Жанр: История
Искупление
...коения и одиночества в этот предрассветный
час - единственный во весь длинный божий день, когда он, великий князь
Московский, принадлежал самому себе.
По утрам он не принимал услуг ни покладника По-ленина, коего можно
вызвать колокольцем, ни спальных гридников, - издавна одевался сам. Вот и
сейчас он надел шелковые летние порты, просторные, как татарские шаровары,
зеленую рубаху под кушак и свои потертые, зеленой кожи, невысокие, тоже
летнего покроя, сапоги. На рундук вышел, перепугав гридников в их
сенях-опо-чивальне, постоял, глядя на Москву. В полумраке еще тонули
посады. Не видна была в полуношной стороне деревянная церковь за Кучковым
полем, даже Никола Мокрый за Васильевским лугом, что в конце Великой улицы,
уходившей от кремлевского Подола вдоль Москвы-реки, виднелся неясно. Город
досыпал последний час, и Дмитрию вдруг захотелось уйти в него, раствориться
в его сумрачном далеке, стать частью этой тишины, этих безбрежных
просторов, уходящих за посад, за села, за слободы и носивших великое и
горькое название - Русь... Понял он теперь тех людей, что оставляли дома
свои, терема, города и престолы и уходили в монастыри или пустыни, не
простясь, но прощая всему и всем.
Он медленно, сам замечая, что не идет, а крадется, неслышно спустился
на двор, держась не перил, а стены терема - там не скрипели ступени.. Двор
еще не проснулся. По углам лежали тяжелые, почти ночные тени, а тот свет,
что сочился в оконца терема, был светом месяца, сиротливо западавшего за
храм Спаса-на-Бору. Это его порадовало: значит, есть еще время! Как грязную
лужу, он обошел сырое пятно у колодца и направился к конюшне, радуясь тому,
что стражник у Больших ворот придремывал с наружной стороны, а дворовый
гридник безмятежно похрапывал, привалившись к столбу гридного крыльца.
Никто не должен был увязаться сейчас за князем - ни мечник, которого он
вчера отпустил домой, ни чашник, еще не поднявшийся и не открывший съестных
погребов, ни тиун, коего отпускал он до своего двора на день-два, а то и по
неделям давал ему вольную от службы. Даже собаки не было на дворе - отвели
собак, как родился у князя сын, чтоб не пугали младенца лаем дрянным.
Митрополит Алексей тоже не одобрял собачьи утехи, называл это злобесием,
недостойным христианина, потворством лени стражной и рассадником грязи. Не
спал в этот час лишь сторож конюшни, где стояла Ратница с юрким Серпенем.
Там, как доводил тиун, стояли еще четыре жеребые кобылицы, за ними-то и
следил неусыпно сторож из опытных конюхов. Недреманное око конюших хранило
богатство и силу княжества - коня.
Сторож заслышал шаги, сердито покашлял и вышел из полуотворенных
дверей. Приметив и узнав издали князя, он засуетился, торопливо запер дверь
в конюшню и, выйдя вновь из-под навеса, пал на колени.
Дмитрий остановился над ним, глядя на лохматый затылок конюха, на
широкую спину, покрытую нитяным плащом-мятлем, длиннополым, как княжеское
корзно. Хотелось сказать конюху: отворяй! Та радость, что понемногу
прижилась в нем от удачи - от того, что никто из ближних слуг не видит его,
вырастала в озорную и почти крамольную мысль: пойти пешком за стены Кремля!
Никто и никогда не осмеливался от княжего престола пешком выходить в город,
ходить по улицам, подобно смерду. Это осуждалось. Не завелось так-то и не
по чину великому князю ходить пешком даже по Кремлю, но так устроен
смертный, что запретный плод ему слаще, а чем дальше, чем недоступнее то
вожделенное нечто, тем необоримей тяга к нему...
- Подымись!
Холоп поднялся, но продолжал держать шапку в руках, уперев ее обеими
руками в живот.
