, исчезающим из глаз миром множеством нитей - слухом,
зрением, осязанием, памятью о близких и далеких людях, вкусом крови во рту
из прокушенной губы, желаниями, верой, тоской по Евдокии, отвращением к
коротким толстым пальцам Мамая, царапавшим дорогие ножны сабли, стремлением
наконец выбраться из этого душного, грязного, золотого гнезда. Все это жило
в нем, было с ним а ту минуту, когда божий мир затопила непроницаемая мгла,
особенно густая и плотная оттого, что только что ярко светило солнце.
- Княже! Княже!.. - доносился голос Бренка.
И чем больше слышалось из того мира, который, казалось Дмитрию, он
покидает навек, чем громче выли татары и гремели опрокинутые арбы, визжали
выбежавшие жены хана и служанки, тем легче становилось на сердце, тем
прочнее казалась связь е этим миром, от которого судьба все еще не могла
его оторвать.
- За гордыню, за грехи наши... - молился Бренок. Дмитрий подумал, что
надо бы слезть с коня, стать на молитву и тут, на этой прегрешной земле,
без соборования и причастия - без того, чем крепка православная могила, -
вознести к небу последние слова свои, но в окружающем мире что-то стало
меняться. Еле уловимой тенью проступил ханский сад, обозначились ворота,
позади - аллея, и все это становилось ясней и ясней. Небо светлело, и на
нем выступил светлый край солнечного ореола - тонкий серпик, который все
рос и рос. К нему были устремлены глаза людей, и замерший было рев тысяч
глоток вновь вырвался наружу, потряс сад, дворец, слился с воем и криками
базаров, улиц, посадов... Когда же стало во весь размах сиять на небе
солнце, Бренок все еще молился, но уже за дарование людям света и жизни, а
на аллее началась свара: кашики учинили кражу сваленных с арб подарков,
сотники вынули сабли и рубили воров на месте. От дворца охапкой
выброшенного сена, растрепанный, бежал главный кам, а за ним - великий
темник Мамай. На кругу, где высохла уже кровь убитого отступника, Мамай
догнал кама, повалил на землю и стал бить красными башмаками, отчего
казалось, что они в крови.
Бесстрашный и всесильный Мамай бил великого кама, страшного и
неприкосновенного, бил жестоко и долго.
Шамана, обещавшего великому Мамаю безоблачную и счастливую жизнь,
похожую на нынешний солнечный день, подвело затмение.
На аллее и по всему саду кашики ловили друг друга, прятали краденое.
Ворота были отворены, стража разбежалась, и Дмитрий с Бренком одни выехали
на улицы Сарая.
- Надобно заказать владыке молебен, - промолвил князь.
- Да баню истопить! - добавил Бренок.
21
Только через три недели Мамай удосужился избыть страсть свою на охоте
с соколами. Были, знать, дела важные. Доходили слухи, что-де хан с Мамаем
сбирали малый курултай и на совете этом, многодневном, с пирами и трубным
зыком, судьбы Руси раскладывали. Про самого великого князя положили так: на
Русь не пускать до холодов, а там видно будет. Ваньку же, кня-зенка
тверского, не выпускать аж из Сарая, покуда батька, князь Михаил, не
удосужится прислать за него большие деньги - десять тысяч рублей серебром,
кои Ванька набрал у хана и прогулял со дружками. А брал ли столько - поди
знай... А еще доводил подкупленный кыпчак, что ускакал на Русь, в Тверь,
новый посол, а направлен был тот посол на другой день, как солнце меркло.
Зачем послан - неведомо...
Накануне охоты Мамай прислал тысячника, и тот передал, что местом
встречи охотников будет берег реки Итиль с полдневной стороны Сарая.
Дмитрий взял с собой Бренка, Капустина и Монастырева. Князь Андрей не
любил охоту с соколами и потому оставлен был досыпать. За ворота выехали -
и сразу заминка: возвращался из Сарая, от мастеровых людей, с коими дружбу
завел, Елизар Серебряник. Слуга он был справный, ни разу не вернулся пьян
или пуст, всегда что-нибудь да узнавал. Особенно густые потекли слухи,
когда вошел он в линейные дворы, работавшие на хана.
