Жанр: История
Искупление
...вый угол, где в пяти шагах от алтаря темнела
каменная плита, и медленно опустился перед ней на колени. Он молился долго
и сосредоточенно, не видя набежавших богомольцев, среди которых было много
пришельцев из дальних деревень, не слыша пересуда московских нищих.
Он молился над прахом самого близкого из сотоварищей - Дмитрия Минина.
Это он, Митя Минин, полный веселья и легкий сердцем, выступил по велению
великого князя навстречу Ольгерду с малым сторожевым полном. Он был
порублен со всеми вместе, не побежал от реки Троены - защищал Москву...
Дмитрий не мог объяснить, почему он молился сегодня не над прахом
предков своих, а над ним, Дмитрием Мининым... Быть может, потому, что это
самая свежая могила из всех дорогих ему могил, которые выросли на Руси за
три последних года.
8
Колокольный звон к обедне совет боярский будто мимо ушей пропустил -
никто не поднялся с лавок, лишь один митрополит, чин свой блюдя, ушел в
церковь Успенья. Он с утра был возбужден: слухи прошли, что идет сквозь
леса игумен Радонежской обители - Сергий. Ждал его митрополит, не по чину
волновался: удостоит ли ныне отец Сергий зайти в кремлевские храмы...
А сиденье продолжалось. Вот и обеду время приспело, и чашник Поленин
легкой тенью заплывал в палату, кланялся великому князю и доводил с укором,
что еда истомилась на малом огне. Ему и в другой раз сказано было:
помедлить надобно - не до щей ныне...
- Сарыхожа письма ханского не кажет? Не кажет! А по сему ответствуйте
мне: что задумано там у их? - кипел Иван Минин, такой же горячий и прямой,
как его покойный младший брат. Его поддерживал Монастырев, сегодня и ему
было не до смеха:
- Потому и не кажет, что велико зло держит хан с послом своим, а того
больше - с Мамаем супротив нашего князя и земли русской!
- Вот и хрен-то! - причмокнул щуплый, сутулый Федор Кошка, которому не
раз попадало за "гневны речи" от митрополита.
- Замышлено, замышлено! - поддакнул Лев Морозов.
- Пытать огнем посла! - выкрикнул Кочевин-Оле-шинский, потом поцапал
бороду и голову двумя руками - волосы в сторону, бороду - в другую. Чудная
привычка...
На это предложение поднялась вся палата в едином супротивном гуле:
- Не повелось так-то на Руси!
- Преобидим Орду!
- А оне нашего брата-христианина? А? - Уймитесь!
- На огне изречет истину!
- То набегом великим пахнет!
- Вот и хрен-то!
- Уймитеся!
Это унимал не великий князь, унимал Серпуховской. Все ждали, что
скажет он. Ведь если погибнет в Орде великий князь, ему, Владимиру
Андреевичу, заступать на престол. Тут как ни крути, а выгода ему была, и
все это понимали, ждали слова Серпуховского. Занятно было еще и оттого, что
он вот уж который час молчал, будто из кустов наблюдал за всем, что
творится в ответной палате, будто выжидал чего, нервно подергивая свои
прямые и белесые, как у кота, усы. Утих шум в палате, а он, успокоив бояр,
опять присмирел и как сидел, прямой, высоченный, как истекал потом в жаре
несусветной, не шевелясь и не стеная, так и остался сидеть, пока сам
великий князь не подвигнул его на слово прилюдное:
- Премноги речи льют ныне бояре наши, а почто ты умолчал о помыслах
своих, брате?
Только тут встрепенулся Серпуховской, оглядел всех до единого, потом
отыскал взглядом Боброка и долго, молча, как-то рассеянно смотрел в его
глаза, будто зацепившись за тяжелый, истинно колдовской взгляд этого
бывалого воеводы. Оторвавшись наконец от этого взгляда или от дум своих,
Серпуховской вскинул голову и тут же низко опустил ее, скрывая печальную
улыбку.