- Красен мятель у тебя, - заметил Дмитрий, но конюх не знал, что
ответить на эти необычные слова князя,
- Не жарко ли в столь парную ночь?
- Мы обыкши, княже...
- Набрось-ко мятель свой мне на рамена,
Мужик растерялся, едва не заплакал, думая, что князь решил наказывать
его, а для начала хочет посмеяться. И хоть, по слухам, такого за молодым
князем не водилось, чего не бывает на белом свете!
- Чего дивишься?
- Верою-правдою, княже, служу...
- Вот и послужи: набрось мятель мне на рамена! Мужик, еще не доверяя
словам князя, расстегнул, скинул петлю с деревянной застежки на правом
плече, вывернулся из плаща и, держа его в руках, замер.
- Ну!
Дмитрий повернулся спиной, и мятель лег ему на плечи.
- Спаси тя бог! - буркнул Дмитрий благодушно, застегнул плащ на плече
- накинул пеньковую застежку и обронил: - Не проговорись у меня! -
Посмотрел на небо и про себя добавил: - Не скоро зазвонят...
Он огляделся. Гридная стража спит или вся притаилась, завидя князя, но
всем этим беспорядкам он сейчас был рад, опасался лишь того, чтобы княгиня
не вышла через переходы на свою половину и не выставилась из навесного
пресветлого теремка, что вызарился на Москву-реку многими мелкими оконцами,
весь в пре-чудных деревянных резных прилепах...
Дмитрий направился к южной стороне, миновав за Благовещенской церковью
старую границу Кремля - Заруб, - прошел низину, в прошлом - Подол, плотно
заселенный некогда черным людом. Недавно здесь было начало Великой улицы,
отрезанное ныне стенами и ставшее частью Кремля. Тенью и прохладой дохнула
на князя могучая стена. Он приблизился к ней, потрогал камень ладонью -
хорош камень нашли у деревни Мягко-во! Всю зиму возили телегами... Он
прошел вправо и приблизился к Чешковым воротам. За ними., теперь ча малом
пространстве, все еще по старинке приплескивала жизнь - торговали, лепили
лачуги по летнему делу, грызлись с кремлевской стражей, а порой и бились с
нею в кровь. Зимой торг перемещался на лед и все затихало. Привратник тоже
спал, обхватив копье, но спал чутко, поскольку место у него было горячее:
озорники не раз закидывали в ночи кованую кошку на веревке и, зацепившись
ею за гребень стены, перелезали в Кремль. Если такое случалось, не один
синяк и не одну неделю носил стражник от Григория Капустина. Строг
начальник... Страж вскинулся на шаги, рыкнул для порядка, но тут же присел
и хотел бежать, вызнав князя по открытой голове его, по черной скобке волос
на белом лбу. Дмитрий вернул его и велел отворить.
Тишиной и безлюдьем встретила его застенная Москва. На берегу, среди
избенок, заборов, летних лачуг и опустевших на ночь лавок - никого. Он
прошел к самой воде, постоял у светлой кромки, долго смотрел на ветки
плакучей ивы, полоскавшей свои длинные листья в.струях воды, и пошел
наконец в сторону Великой улицы, вспоминая, как с той ивы ловил он в
детстве широкую плотву. Хорошо брала! Поравнялся с Живым мостом,
перекинутым на тонких сваях. Сколько раз сносило его по весне! Почти каждый
год этот легкий, истинно Живой мост настилали снова. Мостки - первая работа
древних жителей этого, ныне кремлевского, холма. Неведомо, сколько сотен
лет настилали тут старые люди мостки через реки, дабы выходить на большую
Русь - торговать, смотреть на мир... Еще отец говорил маленькому Дмитрию,
что в старину жителей тутошнего холма, то и дело ладивших мостки, прозывали
ходовым в старину, всеохватным словечком - мостква. Мостква тоже в долгу не
оставалась и прозывала холопей боярина Кучки, что разметались по другую
сторону реки, памятуя их лесную жизнь, словом - лесва... Так и жили они в
старину - мостква да лесва - у одной реки. Деревня на холме иначе уж и не
называлась, как Мостква...
