Жанр: История
Искупление
... крякнул Емельян Рязанец.
- Страсть как силен, - шепнул один кметь другому. Хозяин воза,
хлеставший кнутом силача, сбежал.
- Кто ты, человече? - послышался сверху голос великого князя. Он был
еще в седле, объезжая место, где разбивали стан.
- Из брянских я, княже великой, - с поклоном ответил странник, а когда
поднял лицо на князя, всем открылось оно, молодое, с легкой, чуть рыжеватой
бородкой, и глаза, тихие, с синевой, грустные. - Из роду Пересветов. Истаял
наш род от набегов и ратного дела...
- Чего ты взыскался в земле рязанской?
- Места ищу для покою души своей.
- Иди на службу ко мне. Род у тебя боярской, в дружину боярскую
станешь. Званьем да честью поверстан будешь, землею награжден.
- Прости мне, великой княже, токмо душа моя отныне не приемлет мирскую
суету... Не бывать мне во славном воинстве твоем, понеже и без того
навиделись крови очи мои...
- Ну, коль ищешь покою, иди во Чудов монастырь кремлевский. Благоволит
тому монастырю сам митрополит Алексей, святитель наш преславный...
- Я немощен духом, княже, а на Москве - соблазн велик, потому путь мой
ляжет в Радонежскую обитель, ко святому старцу Сергию.
Дмитрий повернул коня и отъехал к стану, а в ушах так и пел глубокий и
чистый голос Пересвета. "Вот ведь какие люди ходят по Руси! - думалось ему.
- А досада велика, что не бывать ему в моем воинстве. К отцу Сергию путь
правит, а по силушке - старший брат Капустину..." Тут кольнула его ревность
к монастырю - ревность, которую Дмитрий не раз испытывал за время своего
княжения: живут устранясь от мира, а устранились ли? Вон какие люди уходят
туда от него, от князя, от дел насущных... Дмитрий уловил себя на недобрых
помыслах, броско осенился крестом и отдал повод под-уздному.
Кругом уже трещали сухие ветки прибрежного кустарника, пахло дымом
костров. Раздавались сдержанные голоса кметей. Устало фыркали истомившиеся
от жары и дороги кони. Расседланные, они катались по берегу, пили воду из
Непрядвы.
"Непрядва, Непрядва..." - повторял между тем Дмитрий и подумал, как
много на Руси этих малых рек, а век человека короток, и многие десятки и
сотни таких рек останутся неведомы ему... А хотелось бы все повидать,
хотелось бы проехать по всей земле своей. Вот как: в рай не пускают грехи,
а по своей земле - дела суетные, премногие...
За ужином он вспомнил Пересвета и велел найти добра молодца. Несколько
кметей обскакали окрестность, были в деревне, а Пересвета не нашли. Уже
перед сном Дмитрий выходил из шатра, и ему показалось, что далеко-далеко,
под тем лесом, куда норовили сбежать бабы с детьми, светился одинокий
огонь. Это был костер, у которого, должно быть, искал покою на неспокойной
земле завтрашний инок Пересвет.
14
- Княже! А княже!
Еще было легкое прикосновение, после которого голос Бренка стал ясней
и громче.
- Княже! Бога ради...
Дмитрий открыл глаза и вмиг сообразил, что он не в терему своем, а в
шатре, на краю неведомого обширного поля, близ Дону-реки. Увидел, что шатер
потемнел от росы и провис, что утро еще не разгулялось, встревожился, зачем
его будит мечник.
- Почто не спишь? - строго спросил он.
- Не гневайся, княже...
- Ну?
- Неведомо, увидим ли Москву и белый свет...
- Ну?
- Зорька ныне вельми красна - по всему окоему течет!
Теперь нетрудно было догадаться, куда тянет мечник. В раздумье покусал
губу: выругать или похвалить?
В раздумье этом он не спешил и слегка смежил веки, сладко придремывая.
Думал при этом: вот и еще одна ночь на пути в Орду прошла, но не кончилась
пока Русь, немного еще осталось этой земли. Немного еще... А там? Что там?