- Видит бог, княже, и вы, бояре наши, не ведаю стези иной для великого
князя, для тебя, Дмитрий Иванович, как оставаться на Москве, в неприступных
для ворога стенах Кремля! Таково слово мое...
По-за дальним оконцем палаты пролетала пчела, и всем слышна была божья
мошка - так тихо стало во палате ответной. Был еще слабый шорох - то гладил
колени Дмитрий Боброк. Серпуховской сам, видать, не ожидал, что от слов его
так притихнет совет, и заговорил дальше окрепшим голосом, без улыбки:
- Стены неприступны. Отсиделись от Ольгерда, отсидимся и от Орды. Ныне
Русь не та, что прежде, и сила...
- Увы, брате, вся Русь нам неподвластна! - перебил его Дмитрий, не
подымая глаз от пола. Он будто скрывал в лице что-то важное, нужное только
ему.
- Я про Москву говорю, княже. Она не одинока ныне! И брань случись,
един ли стяг московский воспле-щется над русским воинством? Сколь много
городов... - Тут Серпуховской приостановился, как бы устыдясь словесного
разгона своего, но остановка далась ему трудно, и он выпалил то, что томило
его все эти часы:
- Не езди, Митя, в Орду! - И чинно добавил, покраснев нежданно: - Не
езди, княже, молим тя!
- Не езди!
- Молим тя!
- Мы обороним тя, княже! - обвалилось со всех сторон, но тотчас все и
умолкло: Дмитрий нахмурился, тряхнул было темной скобкой своей, но Боброк
пророкотал низким голосом:
- Подумай, княже! Совет не впусте речет: не езди... В голосе Боброка
послышалось Дмитрию как бы ожидание ответа на вопрос, еще никем не решенный
- ни советом, ни Боброком, так и не сказавшим свое слово. Даже больше,
Дмитрию слышалось в голосе Бобро-ка-Волынского желание знать, каков ныне
его бывший ученик - юный князь, коего он, Боброк, учил вместе с Дмитрием
Мининым скакать на коне, держать меч, ведать повадки разных врагов - татар,
литвы, немцев... Дмитрий узнал это по голосу, по взгляду, которым окатил
Боброк великого князя. Показалось теперь, что иные из бояр - ближний
воевода Тимофей-окольничий, еще вон сидит, дергает пораненной шеей Федор
Свиб-лов, словно не согласен с криками, что тут гремели, - также ждут
чего-то еще, что встанет за ответом князя.
Дмитрий молчал.
Сколько раз в этой самой палате и в той, старой, что сгорела несколько
лет назад, но казалась ему уютнее оттого, что в ней бояре меньше спрашивали
юного князя, а только притворно кланялись ему и сами решали все важные и
трудные дела - поземельные, судные, ордынские, военные, - сколько раз
хотелось ему решительно пойти наперекор всем, по-мальчишески, бездумно, но
какой-то, природный, что ли, здравый смысл всегда останавливал его. А что
же сейчас? Неужели сейчас он поддастся порыву и станет противоречить всем?
Или это - снова добронравие его? Нет, в этой новой палате - помнят, у кого
память жива! - он не раз осаживал крикунов и выводил их помыслы на свою
тропу. Пусть сначала это было робко, но потом смелей и смелей обнажал нрав
перед советом бояр и ближних людей. Скоро насытил гордыню свою,
внимательней стал смотреть на советников, различая их по уму, по характеру,
и уже, как казалось, знал, что от кого ждать...
Вот Тимофей, ближний человек, отменный воевода, мало чем уступит
самому Боброку, а в глаза не лезет - вот, мол, я! - не перебивает других и
не сует свои-думы! вперед Князевых. А вот Пронские, Даниил и старший,
Владимир, эти любят поговорить, ну да кто без греха? Разве что Юрей
Кочевин-Олешинский так про себя думает, а сам, глядишь, как Рязань брали у
Олега Рязанского, он тут как тут: Владимир Пронский на кормление и на
власть там поставлен, а боярин Юрья возы оттуда направлял в вотчину свою.