Дмитрий посмотрел на новые отесанные бревна мостового настила и
вспомнил, что нынешней весной пришлось сегодняшней мосткве, только не с
холма кремлевского, а из посада - черным людям - менять четыре пролета,
снесенных ледоходом. Мостква по-старому служит новой, большой, уже
белокаменной деревне - Москве, первопрестольному граду Руси великой... От
темных бревен моста пахло высохшим навозом, сырью свайных бревен, прелью.
Он раздумал переходить реку и править путь в Заречье. На торг, налево, тоже
не свернул, а пошел вдоль реки и вскоре увидел густое гнездовье
прокопченных кузниц с широкими, на два раствора дверьми. Тут черные люди
кузнецкой сотни ковали лошадей, ладили сани и колымаги, крепя передки
железным шкворнем. Тут вершилось великое таинство превращения закупных,
свейских железных полос или русского кричного железа в латы, калантари,
шлемы, кольчуги, наконечники стрел и страшные врагам русские тяжелые
мечи... Дмитрий любил солоноватый дух железной окалины, любил волшебный
труд кузнецов, которых недаром прозывают в народе колдунами. Он знал, что
зять его, что взял в жены сестру Анну, воевода Боброк, любил сызмала стоять
у горна. Сам себе отковал меч. Бояре шепчутся, что-де Боброк потому и
молчалив, и глазами пучен, и силой необычен, что привык трудить мышцы свои
в единоборстве с силой нечистой. В пасхальные дни, напившись меду бражного,
кричал на церковной площади Кочевин-Олешинский, что Боброку в его дворовой
кузне сам сатана мехи раздувает, а черти молотом бьют по очереди... На что
уж смирен Боброк, а не сдержал себя - придавил боярина Юрыо спиной к
колокольне Ивана Лествичника, и повинился пустослов принародно...
У церкви Николы Мокрого, что прилепилась к берегу на Подоле, густели
тени людские, то были нищие, спавшие на паперти, благо ночь мягка, как
рытый бархат. Толпа была большая, и она шевелилась, пересыпая горохом
голов: видимо, всем хотелось пролезть к ступеням паперти. А там, спиной к
запертой церковной двери, стоял человек и размахивал руками. Что-то
тревожное, вечевое слышалось в его голосе, да и толпа не молчала - там
слышались голоса. Дмитрий помнил заветы Мономаха, не чурался нищих и всех
иных мезинных людей, но в это утро ему не хотелось подходить к ним в мятле
конюха. Он слышал: ходят по Руси угрюмые люди, раскольники веры христовой,
твердят на всех перекрестках об истинном пути в вере, известном лишь им,
этим стригольникам. Уже войдя в Великую улицу, он услышал с правого плеча
выкрики охрипшего человека и голоса из толпы:
- Иде моль пребывает, тамо бояр ищите! Иде лжа процветением радужна,
тамо отцов церкви изыскивай!
- Истинно!
- Твои словеса - и есть лжа нагбльна!
- Кто землю сеет, тот гладом сморен есть, кто зорит землю, тот пищу
вкушает бесскудну!
- Истинно!
- Сие вершится именем Христовым, а его учение - равнозаконие! Так ли,
православные?
- Изыди, сотона!
- Ты, Карп, со диаконом Никитою - богоотступники!
- Пакостники и вере развратники!
- Изыди в свой Ростов! Изыди добром, понеже главы не сносишь.
- Дайтя волю человеку, в сумлений пребывающу!
- Дайгя, дайтя кулаком по окаянной шее!..