Может, и ладно задумал Бренок погулять на зорьке, как бывало в милом и
таком далеком отрочестве? Доведется ли еще выехать на охоту? И, чувствуя,
как томится мечник ожиданием, спросил:
- По птице?
- По птице! - встрепенулся Бренок, зарозовел щеками. - Тут правее села
Рождествена поле великое есть. Вчера в деревне Рязанца холоп ткнул перстом
правее дальнего лесу. Да и сказано тем холопом: поле то по все годы зелено
и мокро, а ныне сушь и его объяла.
- И ныне оно пусто?
- Коли оно пусто, то за дубравою, Дону поблизку, есть речка Смолка, в
коей вода черна и студена.
- А там что?
- А там - кулик ходит и много иной птицы живет. А не то - поедем по
Непрядве-реке, версты четыре и - вот он, Дон!
- А тамо?
- А там, княже, в самой год худой и то утка в камыше держится.
- В сие раннее время млада птица худа, жиром не залита - перо да
кости.
Бренок сник от этих Князевых слов. Вздохнул, как всхлипнул, опустил
красивую голову. Темный волос в полумраке рассвета казался еще темней, и
так же свежо и ангельски чисто высвечивало лицо. Дмитрий не раз слышал, что
они с Бренком немало схожи на лицо. "Вот вернусь, бог даст, из Орды, в тот
же день погляжусь в зеркало у Евдокии", - подумалось ему сладко, и так
сладко и недоступно привиделся ему терем на великом холме московском,
половина Евдокии, где всегда разлит пряный дух трав и благовоний
египетских, купленных у Некомата, где таинственно шуршат сарафаны теремных
боярынь...
- А что ты смур, Михайло? Али не желаешь ехать?
- Княже!..
- Седлай! Токмо... - Дмитрий поднес палец к губам.
- А князя Андрея?
- И его не буди.
Они вышли из шатра. Дмитрий еще придерживал полог, отяжелевший от
росы, но уже чувствовал, что
Бренок поднял его не напрасно. Прохлада, желанная прохлада, по которой
в это жаркое лето соскучилось все живое, пришла только сейчас, на рассвете.
Было по-погожему росно. Намокший полог холодил руку, напоминая о том, что в
самый страшный суховей сбережет природа и подарит человеку живительную
влагу. А кругом, по всей приречной низине, пахло дымом вчерашних, все еще
дотлевающих костров, но огня не было видно, даже у сторожевых воинов.
Увидав князя, они встрепенулись, но Дмитрий успокоил их движением руки и
велел, чтобы оставались на месте.
Стан расположился по чину боевого порядка, перенятого еще дедами у
Чингиз-хана и Батыя, еще в те времена: на лучшем месте ставился шатер
князя, а вокруг него выстраивались телеги, за ними - тоже кругами -
располагались ратники по старшинству, и каждый живой круг отделялся от
другого кострами. Дмитрий никогда не жил посредине такого стана, вот и
сейчас сотни хватило лишь на один круг с редкими кострами.
Выехали и сразу взяли в сторону от Непрядвы - прямо на ордынские
просторы. Где-то там, у самого горизонта, еле видимый перед рассветом
темнел лес, за которым, как говорил Бренок, была та река Смолка. Оттого и
Смолка, что вода в ней черна, что течет по черной и благодатной,
исполненной жизненной силы черной земле. Вчера Дмитрий видел эту землю,
когда Монасты-рев копнул ямку под шатровый шест. "Тут бы ратаю идти с
сохою, тут бы колосу зеленеть..." - думалось Дмитрию. А кони несли и несли
их меж кустарников да тополиных перелесков, мимо одиноких корявых дубов.