- Чего несешь, Елизаре? - спросил Дмитрий слугу. Тот поклонился
обнаженной головой, строго оглядел высоких слуг Князевых, помялся.
- Отринь сомнение при слугах моих!
Елизар сделал движенье, среднее между кивком и поклоном, и хотел
рассказывать, но сам Дмитрий остановил его:
- Поди-ка, коня возьми и поедешь со мною в степь! - повелел он,
заботясь о том, чтобы не опоздать в назначенное место: - Дорогой поведаешь.
Елизар выскакал из ворот без седла, охлюпкой. Бренок придержал коня,
уступил место по правую руку от князя.
Сарай спал. Редко-редко взбрехивала собака за каменными заборами
купеческих дворов.
- Великий княже! - выдохнул Елизар, уравнивая дыханье. - На Руси внове
розратие [Розратие - война] зреет: ныне на базаре русским полоном торговали
нехристи!
- Полоном? - изумился Дмитрий и так потянул узду, что конь вскинул
голову и поднялся на дыбы. - Откуда?
- Нашей земли люди, с Бежецкого Верху...
- Михаил Тверской?!
- Он, княже, он, богоотступник!
Григорий Капустин скоркнул зубами, но смолчал.
- Недаром та сотня татарская ускакала на Русь - вот они, ягодки...
- Надо думать, Михаил Тверской тем татарам и продал наших людей.
Дмитрий не ответил. Он унимал в себе яростную волну гнева, рвался всей
душой на Русь, дабы рассчитаться с Тверью за все ее проделки, и понимал,
что раньше осени Орда не отпустит, а Тверь тем и пользуется.
- Ты. Елизаре, сегодня уши востри на Мамая и слуг его...
- Исполню, княже...
- А днями на Русь путь правь. Передашь князю Володимеру Ондреичу все
повеления мои, кои разверстаю тебе после охоты нынешней.
Елизар понял, что разговор окончен, и тоже придержал коня, уступая
место по чину мечнику Бренку. Всем это приглянулось, ласково посмотрел
князь на Елизара.
- Княже! Я худ и рван, ехать ли мне при величии твоем?
- Полно, Елизаре! Ты платьем скуден, да умом обилен! Едем веселей!
Бренок достал из клетки сокола и посадил его на перчатку. Это был
третий, самый лучший сокол, которого он взял на молодом крыле, сам выучил и
возрастил. Как рачительный хозяин, не мог он отдать последнее, хоть Дмитрий
и метил отвезти в ханов дворец всех трех соколов.
- Путцы-то пристегни, - заметил Дмитрий ревниво, уже разгораясь жаждой
охоты.
- Успе-ею, - нараспев ответил Бренок, но ремешки на перчатке все же
подтянул.
- Сокол-то не подведет?
- Такого, княже, не будет: мой сокол!
Мамай уже ждал. В неприглядном сером халате, сутулый и еще более
угрюмый, сидел он на косматом коньке в окружении слуг, среди которых горой
возвышался Темир-мурза. Странны и непонятны были приветствия: Дмитрий
слегка поклонился, Мамай - хмыкнул и оскалился. Увидав сокола на перчатке
Бренка, удивленно хмыкнул еще раз, повернулся и поехал берегом реки.
Уже светало понемногу. Степь слева лежала бурым выжженным щитом, голым
и тоскливым, но далеко впереди, в низине, зеленел невысокий лесок, там,
в.ерно, было сыро и нынче должна была водиться дичь. На подъезде к леску
Мамай оживился, потребовал себе рукавицу и сокола. Покричал что-то, из чего
было понятно, что надобно всем разъезжаться цепью и издали нагонять зверей
на него и московского князя. Слуги Мамая поскакали направо, московиты пошли
влево и огибали лесок по большой дуге.
Вскоре из кустарника вырвался заяц. Дмитрий, еще не видя его, но
угадывая по крикам гонщиков, подкинул птицу, и она тотчас на первом же
круге заметила добычу. Резкий бросок к земле, и вот уже слышно издали, как
заверещал заяц, пискнул и умолк.
- Добрый сокол! - оскалился Мамай.