Эти выкрики ранним утром, на которые выходили из ближних изб заспанные
люди, казались Дмитрию идущими не от мира сего. Рассказы, упоминания о
стригольниках или проклятия им он воспринимал как проклятия нечистой силе,
которой он никогда не видел. И вот увидал толпу, и то, как он увидал ее
сзади, со спины, внушало ему, что увидел настоящих земных людей, смятенных
в вере. Он как бы подсмотрел их и потому поверил в их существование. А эти
выкрики? Не так уж мало в них смысла... О, Русь... А он-то, великий князь,
думал, что в высокие оконца терема видна ему вся земля, известны все ее
невзгоды! Думал, что на княжих судах, разбирая судные дела, вершит правее
дело христианина и купно постигает суть жизни, а вот же - вышел в Москву и
понял нежданно, что не с чем ему подойти к тем людям, нет у него княжеского
слова, отцовского, коим сумел бы успокоить их смятенные души.
Он торопливо свернул в Большой посад и дошел до Ильинской улицы. По
ней, как по прямой дороге, уставленной с обеих сторон заборами из
частокола, толстого теса или просто законных семи жердей, он вышел на
Глинищи и вскоре почти достиг того места, где недавно догнал его полк посла
Сарыхожи. Тут он понял, что тянуло его к тому широкому пню, где завелась у
московских отроков игра в ханский ярлык с собаками-князьями...
Вот он, пень. При Иване Калите тут шумел дремучий дуб, ровесник
Мономаха, а теперь... да и теперь могучие корневища держали на себе остаток
былого могущества - широкий пень с косым срезом. Тут же раскиданные прясла
- загон для тех собак. Так просто: разбросали жерди - и псы на воле, а как
же быть князьям русским? Он стоял и смотрел на этот загон - крохотный
пятачок земли, ребячья забава, в которой ему вот уж другую неделю мнится
молва людская, ранее тоже неведомая ему. Да, отроки малолетние берут у
больших...
Послышался собачий лай - это Дмитрий наступил на еловую жердь, и она
треснула. Он огляделся и увидел ряд низких изб под дерновыми крышами и ту
самую избу, из которой тогда выбежала женщина и унесла на руках ребенка. За
избами хорошо были видны кузницы, разбросанные по берегу быстрой реки
Рачки, Еще кузницы, как в Заяузской слободе...
В дыру забора просунулся мужик. И этого узнал Дмитрий: отец того
отрока. В тот раз он стоял в страшной неподвижности, а сейчас уверенно шел
на Дмитрия, как бык, наклонив всклокоченную голову и смяв бороду о грудь.
Однако, по мере того как он приближался, шаг его становился все медленнее,
неувереннее: под простым мятлем мужик рассмотрел дорогую рубаху, да и
осанка, чистое лицо, ухоженные волосы наводили на мужика опаску, и лишь
любопытство двигало его вперед. Наконец он вовсе стал, намереваясь
повернуть назад. Но пока еще оба смотрели друг на друга.
- Поди ближе! - потребовал Дмитрий властно, чувствуя, как после этих
слов к нему возвращается уверенность, поразвеянная в одиночестве на этих
улицах.
Теперь было ясно видно, что мужик жалел о своем выходе. Он безнадежно
глянул назад, прихмурился на собаку, сбившую его с толку, и пошел на зов.
Сделав еще шагов пять, он вдруг приостановился и пал на колени:
- Батюшко князь!..
- Подымись! - Дмитрий сам приблизился к нему. - Чей?
- Из мезинных людишек... Кузнецкой сотни человек... был.
- А ныне?
- Братца твово, Володимера Ондреича, холоп.
- Обельной?
- Бог милостив: не вверг в вечные, на три года запродан.
- Как наречен?
- Лагута, по прозвищу Бронник. И дети мои, кня-же, все Бронники...
Мужик стоял, опустив руки к земле, как в прошлый раз, будто невидимая,
но страшная сила тянула их вниз и сама незримо входила в эти
руки-корневища, похожие на корни дубового пня.
- Веди в кузню! - повелел Дмитрий.
Мужик на миг замер, опасливо глянул из-под лохматых бровей и пошел,
тяжело переваливаясь с боку на бок, как осенний гусак.