Копыта сухо стучали по затвердевшей а безводье земле, болью отдаваясь в
душе: голод неминуем. Вон ведь как напористо требовал куны Емельян Рязанец
- с топором, - так выходят только в большой нужде, чуя впереди лихую
годину. Такое Дмитрий замечал и раньше и понимал, что голодного человека,
будь он вольный, третник, половник, обельный холоп или вовсе с рождения
смерд - все едино: голодного человека ни страхом, ни молитвою, ни пеклом
адовым - ничем не запугать, не пронять и не остановить его повальное, до
безумия порой, стремление добыть хлеб насущный - так велика над живым
власть хлеба. Обыкновенно об эту пору вот уж полтора столетия кочевники шли
на Русь по свежей июньской траве, и праздник троицы испокон был омыт кровью
христиан, пропах дымом пожарищ. Так было и так может быть снова.
Даже на охоте тяжелые мысли не отпускали его, стоит пробудиться, как
снова берут они в полон ум, терзают душу. Что будет с Русью ныне, на другой
год, в грядущем? Что будет завтра? Что ждет его в Орде? Бояре успокаивали,
мол, в Орде кутерьма, неспокойно - котора меж ханом, эмирами, бегами,
темниками, расхватавшими по кускам весь Улус Джучи [Улус Джучи - земля
Джучи, сына Чингиз-хана, в русских источниках Золотая Орда] - на податные,
а то даже и тарханные [Тарханные уделы - уделы, освобожденные от податей]
уделы. Сидят там, правят, сами ходят в походы и готовы ринуться хоть до
моря. Вон сидит в Крыму темник Мамай, всех во страхе держит, подобно
знаменитому Ногаю, и тоже, как тот, станет скоро менять ханов, как
пастухов, - вот где опасность! Такой сольет все силы Орды и станет страшнее
Чингиза и Батыя. Распря в Орде, но от этого Орда не слабеет почему-то.
Помнится, Дмитрий был еще отроком лет семи, поднялся во княжеском терему
переполох - прискакал тысяцкий Вельяминов и закричал: хана в Орде задушили!
Джанибека! Отец вышел в крестовую и долго молился, а за вечерней трапезою
твердил, что-де все это не к добру. С той поры, как воцарился сын-убийца
Бердибек, не стало в Орде покою. Через два года сменил его Кульна-хан,
затем воцарился Темир-Ходжа-хан - и пошла распря, полетели ярлыки во все
русские княжества. Распря в Орде, а кочевой люд признает ханом только того,
кто ведет свой обох - род свой - от Чингиз-хана, однако слабы пошли родичи
великого завоевателя. Вот ныне поставлен чьей-то невидимой и сильной рукой
юный хан Абдулла, но чьими мыслями набита его голова? Неужели все тот же
коварный Мамай? Вот уж двадцать лет, как этот темник вплотную сблизился с
родом Чингизидов, женившись на дочери хана Джанибека. Не он ли услал на тот
свет тестя, а за ним - и шурина? А если Мамай убьет Абдуллу а возьмет
власть? Этот стянет воедино все части Орды - сила необоримая! Не приведи
бог такого несчастья...
- Сухо, княже, и тут. Надобно влево править, во-он за ту дубраву.
Дмитрий придержал коня, будто обдумывал слова мечника, но на самом
деле все еще во власти раздумий своих.
- В дубраве какой-никакой, а найдется зверь али птица боровая, -
продолжал Бренок, он жаждал теперь успеха на охоте как оправдания за княжий
недосып.
Они свернули налево, а с правой руки осталось громадное поле, отлого
подымавшееся вдали, в ордынской стороне, поле это венчалось холмом, уже
проступившим на багрянице погожей зари. Здесь, у самой дубравы, держалась
трава. Верещали птицы. Где-то за опушко-вым кустарником взгомонилось стадо
и даже послышался щелк пастушьего кнута.
Дмитрий неожиданно приостановил коня:
- Зри, Михайло: тополек-то - рогатина чистая, хоть на медведя бери!
"Слава богу - не гневается!" - первое, чему обрадовался Бренок,
услыхав голос князя, потом глянул на молодой тополек. Дмитрий трогал с
седла макушку тополя, достававшего ему до плеча, макушку необыкновенную -
ровно раздвоенную и лихо выгнутую, будто двурогие вилы.