На опушке полыхнула лисица. Мамай обернулся к слуге и велел запустить
орла. С головы громадной птицы сорвали колпак, и она заклекотала. Слуга
подбросил орла, и тот лениво стал набирать высоту, гордый своим величием и
силой. Дмитрий подбросил сокола, и тот стал стремительно набирать высоту,
но как бы на полпути он быстро развернулся и ринулся на рыжий факел лисьего
хвоста.
Мамай кричал на орла, махал руками, велел слуге выбросить одного за
другим сразу двух соколов, слуга возражал что-то, и в воздух поднялся лишь
один сокол из даренных Дмитрием.
А тем временем сокол московского князя выходил на свою жертву, и быть
бы отличному удару, но орел без приготовлений и заходов вдруг рухнул на
лису. Над землей подымалась его мощная горбатая спина, вскидывались черные
крылья, но царь степи не застыл над жертвой, более того - вверх полетели
крупные перья. Лиса не была затравлена, орел отскакивал от нее все с
большей и большей опаской, видно неудачно вкогтился в рыжую шею, и лиса
рванула из него хороший кусок. Орел выпустил жертву, и она кинулась к
спасительным кустам, но тут черной стрелой мелькнул сокол, и скоро уже было
видно, что это все тот же разгоревшийся московский хищник одним ударом
пробил голову лисе и трепал ее шерсть, забив весь клюв пухом, кровью,
красным студнем мозгов. Сокол сидел на издыхающей лисе, тяжело дыша, и
победно косился то на людей, то на державшегося в стороне орла, не
осмелившегося подлететь близко.
- Черная смерть! Черная смерть! - кричал Мамай, пожирая глазами
сильную, крупноглазую птицу.
- Добрый соколик, - согласился Дмитрий с деланным спокойствием, но сам
весь кипел восторгом и благодарностью к мечнику своему.
- Ты обманул меня, московский князь! Ты задумал посмеяться надо мною.
- Помилуй бог, великий темник! Я хотел просто погулять с птицей в
вашей степи.
- Ты пожалел мне лучшую птицу.
- Те, что у тебя, тоже добрые птицы. Ты еще испытаешь их!
Мамай задумчиво пощелкал языком, отвернулся.
- Я убью орла! Поганая тварь! Не мог взять лисицу!
- У сокола мертвая хватка, Мамай. У сокола жертва всегда мертва, у
орла она чаще жива остается...
- То не сокол, то - черная смерть!
- Я дарю тебе этого сокола. Бери его, Мамай! Великий темник резко
оглянулся и расплылся в улыбке, не разжимая зубов, как при сильной боли.
Доброй выдалась охота. Немало птицы и зверья достали им соколы.
Прощаясь, Дмитрий сказал:
- Добро за добро, Мамай: скажи, почему ты привязываешь голову сокола
ремнями к груди?
Мамай загадочно улыбнулся и сказал по-татарски что-то быстро и
невнятно, и ускакал в сторону Сарая.
- Что он молвил? - спросил Дмитрий Елизара.
- Он сказал: сокол - птица вольная. Чтобы она не улетела, ей надобно
голову привязывать, пригнетать к груди, дабы не видал сокол неба.
"Не видал неба..." - повторил Дмитрий про себя и помрачнел.
Он вспомнил Русь.
Часть вторая
РОЗНЬ
И на страже земли Русской мужественно стоял... Князей русских в земле
своей сплачивал.