До серебра да злата больно дотошна душа его. Ох, Юрья, Юрья... За тиуном
Свиб-ловьш тоже нужен глаз да глаз. Нет, княжего он не возьмет, он иной
поковки человек. Зато на сборах податей, слухи доходят, обмеряет и
обвешивает черный люд! Ему - доход, а княжеству - урон ото зла, что ложится
в душу людей медленно и плотно, как ил в реке Москве, люди видят, что
разницу Свиблов Никита себе волочет. Брат его, Федор, тот уже отяжелел в
походах, особенно в последнем - против земли мордовской: всю ее разорил за
опустошение Нижнего Новгорода, а сколько при этом возов добра увез на двор
свой - того и сам не помнит, военная добыча свята. У татар учился, поди...
А ныне на пирах загрызутся - чисто собаки! Доносят друг на друга -
татарская зараза въелась! Половина другого веку на исходе, как Русь
привыкла к междоусобию, наговорам, резне... Но есть крепкие кочки на
болоте! Вот Бренок, солнышко красное! Ничего-то ему не надобно, только бы
ездить с князем на охоту, поозорничать немного, и хоть теперь он
приосанился - чин мечника велит губу поджимать, глаза все такие же, чистые,
прямые, как у отрока. Рядом с ним сидит сын тысяцкого Василия Вельяминова,
Ванька, - обычай завел, приглашать пятнадцатилетнего на советы! - ему бы
галок гонять по уму-то, а мнит о себе! Тысяцким стать желает, смерти
батькиной, поди, не дождется. Вон глаза-то шмыгают, кабы не носа пластина
тонкая - расшиблись бы глаза его друг о дружку. Вот и тут глазами
выблес-нул на Бренка, будто вор-придорожник. Что из него выйдет? Остуда на
Ваньку Вельяминова перекинулась и на отца: расселся вольно, руку на
подоконницу вывалил, на ветерок...
Чашник истомился. Жалеючи князя и ближних его, внес кувшины с ледяным
квасом, рукой показывал на них и уходил, но никто не осмеливался подняться
и пить, пока великий князь пребывал в раздумье.
Дмитрий сидел в полузабытьи, покусывая нижнюю губу, захватывая ее все
больше и больше зубами, пока они бело не обнажились, будто в улыбке. И
странна была многим эта улыбка при задумчивом взоре, в оконце уставленном,
где воссиял на жаре и солнце золоченый купол Успенской церкви. Там лежит
его дед, (но отец, а где суждено лежать ему, Дмитрию? Не в Орде ли?
Молчал совет боярский. Не решались подтолкнуть великого князя ни
ближние бояре и воеводы, ни первостепенные старики, больше всех
истомившиеся, ни даже Боброк с Серпуховским не осмеливались нарушить
тишину. Дмитрий слышал эту тишину вполуха и рад был, что не шикают, не
сморкаются, не ерзают в нетерпении, - и на том спасибо...
- Чего так прискорбны? - вдруг весело спросил он, сам не ожидая, что
так легко выйдет из тенет нелегких мыслей. - Молчите... Али князя жалости
предали?
Загудела вновь палата, согласно закивали, замахали подолами легких
кафтанов, заутирались ими всласть. Чашник Поленин на радостях вбежал,
думая, что настал конец необычно длинному, тяжелому сиденью.
- Ну, а землю московскую и всю иную Русь вам не жалко? - вдруг жестко
спросил Дмитрий. - Молчите? А не пора ли порассудить так: открестись я от
Орды - и быть внове нашествию ордынскому! Полягут дружины, сгинут города,
села, погосты, грудной дрянью вос-плачет полон, и матери не оросить слезою
сына, мужа, брата... Всех нас рассеет Орда, и так будет во веки веков...
покуда мы каждый во свои колодцы глядимся, мним, что - в зерцало, а
глядимся во гроб.