- Добра рогатина, - промолвил Дмитрий.
- Велишь срубить, княже? Осенью с этой рогатиною на медведя пойдем.
Добры медведи у села Радонежа! Раз поехали мы с батюшкой к отцу Сергию в
монастырь, стали у речки Вори, а они, медведи-то, возьми и выйди на
бережок, возьми и кинься в воду! Един фыркает, другой ворчит, а иной,
младенец, скулит. А как на берег-то полезли - нам с батюшкой коней не
сдержать.
- И сам, поди, устрашился?
- Так кабы рогатина была... - потупился Бренок. - .Так велишь срубить,
княже?
- Пусть растет божье древо...
Из кустов порскнул серый заяц, тощий, еще не выгулявшийся. Только тут
охотники вспомнили, что луки их еще не натянуты. Дмитрий накинул тетиву на
свой и протянул руку к мечнику. Тот вынул из колчана пук стрел и сунул их
копейцами в короткий сапог - так удобнее, а колчан подал князю. Они
разъехались, чтобы встретиться, как солнце взойдет, на той же опушке, у
тополя-рогатины. Бренок, почуяв свободу, ускакал через кустарник в чащу,
Дмитрий взял чуть левее. Ехал осторожно, прислушивался. На большую живность
в малой дубраве рассчитывать не приходилось, но боровая птица взлетала
порой из-под копыт. Дубрава неожиданно кончилась, открылось небольшое
покатое поле, убегающее вниз, где светлой полосой блестел на рассвете Дон.
Где-то левее, верстах в трех или пяти, Непрядва впадала в него. Тихо было
на опушке, не хотелось и ехать дальше. Вскоре показался Бренок, скакал по
полю в сторону реки Смолки, верно выследил зайца. "И зачем коня томит?" -
покачал головой Дмитрий, подумав о дальней дороге в Орду.
На опушку выскакал лосенок. Повертелся на гонких, будто негнущихся
ножонках - сразу видно, нынешний, весенний, - поднял горбатенькую мордочку,
понюхал воздух. Дмитрий не двигался. Лосенок шевельнул ушами и пошел к
лошади.
- Поди, отроча звериное! - тихо произнес Дмитрий.
С нижней губы лосенка тянулась до колен светлая слюна - нацелился,
должно быть, на матку, но вот что-то его остановило. Он уперся прямыми
ножками в землю, задрожал, увидя человека, и вдруг отпрыгнул в сторону,
пошел подкидывать задними копытцами, только мелькали белые промежни задних
ног, пока не скрыл его опушковый кустарник и дубрава. "Вот и добро, что нет
тут Бренка, сгубил бы звереныша - взял бы грех на душу", - подумал Дмитрий.
Убивать и резать молодняк испокон считалось на Руси грехом.
Он тронул коня и направил его по опушке, объезжая дубраву справа,
откуда-то доносились мычанье коров и пощелкиванье кнута. Вскоре показалось
разбредшееся стадо, жавшееся к дубраве, где выжила трава, и пастух. Старик
стоял и смотрел в ту сторону, где от Смолки скакал Бренок, а князя он
увидел поздно, когда тог подъехал вплотную. Старик вздрогнул, вглядываясь
во всадника, потом медленно стащил шапку, но не поклонился. Он был бос.
Из-под длинной холщовой рубахи торчали подвязанные пенькой штанины. Лицо,
пропеченное солнцем, высвечивало темно-багровым пятном из седых волос и
такой же белой бороды.
- Чье стадо, старче?
- Мирское, боярин, - послышался голос. Старик ткнул шапкой в сторону и
тут же снова умял ее под грудь.
Лихим татарином налетел Бренок, размахивая подбитой уткой. Старик
набычил голову, строго, враждебно глянул на него, и нескоро растаял лед
этого взгляда - вот она, порубежная привычка встречать незваных гостей...
Надо было спешить в стан. Над высоким краем поля, чуть левее того
холма, что венчал это просторное поле, показалось солнце, а далеко, справа,
где-то у самой Непрядвы, подымался дым утренних костров их небольшого
стана. Там ждут и, должно быть, волнуются.