Слово о житии великого князя Дмитрия Ивановича
Долгожданной, вымоленной благодатью пришла на Русь весна. Благостная и
трепетная, будто и не сестра минувшему лету-суховею, она грянула на пасху
ручьями, омыла аеселыми первыми грозами землю и сама принарядилась в яркие
невестины одежки - глядите, радуйтесь, живите!.. И радость была - радость
надежды, что. может быть, оставшиеся в живых сумеют посеять жито и
дождаться колоса. Веселые дни да ранние рассветы с птичьим перезвоном
приглушали скорбь по умершим от голода. Убрали последних несчастных,
умерших в дорогах и под заборами во градах и весях, справили последние
сороковины - знать, надобно жить. От земель новгородских и псковских, где
хлеб водился даже в прошлую зиму, волоклись уцелевшие странники, больные,
страшные, но живые. Как на диво глядели люди на оставшуюся скотину, с ревом
вышедшую на скудные еще весенние поляны, исхудавшую, в клочьях
невы-линявшей шерсти, но тоже на диво живую. Всю зиму, целую весну и лето
десятки, сотни ручьев, речушек, малых и великих рек и озер кормили Русь
дармовым, спасительным кормом - рыбой. Будто провиденьем было уготовано ее
превеликое множество, и давалась она людям необычайно легко в обмелевших,
усохших водоемах... Теперь позади и это, и вот уже лист на дереве теряет
клейковину, и первые травы тешат людей и животных, и первый оратай -
сначала под Рязанью, потом у Москвы, а тут уж и за Тверью - повел сохой
первую борозду. Вершись, о преславная и горькая, неистребимая и
многотрудная жизнь человеческая на сей земле! Вершись и радуйся короткой
тишине...
После заутрени девка-холопка убирала в сундук сарафан великой княгини
Тверской. Тяжелый, шитый серебряной канителью по голубому шелку сарафан не
ложился ровно в переполненный сундук, набитый "под колено". Великая княгиня
сама соизволила приложить руку: осторожно расправила, пригнела крышку и
села поверх нее.
- Запирай! - повелела девке.
Не успели они закрыть сундук, как в палату вошел великий князь Михаил
Тверской.
- Притворяй дверь! - сердито обронил он за плечо шедшему следом
племяннику, и по тому, как было это сказано, княгиня поняла: дела в
княжестве снова пошли худо.
- Чему вызарилась? Ярлык мнешь да топчешь? Девка-холопка сгорбилась и
кинулась вон из палаты, убоясь тяжелой князевой руки. Михаил согнал княгиню
с сундука, отворил крышку и достал, разрыв одежду, великоханский ярлык с
самого дна. К столу отошел, потеснив жену плечом, всей тяжестью своего
крупного тела, полнеющего на пороге сорокалетия. Ярлык он не стал читать -
сколько читано, а толку-то! - он сердито расправил мятую кожу-хартию,
совсем ненужную в сегодняшнем совете с боярами, и воззрился на жену:
- Ярлык топчете? Топчите уж и меня!
- Не мели не дело-то, княже...
- Молчи! - топнул ногой Михаил, и серебро седины заискрилось в длинных
прямых волосах его. - Сие есть непочтение ко мне!
- Все об себе да об себе! Сына, вон, держит на Москве Дмитрий, великой
князь, а чей тот сын? Твой, единородной! - ополчилась жена, й брызнули из
глаз ее слезы - слезы горя материнского, обиды, слезы защиты от грозного
мужа.
Молча прошел он в угол крестовой палаты, открыл кованный золоченой
медью сундук, на коем в недавние годы спал в детской повалуше его наследник
Иван, и убрал в тот сундук никчемный ныне великоханский ярлык на великое
княжение Володимерское. Убрал. Сел на крышку. Задумался. Ничего тут не
выплетешь из правых слов жены. Ничего. Ванька, сукин сын, пропился в Орде,
промотался до нитки холстинной, до медной деньги татарской и еще назанимал,
да сколько! Целых десять тысяч рублей. Столько все княжество дани не платит
за год. "Ох, Ванька, Ванька, надежа моя, горе мое..."
- Михайлушко, выкупи сыночка у Дмитрия Московского! - как на грех
заголосила княгиня на весь терем.
Князь Михаил только зубы сжал.
- Михайлушка, выкупи сыночка! - вновь возопила жена.
- Изыди, сотона! Налелеяла отпрыска - пьянь беспробудну! Вот оно, ваше
колено корчемное! Изыди!
Великая княгиня подхватила подол шитого серебром голубого сарафана,
взревела по Ивану, как по покойнику, кинулась из палаты на переходы. Там
она наткнулась на девку-холопку и отодрала ее за волосы нещадно.