Ответную как холодной водой окатило - окостенела. Друг на друга не
глядят. С князем взглядом встретиться страшатся. А тот, будто на коня сел,
взъярился на весь совет и пошел колоть то одного, то другого, как копьем с
размаху, да не подтоком колол - рожном:
- Паленым запахло на Руси, а у вас уж серебро в землю легло, камнем
придавлено со молитвою. Уж кони, поди, у многих под седлами выстоялись,
бежать на Двину, в Новгород, что богат да белокамен, во Псков своенравный,
в Стару Ладогу - велика земля русская, примет. Только и ее пределам конец
есть! - Дмитрий снова выждал минуту. Никто - ни звука. - А когда побежите,
бояре, меня не забудьте взять с собою. Что глядите? Не рассмехаться мне
ныне день выпал, а очей от истины не отводить... Внимай и ты, брате
любезный мой: силушки у нас супротив Орды не сметалося во единый стог. И
будет так, покуда Тверь волком кидается на Москву, Рязань камень держит за
пазухой. Новый город казной кичится да любовь свою меняет - то к Москве
главу преклонит, то к Твери, как купец-персиянин в нечистом гареме своем.
Хорош и Псков! Он думает, долго проживет на ватагах своих похмельных! А
иные города? Где они? С кем они? Очи катают за Днепр и за Волгу, а нас,
единоверцев своих, не приметят: слепы. Котята слепы первую неделю, а мы -
полтораста лет, да не молоко лакаем, а кровь, и не чуем по дикости своей,
что кровь та - единородна! Не простится нам та кровь, отольется на этом
свете в детях, на том страданиями души нашей...
Как ни старался Дмитрий выстоять перед боярством, не сорваться
голосом, не выбрызнуть слезой, но не сумел до конца: пересохло горло, завяз
язык, прилип к нёбу. Поднялся со стольца, подошел к подоконнице, налил
квасу, отстранив чашника, и выпил всю кружку единым махом. Швырнул кружку.
- Орда ярлыком нас манит, пряником заморским. Меня, грешного, Михаила
Тверского, Ольга Рязанского. А давно ли подкидывал ярлык, будто
падаль-приваду, нижегородскому князю, тестю моему разлюбезному? То-то
радости было! То-то вожделенного ярлыка возжаждал, готовый за него всей
землей русской к Орде отложиться! Не с того ли люди черные московские над
нами, над князьями, посмехаются, а отроки сущи, вторя им, мяса кусок кидают
псам, будто тот ярлык... Любо им и горько нам, понеже достойны мы глумления
их, когда те отроки в веселии пребывают, во собак нас об-ратя. Поделом!
Поделом нам, нынешним, и тем, кто до-прежь княжил... Святитель наш,
митрополит Алексей, истинно речет по всем церквам и монастырям, пред миром
и на советах наших боярских: за грехи, мол, людей та пагуба нашла на Русь
святую. И внемлем мы тем словам митрополита, и молимся молча, не смея бога
гневить, но кому из нас не ведома еще изначальная вина нынешней горькой
поры? Уж не всех ли нас обуяло недоумие? Молчите? То-то! Ведомы нам те люди
и те грехи их, что ввергли землю в сию геенну огненную. То князья
высокомерные, что пред Калкою-рекою прияли на душу свою великий грех:
междоусобицею презренной выказали безродье земле своей! Вот он, грех - грех
властолюбия, братопредания, небрежения землей своей, и гнездится он в душах
наших со времен Батыевых и доднесь... Кто укажет нам путь искупления того
греха, путь избавления? Где он, тот путь? Откупиться? Русь отдала горы
злата и серебра! Отдала детей и жен! Слезами ее полнятся реки и солонеют
моря, а черная ночь все простирает крыла свои. И мнится мне, бояре, что
иная плата суждена нам во искупление - плата кровию великой на поле
брани... И да простится мне дума сия, а кто покажет мне иной путь?