В кузнице было темно, но и в темноте было видно, что вся она завалена
железом, углем, заготовками и поделками. Груда золы у входа заглушила шаг
Лагуты, иа мгновение пропавшего в полумраке, но вот он обернулся, шаркнул
мимо князя и растворил обе створки двери. Зоревой свет влился в кузницу, и
ясней проступили все предметы, наполнявшие ее, - косы, тонеры деловые и
боевые, серпы, ухваты, вилы, молотки. В широком деревянном лотке светло
роилась груда новых наконечников для стрел, среди которых были двух обличий
- круглые и сплющенные на татарский манер, похожие на острый конец кинжала.
Такой наконечник рубит порой кольчужное кольцо, устойчивее держит стрелу в
полете, подобно второму оперению. Дмитрий взял плоский наконечник, потрогал
острие, нахмурился чему-то. С тем же хмурым челом он взял наконечник копья
и тоже потрогал пальцем рожон.
- Не точены покуда... - промолвил Лагута несмело.
- А вот у татарвы по вся дни и стрелы и копья изготовлены ко браням!
- Как им не уготовить: татарва, вестимо...
По стенам висели подковы, цепи, блестящие бляхи для калантарей. На
лавке ворохом лежали кольчужные кольца, склепанные и с просечкой. Особо
отметил про себя не доведенный до дела меч, уже покованный, строгий, пока
без рукояти. На другой стене висел настенный шкап-поставец, в котором
кузнец держит мелкий инструмент и мелкие, чаще всего дорогие поковки.
Однако внимание князя было обращено не на поставец и не любопытство - что в
нем? - занимало его, а предмет, что возлежал на поставце. Это был шлем.
Добротный шлем, как определил Дмитрий с первого взгляда. Его обтекаемая
форма московского толка, блестящий шишак, основание которого надежно
схватывало верх половины шлема, тонко и чисто отделанные швы, покрытые по
наружной стороне просечной пластиной, соединенной с нижним кольцом-охватом,
изукрашенным той же просечкой, весь его блеск и глухой отзвук, если
коснуться его, будто хранившего еще тепло Лагутиных ухватистых рук, - все
это указывало князю, что кузнец ходит по Москве в больших умельцах и не зря
на целых три года закупил его брат Владимир.
Лагута достал шлем, подержал его в руках, потер рукавом и хотел
поставить на место.
- Подай! - потребовал Дмитрий.
Лагута вжал голову в плечи, забагровел шеей - жалко ему шлема! Эта
поковка, по всему видать, нравилась самому мастеру, но делать нечего:
великий князь пожаловал, предстал в Лагутиной кузне пресветлым ликом своим.
Сказать кому - не поверят, а станешь божиться - побьют за нахрапистую ложь
и осмеют всесветно... :
- Что смур? - скосился Дмитрий, принимая шлем.
- Не мой шлем, княже...
- Чей? Володимеру Ондреичу ковал?
- Дружиннику твоему, княже, дружинником назвался.
- Как наречен?
- Не сказывал и не открылся, токмо кулаками махал - огрозиться
норовил, коли шлем худой выкую.
Дмитрий между тем обдул шлем и надел, ощущая приятную прохладу и
тяжесть металла. Он оказался как раз по голове князю: если поддеть стеганый
колпак на шерстяной подкладке, как это водится у бывалых воинов, то
сольется с челом. А если этот шлем отдать золотых дел мастеру и тот
изукрасит позолотой - ну чем не княжий шлем? Он будет, пожалуй, не хуже, а
то и лучше нынешнего великокняжеского, оставшегося ему от отца, и конечно,
лучше другого, сделанного шесть лет назад на голову Дмитрия-отрока. Тот
шлем маловат... Чем дольше тянулось молчание, тем больше опасался Лагута за
свое изделие, откованное потихоньку из железа князя Серпуховского. Утаил на
бедность, а тут - на тебе! - великий князь пожаловал. А если узнает князь
Серпуховской - беда: на три года весь он, Лагута, его руки, голова, его пот
и время, все поделки и мастерские измышления - все принадлежит ему,
владельцу одной трети Москвы с ее податями, черными людьми, холопами,
челядью, дружиной, вот этой кузницей. Ежели этот шлем Серпуховской
пристегнет к старому долгу, гривны эти еще полгода отрабатывать Лагуте. Так
пойдет дальше, в вечные попадешь, не выкупишься в срок...