- А что это за поле, старче? - спросил Дмитрий на прощанье, чтобы не
отъезжать без слова.
Старик молчал, разглядывая Дмитрия и Бренка из-под ладони, потом,
будто спохватившись, покачал головой и проговорил недоконченную мысль:
- ...энто поле, а холм-от - холм-от Красным именуют,
- Да я тебя вопрошаю про поле! Поле-то чье?
- А ничье. Куликово оно, поле-то, Куликово и есть. Наше, стало быть...
А холм-от - холм-от Красный. Егда пасешь да глядишь, видишь, куда кака
корова пошла. А вам, бояря, куда путь лежит?
- Пред тобою, старче, великий князь Московский! - остановил старика
Бренок.
Старик принагнулся, глядя с опаской, и будто уполо-винился в страхе.
- Мы, старче, до хана путь правим, - сказал Дмитрий. - А скажи-ка мне:
татарва ныне не станет шалить?
- Татарва-та? Не-ет... Нынь ей не до походу: обезножат кони на
бестравье. А вот в иные годы - ждать надобно, понеже давно не бывали.
- Нападут - князь Олег необоримым щитом станет люду рязанскому, - со
скрытой ревностью произнес Дмитрий.
- Необорим щит - мужик мужику, а князья бегут за ракитов куст, -
старик сказал и натопорщился, будто ждал палку.
Бренок дернул удила и толкнул старика конем, но - удивленья достойно!
- старик уперся, не отступил, только голову - белый шар - вжал в плечи.
- Михайло! - окликнул Дмитрий и тронул коня к стану.
Издали донесся колокольный звон. Взошло солнце, и открылось во всей
громаде большое покатое поле, резко проступила обестуманенные дали,
перелески и крохотная церквушка села Рождествена. Это было одно из
последних порубежных сел, а церковь уже точно последняя, что выдвинулась к
самым границам ордынской степи, осеняя крестом русские пределы.
В версте от стана им встретился князь Андрей Ростовский. Он казался
угрюм и, верно, давно находился в седле.
- Чего взыскался? - миролюбиво спросил Дмитрий.
- За вами скакал, да ископыть потерял: суха землица - не видать и
сакмы [Сакма - след по росе] на мураве.
- Ты ликом уныл, князь, - заметил Дмитрий, чувствовавший себя бодро.
- Пред восходом, княже, проскакал неведомый чернец, во-он там! -
указал он на опушку далекого перелеска, что был правее Красного холма.
- Куда тек? - спросил Дмитрий.
- С Руси - на восходную сторону, прямо на солно-всход.
- Обличьем - рыж?
- Не приметил... Но православного духа мантия и конь русских статей.
"Не Елизар ли Серебряник?" - В задумчивости Дмитрий кусал губу, но тут
же тряхнул тем"ой скобкой волос - быть не должно!
- Все утро мнится мне, княже... Но Дмитрий не дал ему договорить:
- Наш гонец Елизар должон в сей час пред владыкой Иваном в Сарай Берке
стоять и важны вести слушать.
- Вельми славно было бы то дело, а еже сгинул гонец с грамотою
святительскою?
- На то - божья воля... - перекрестился Дмитрий.
- Вот то-то и есть...
Они шагом двинулись к стану.
Из низины, от Непрядвы, подымался дым утренних костров, запахло
овсяной кашей и конопляным маслом; среда - постный день. Послышались окрики
десятников. Смех. Эти бодрые голоса, этот смех и еще обрывок какой-то
старой песни, доносившейся с самого берега, где поили коней, - все это
отозвалось в Дмитрии нежданной волной благодарности к этим людям, легко
идущим в Орду, не думая о возможной смерти, соединясь со своим князем
поистине во единой судьбе, во едином хлебе. Ему захотелось вместе с
дружиною, как когда-то князь Святослав, прибиться к котлу и есть овсяную
кашу, и он уже прицеливался, слезая с коня, к какому лучше десятку
пристать, но Дмитрий Монасты-рев, заменявший в походе и чашника и
покладника, уже нес в шатер серебряные чаши с питьем и едой. Принес,
раскинул на сундуке баранью шкуру поверх войлока - садись, княже! - и будто
пеплом осыпал тот чистый жар, которым на минуту воспылал Дмитрий к своим
воям.