Последний ярлык заново обнажил коварство ордынское: назвал хан Михаила
Тверского великим князем Владимирским и ярлык выписал арабскими письменами,
подарки забрал - во весь рот! - а на московского князя Дмитрия не
прикрикнул, не повелел ему покориться ярлыку своему, как это водилось в
досельни годы, покориться Твери великой. Не Твери ли - истинному и
богоспасаемому граду, середине всех княжеста русских, самою судьбою
начертано быть матерью всем градам сей земли? Москва подмяла под себя
удельные княжества, раздобрела, камнем огородилась, Калита церкви каменные
почал ставить, но разве во Твери - думалось Михаилу - не нашлось бы тоже
мастеров? Разве во Тверцу или в Волгу-реку хуже смотрелись бы белокаменные
храмы? Да ему, великому князю Михаилу, ведомы мастера покрепче московских,
и церкви каменные способны они поставить величавей и росписью изузорить не
хуже, чем церковь Успенья, что в трех верстах от Новгорода... Вот где
краса-то...
Михаил поднялся с сундука, подошел к оконцу и, позабыв про племянника,
стоявшего у порога, долго смотрел на полунощную сторону, будто вновь видел
себя, пятилетнего, когда бояре, по старинному закону, повезли его учить
грамоте в просвещенный Новгород. Ныне забылось, в тот раз или позже,
останавливались они среди лесов и болот у великого каменного креста, коего,
по преданию, испугались воины Батыя. А потом был великий вольный город с
его вечевым колоколом и каменными храмами, захватившими юного князя
величием и совершенством творения... И подымись Тверь, разве бы -он,
великий князь Михаил, не воздвиг храмы? А такие, как на Москве у Дмитрия, и
ныне бы мог... Хитер Дмитрий, все их московское отродье хитростью
поверстано; сумел задобрить хана, и Мамая, и ханш, недаром из Орды грамота
пришла: "Мы тебе давали великое княжение, давали и войско, чтобы посадить
тебя на нем, но ты войска нашего не взял, говорил, что сядешь одною своею
силою, так сиди теперь с кем хочешь, а от нас помощи не жди". Войско на
Русь навлечь! Да что он, Михаил Тверской, нехристь, что ли! А вот теперь и
подумаешь, как оно лучше-то было бы... Дмитрий Орду задобрил, с Литвой
через женитьбу брата породнился, как теперь Ольгерда звать на помощь?
Отныне, решал Михаил, надо с Олегом Рязанским дружбу водить. Давно не может
простить он Москве земель своих порубежных. Сколько надежд было минувшей
осенью, когда Дмитрий направил на Рязань войска, но пала Рязань пред
воеводою Боброком. Владимир Пронский - соперник Олега тут как тут! - сел в
Рязани на княжение, но не потянул супротив Олега: народ любит своего князя,
и погнали Пронского восвояси. Тут бы Олегу и пойти на Москву, так нет:
приумолк и выжидает чего-то...
- А ты чего выстоялся? Садись! - загремел Михаил на племянника своего.
В голосе мороз, а в глазах затеплилось: как ни говори, а племянник
этот, Дмитрий Еремеевич, повоевал ныне московский город Кистму и воевод
всех привел а Тверь - эвона, в порубе сидят, голубчики, выкупа ждут. Михаил
только сейчас говорил с ними - упрямец на упрямце! - возмездием грозят со
стороны Дмитрия... И все бы ничего, но Ванька, подлец! За десять тысяч
выкупил его московский князь и держит как заложника. Такие деньжищи...
Боялся Михаил признаваться себе, но и не признать, что Москва богаче Твери
намного, не считаться с этим никак нельзя.
- Ну, чего тянутся они? - спросил князь племянника.
- Едут будто!
- Будто или едут?
- Да едут! - от окошка ответил покоритель Кистмы.
Через тесовые ворота, изукрашенные резьбой, въехали на княжий двор
бояре-тверитяне. Покидали поводья набежавшей челяди, погреблись,
долгополые, по высокой лестнице на рундук, загромыхали в надклетных сенях,
ввалились по одному, закланялись большим обычаем - в пояс и рука до полу.
- Пресветлому князюшку!
- Михаилу да Олександровичу!
- Необоримой стене нашей!
- Кла-аняемся!
Бояр набралось дюжины полторы. Четверо ходили у Михаилы в воеводах.
Разный народ. По-разному шапку ломают, но доверять им можно. Те, что шатки
были в верности Твери,
...Поділитися у соцмережах