- Добрый шлем ладишь, Лагута-кузнец! - похвалил Дмитрий, сняв шлем и
рассматривая его снова. - Чем светлость наводишь?
- Песком наперед крупным. По крупному - мелким. По мелкому - еще меле.
Потом кирпич толченой, а уж после кирпича беру войлок...
- Добры у тебя руки! А пошел бы ты ко мне в холопы?
- С превеликой охотою, княже!
- Что так? Брат мой обиды наносит?
- Вестимо, что: лучше у великого князя в дерюге ходить, неже у иного в
благоистканной багрянице.
- Не постигаю, вразуми...
- Великий князь - и гроза над тобою велика, зане и щит не мал: кто
тронет княжего холопа? То-то! Он един себе судья и защитник, а у боярина да
захудалого князя всегда рука свыше ести... Ныне пришел в кузню великий
князь - истаяла вмиг прежняя защита надо мною...
- Обиды не нанесу, не страшись... А скажи мне: коли откупишь себя у
брата моего, пойдешь ли ко мне в холопы?
- Коли откуплюсь - не пойду! - ответил Лагута и прямо глянул Дмитрию в
глаза.
- Почто так: у великого князя, сказал, слаще? - прихмурился Дмитрий,
но Лагута не отвел глаз и твердо пояснил:
- Воля, княже, слаще! Не гневайся...
Дмитрий сунул шлем в руки Лагуте и вышел из кузницы.
Пройти по городу и остаться неузнанным ему не удалось, но досады в
душе не было, напротив: за этот короткий час, пока боярство и воеводство
досматривало сладкие сны, он увидел утреннюю Москву - с ее спящими улицами,
с кузнецом Лагутой, он слышал споры стригольника и толпы... "Не навлекла бы
беды сия ересь новгородская", - остро кольнула мысль и омрачила
размягченную душу.
По Варьской улице он вышел к торгу перед Кремлем. Далеко слева он
увидел длинные вереницы людей, тянувшихся из-за реки по Живому мосту. Это
были, должно быть, крестьяне подмосковных и дальних деревень, ехавшие на
торг, но пешие были богомольцы. Многие уже расселись по берегу реки и ждали
утреннего звону, чтобы направиться к воротам Кремля и приобщиться к
белокаменному таинству невиданных церквей. Вскоре послышались голоса.
Дмитрий вышел к угловой башне Кремля, никем тут не узнанный, и услышал
причитания бабы, стоявшей на коленях.
- Да раскрасавица ты наша, краса писаная! - восклицала она, со слезами
умиления обратясь лицом к церквам на кремлевском холме.
Он отошел к воде и снова направился к старой горбатой иве, полоскавшей
ветви, чтобы оттуда тоже взглянуть на Кремль. Отошел и взглянул. Под
сладкие причитания пришлой бабы он будто впервые увидел высокую свечу
колокольни Ивана Лествичника, а вокруг нее толпились золоченые купола
церквей, уже озаренные там, на высоте, лучами нового солнышка, еще
невидимого на земле. Купола вытягивались на белокаменных резных шеях
барабанов, оттенялись зеленью деревьев, прикрывавших их от глаз пришлых
богомольцев, ладно перекликались с белокаменными стенами, не виданными
прежде на Москве. Он на миг вообразил, как все это великолепие открывается
русскому человеку, пришедшему издалека, и стали понятны ему слезы умиления,
что глотала в причитаниях баба, стоявшая на коленях. В ее высокий голос
подголосками вплетались другие, сливаясь в единый благостный хор:
- Матушка наша, красавица-а-а!.. Пречудны маковки твои
позлащенные-е... Да не будет мне веры, грешнице, да не поверят мне во
родном дому, что есть на Москве краса пречудная... Нетленна ты, моя
матушка-а... Да стоять тебе, красоваться веки вечные-е!..