- Велишь коня напоить, княже? - спросил Мо-настырев.
- И позови князя Андрея: немочно мне едину...
Теперь он был недоволен и Монастыревым, и Брейком, что вытянул его на
охоту и заставил затянуть отъезд по холодку, собой - что ведет целую сотню
молодых кметей, за возможную смерть которых ему предстоит держать ответ на
страшном суде, за то, что часто преходится забывать долг христианина,
властью попирая смердолюбие. "А ведь митрополит Алексей в Орду ездил лишь с
двумя отроками", - подумалось ему.
- Митр ей!
- Пред твоим а очима, княже!
- Зови сюда Бренка, бояр всех и сам приди на трапезу!
Он выглянул из шатра, поставленного по-татарски - входом на денную
сторону, - и невольно прищурился: солнце окрепло на левой руке, готорюе
снова целый божий день с бездушной ярью иссушать все живое. Порубежная
земля... Четырнадцать десятилетий назад где-то тут пронеслись первые тьмы
Чингиз-хана. В исступленной ярости отвращения к оседлой жизни они рвали эту
землю, до поры притаившую силы свои.
Судьба снова круто повязала Елизара Серебряника. В тот вечер на берегу
Красивой Мечи мнилось ему, что все несчастья остались там, в Сарае Берке, в
Сарае Ба-ту, в Персии, р, Суроже, в том горьком поле, наконец, где в
последний раз жесткая петля затянула ему шею, - ан нет! На Москве
привязался Некомат, и если бы не великий князь... Службу у него, такую
нежданную и такую необычную, Елизар принимал как спасенье и бога благодарил
за этакую благодать, но извелся оттого, что солгал и суду, и великому
князю, сказав, что они с Халимой повенчаны. Окрестить - окрестил, а
венчаться - кунами Елизар не богат был, когда же на кня-жем дворе серебро
взял - надо было спешно ехать в Орду.
Тютчева и Квашню Елизар отправил обратно раньше намеченного рубежа, и,
когда они пор,ернули навстречу княжескому обозу и сотне, он тоже повернул
коня и стороной поскакал к Москве. Риск в этом был немалый, но и сдержать
себя не мог Елизар. То беспокойство, что запало ему в душу при выезде из
Москвы, разрослось в необоримое чувство страха перед опасностью, что
нависла над Халимой и всем домом Лагуты. На стороне Некомата - суд и
деньги, слуги и ночь, На стороне Лагуты - великий князь, которого Елизар
обманул. Что перетянет?
На рассвете другого дня Елизар был уже снова дома. Поставил коня на
овес, а сам принялся уламывать Лагуту и уломал: взялись они вместе с Анной
ехать во Псков навестить брата Ивана и оставить у него Халиму, пока не
вернется Елизар. Елизар скакал обратно, к Орде, уже зная, что великий князь
с обозом и сотней Капустина отправился к берегам Волги. "Проведает кто, что
вернулся на Москву, что укоснел в княжем посольстве, - пропало бабино
трепало..." - с ужасом думал Елизар. Опасность и верно была немалая.
У Непрядвы он едва не столкнулся с обозом Дмитрия. Устранился к
перелеску и заночевал на краю поля. Его-то костер и видел Дмитрий, приняв
за костер Пересвета. Князю Андрею тоже не померещился чернен в то утре -
это спешил Елизар в Сарай Берке. Обогнув обоз великого князя, Елизар
успокоился, теперь он знал, что дня на три раньше прибудет в Сарай и,
почитай, благополучно встретит князя на правом берегу Волги. Все вызнает,
что наказано, все высмотрит и доведет князю загодя. Ему ли не порадеть
службою, платя добром за добро?