И на это палата не могла ответить великому князю.
Дмитрий нервно шагнул от стольца к окошку, наступил на брошенную
кружку-корец - береста расплющилась под его сапогом. Запахло березовым
корьем. Бояре сидели окаменело, дивясь Князеву преображению: доселе в
тихости проговаривались советы, а ныне...
- О моей голове восплакалась сердобольная боярская дружина моя.
Восплакалась, по слухам, и Москва - то преслезно и ласково сердцу моему,
токмо о моей ли голове слезы лить? Ныне надобно о земле русской скорбеть, а
моя голова - легкая дань хану. Ныне всенощно помыслы мои были не о смерти,
а о том, како в Орде великому князю Московскому в вере и чести соблюстися
да силу их черную на Русь не допустить... - все тише и тише выговаривал
Дмитрий, опуская голову, будто покоряясь судьбе; но вдруг вскинул
подбородок, тряхнул темной скобкой волос и громко возгласил: - Еду в Орду!
Дмитрий сам объявил время отъезда - июня пятнадцатого дня.
Оставшиеся недели он старался быть бодрым и даже было едва не поддался
на уговоры Бренка и не отправился на охоту - на рыбные и птичьи ловы по
берегам реки Рузы. Но дни его оказались заполненными настолько, что некогда
было отвести душу, да и до забав ли? С утра до ночи давал распоряжения, сам
испрашивал советов, проверяя погреба, меховые амбары, житницы. Выезжал в
ближние отчинные деревни, рассылал людей своих и купцов в немецкие земли
для покупки железа доброго и оружия, узнавал, сколько и куда отогнано стад,
распоряжался, сколько на княжьи гривны купить коней на ногайских торгах,
где и на каких землях пересевать рожь, сам смотрел, где и какие строились
амбары и погребницы, - вся эта важная суета оставалась все же только
суетой, которую способны были выполнить тиун с подтиунными, ключники с
под-ключниками, ближние бояре... Но это нужно было Дмитрию, дабы занять
себя, не оставаться один на один с тяжестью ордынских раздумий.
В княжем терему не стало ему уюта: трудно выносить просительные
взгляды жены. Евдокия не молила его больше, плакать он ей тоже запретил, но
все ее милое сердцу, родное существо как бы кричало сразу тремя голосами -
собственным ее голосом, младенца Даниила и того, третьего, еще не
заявившего о себе громогласно, но которого носила она уже скоро полсрока. В
последнюю неделю он ладил было отъехать в Радонежскую обитель к отцу
Сергию, давно туда сбирался, но все те же дела, коим не было видно конца,
удержали его в Москве. А за стенами Кремля, его белокаменного кремника,
происходили какие-то события, о которых ему нашептывали бояре, особенно
чашник по вечерам. Прелюбопытное дело: чашник почти безвылазно торчал в
терему, но обладал редкой способностью слышать обо всем и знать все с чужих
слов. Слухи текли к нему, как ручьи в болото, Дмитрий, испытывая к этой его
способности смешанное чувство брезгливости и любопытства, часто выслушивал
его и почти всякий раз убеждался, что сведения чашника верны. Вчера вечером
чашник Поленин говорил, что-де народ, черные люди московские, плачет и
молится по церквам за своего князя. Нашептывал, что-де, по слухам,
сбирается на Москву Сергий Радонежский, дабы воспрепятствовать отъезду
Дмитрия в Орду. Доводил с опаской, что черный люд сбирается после церковных
служб в толпы и кричит, норовя подбить весь податной люд, дабы накрепко
затворить городские ворота, заложить дороги и не выпустить, как бывало
встарь, князя из города на его и людскую погибель... Чего только не
наговорит чашник Климентий!