Левее куполов нежно синел свинцовой крышей княжий терем с
пристройками, с теремком княгини, нависшим над кручей холма и будто
плывущим в утреннем небе, посвечивая разноцветьем слюды в резных оконцах,
из которых сейчас смотрит, должно быть, его Евдокия, глотая слезы не
умиления, а горя.
На Подоле, у самых Чешковых ворот, спорили мужики, рассуждая о чем-то.
По нескольким словам, брошенным в запале, Дмитрий понял: спорили о том,
поедет великий князь в Орду или останется в Москве за крепкими стенами.
- Прежни князья ездили, и наш поедет! - уверял высокий мужик, весь
зиявший прорехами на старой однорядке.
- Во стенах сидючи, с добытком не быть!
- Наипервейший добыток - голова на плечах своя! Але у тебя голов не
одна и все в ушате впрок посолены?
Небольшого роста второй мужик, с которым спорил высоченный детина,
опешил на миг, глядя из-под тяжелой бараньей шапки на противника, потом
обежал телегу, пропылил босыми ногами и сдернул рогожу с воза:
- На! Зри, словоблуд! Нет у меня иных голов, как токмо на плечах, но
случись татарва - не пощажу и единую!
- Смел таракан, покуда баба спит!
- Изыди от греха! - взмолился малый мужик, давая понять насмешнику,
что только благочиние сдерживает его от драки.
- Эва! Ноздри-те распушил, яко пес подворотной! - резал самоуверенный
детина, и оба, казалось, забыли суть спора, до которого им уже дела не
было, и только обида от тяжких слов горячила их, тянула к рукопри-;
кладству, ..-..; ...,. ,
Из Чешковых ворот смотрели проснувшиеся гридни-ки И митрополичья
стража, готовые выбежать, разнять и отвести на суд, где обоим мужикам
придется платить за драку свои сирые куны и резаны - князю и митрополиту
поровну... Дмитрий прошел мимо. Маленький мужичок схватил было его за полу
мятля, дабы призвать в свидетели, но он направился дальше к воротам,
радуясь, что Москва неравнодушна к его судьбе. - Изыди! - неслось сзади.
- Упокою тя единым перстом!
- Раскосмлю-ю!
Стражники вывернулись из ворот, но Дмитрий взглядом остановил их и
взглядом же рассеял. Он привык, что его боялись, и не удивился, что исчезли
все, кроме приворотного стража, он другому дивился: как скоро на Москве
расходятся княжие тайны. Откуда пробиваются они в народ?
Дмитрий прошел в ворота, медленно поднялся по тропе на вершину откоса,
чувствуя, что из-за деревьев митрополичьего сада следят за ним глаза
сторожей. Он подходил к конюшне, на ходу снимая мятель конюха, когда грянул
над Кремлем тяжкий колокол и разбудил все живое, что еще не успело
проснуться. Звук колокола, величавый, низкий, понесся над городом навстречу
солнышку, разбудил новый день, разбудил в Дмитрии его тревогу: ехать в Орду
или не ехать?
Он не пошел в покои, а направился в церковь, однако не в каменный
собор, а в маленькую церквушку у Боровицких ворот - в Спас-на-Бору. Молодой
попик не ожидал великого князя, да еще одного, убежал в алтарь и долго там
не мог напялить на себя пристойные ризы, волновался, повторяя молитвы и
готовясь выйти в самом лучшем виде пред очи самого князя. Дмитрий не
заметил ни переполоха в полупустой и плохо освещенной церкви, ни самого
попика, он прошел в пра
...Поділитися у соцмережах