Не прям лег его путь. Не раз он объезжал кочующие аилы и снова нападал
на старую ордынскую дорогу. Иногда останавливался у бедных аилов, тихих,
неопасных, пил кумыс, творя молитву, говорил с хозяином по-татарски и вновь
продолжал путь. Аилы в степи - не опасность, страшны снующие по степи
дружинники хала и его сподвижников - нукеры. От этих степных псов,
стерегущих степь, взимающих дань с простых кочевников, никому не уйти. В
каждом малом отряде нукеров есть свои прославленные батыри и мергеры
[Мергеры - меткие стрелки лучного боя]. Останавливали они и Елизара. Он не
убегал, хорошо эная, что боевая стрела быстрей коня. Грамота митрополита к
епискому Сарайскому приводила нукеров в уныние: нечем поживиться у бедного
монаха, а убить его - мало радости, да и запрет есть: священиков и купцов
не трогать. Елизар, правда, слышал, что погибали в безответной степи и те и
другие, но всякий раз при ограблении. Умеют и любят грабить нукеры в степи.
Со времен Чин-гиз-хановых укоренилась привычка - убивать, грабить и красть.
Это стало жизнью, потребностью, степной верой военизированного племени, где
каждый, кто умел держаться в седле - от млада до стара, - все воюют, все
грабят, все крадут... Тяжелую заразу принесли они на Русь, не ведавшую
замков и запоров...
Удивлял Елизар кочевников знанием их языка, обычаев, порой умилял
этим, и нукеры бросали ему кусок сухого и крепкого, как камень, сыра
хурута, наливали из меха кумыс.
Памятнее всех иных встреч степных была ему встреча с бедным аилом,
кочевавшим на малом прилесном поле, близ рязанских земель, где обогнал
Елизар обоз великого князя. К вечеру того дня он приметил, что конь его
задыхается, резко и жарко выхаркивает воздух и весь покрылся потом - от
гривы до репицы. "Запалю! Видит бог, запалю коня!" - с ужасом подумал
Елизар. Останется он без коня среди бескрайней степи, не успеет в Орду
раньше княжего обоза... В отчаянии он повернул на дым аила, показавшийся
вдали. И это было спасенье. Хозяин аила, угрюмый и бедный кочевник, еще
молодой, но замученный невзгодами, имел всего одну жену, одну войлочную
ставку о двух быках и малый табун коней. Семья была новая, только родился
первый ребенок - было слышно, как он пищал в бараньих шкурах. Елизар
подъехал трусцой к ставке, спешился. Хозяин доил кобылицу в стороне,
подошел и спокойно оглядел русского монаха. Из ставки высунулась жена его и
тотчас убралась, устыдясь чужого. Елизар лишь отметил, что у нее был очень
маленький приплюснутый нос, некрасивый на русский взгляд, но для кочевников
- лучшая краса. Елизар поздоровался:
- О кочевник! Пусть небо всегда будет милостиво к тебе!
- Сдохнет конь! - сразу определил кочевник. Елизар вовсе пал духом.
Его пригласили к казану, что стоял на малом огне за ставкой, и он поужинал
с хозяином. Звали кочевника Саин. После ужина он вынес большую шубу,
дыгиль, и бросил под арбу.
- Спи тут! Утром возьмешь моего коня, а этот пусть ходит!
И ушел в ставку, чтобы не слышать благодарности.
...Еще за день до Волги Елизар чувствовал близость великой реки: в
осыпях степных оврагов виднелись мощные слои глины. Он помнил эту глину с
той поры, когда вели его тут на аркане, опуская на ночь в овраги. Думал ли
он тогда, что снова пройдет этим путем, уже по воле князя? Вспомнился обоз
с пенькой, налет кочевников. Вздрогнул, вспомнив блеск кривых сабель, тупые
удары по телу, - стариков сразу изрубили, а тех, что помоложе, повязали и
выспрашивали, кто каким реме
...Поділитися у соцмережах