А по ночам Дмитрий слушал отдаленные голоса - то ли вправду, то ли
чудилось, - но сухие, душные ночи и верно наполнены были неким дальним
гулом - может, ревом скота от бескормицы, а может, стоном и криком народных
толп. Он вслушивался, и ему представлялся почему-то Новгород с его вольным
вечем, где народ вершит дела, бушуя, сметая бояр, тысяцких, старост, ставя
порою на должности своих, простолюдинов. Не раз нарушал его покой Новгород,
пробуждая любопытство, принуждая размышлять о непостижимых явлениях
новгородской жизни. Так, князь никак не мог понять, почему вольный город
оказывается крепче невольного. Почему вольный город Новгород богаче
невольного, той же Твери, даже, может, самой Москвы? Если княжья власть от
бога, то почему бог дает столько силы городу, где нет той власти?
Дмитрий вслушивался, хотел убедить себя в том, что дальний гул - это
всего лишь стук крови в ушах от бессонницы, хотел и не мог. Город за
стенами Кремля пугал его по ночам неуемной и неуловимой силой, но и радовал
вместе той тяжкой мощью людской, тем единством, которое не раз видел он на
сечах и в лютых бранях. Как, как же унять эту силу? Как сделать ее
послушной воле одного? Сколько он ведал по житиям своих и не своих предков,
никому из князей не удавалось этого достичь, и только те, что слыли в
народе смердолюбами, легче правили свое многотрудное дело княжеского
столоначалия. Легче было им в битвах. Ему ежедень вспоминалось то утро в
Москве, когда он бродил по улицам, вглядываясь и вслушиваясь в
пробуждающуюся жизнь стольного града. Светло думалось и о пустыннике
Сергии, игумене Радонежской обители. Презрев боярство с его властью и
златом, уединился он в лесах Подмосковья и многие годы прожил в единении с
природой, в раздумьях о жизни людской и ее прегрешениях, в раздумьях о
земле своей. Не раз проходил он в своей скудной одежде по городам и весям
Руси. Там, где вспыхивал всепожирающий пламень княжеских междоусобий, где
назревала угроза новых нашествий, - там раздавался его голос, исполненный
силы и мудрости. "Одеянием скуден, но разумом обилен", - повторял Дмитрий.
В стольной палате ждал великий князь брата своего Владимира
Серпуховского. За ним было послано.
С раннего утра Дмитрий обошел погреба, житницы, амбары с мягкой
рухлядью, где раскапывал, осматривал и вновь укладывал собольи меха.
Осмотрел связки выделанных рысьих, лисьих, волчьих, куньих, беличьих шкур и
остался доволен: нигде не выпорхнула моль. Всюду пахло травами, от коих
гибнет это сатанинское исчадие. После осмотра амбаров со всем их богатством
Дмитрий повелел удалиться главному ключнику с под-ключниками и двумя
путными боярами, коих главный тиун всегда брал в обход, но теперь они были
не нужны. С великим князем остались лишь тиун Свиблов и чашник Поленин. Оба
преданно смотрели на великого князя в ожидании приказа.
И Дмитрий кивнул, Свиблов и Поленин - один немного впереди, второй
чуть поотстав - направились вокруг княжего терема, за постельное крыльцо,
на глухой двор, где у подклети стояла неусыпная, денно-нощная стража.
Немногие кмети удостаивались стоять здесь, строго поверял их Григорий
Капустин, зато перед пасхой бил он челом великому князю о дарении верных
кметей портищем сукна еже-годь и кружкой бражного меду после каждой стражи
у потаенной двери.
Небольшая дубовая дверь, вроде двери обычного овощного погреба, была
заперта небольшим замком. Свиблов приблизился, вывернул замок скважиной
вверх и отомкнул его ключом. В растворе показалась вторая дверь, окованная
железом. Две широкие медные плахи были сомкнуты с толстыми пробоями двумя
большими, в решето величиной, замками. Дужки замков - толще вожжевой
веревки. Тиун распоясался, выпростал с кушака ключ, в локоть длиной, и
отомкнул верхний замок. Подошел Поленин, достал ключ со своего пояса и
отомкнул второй замок. Дверь отворилась во мрак, в желанную прохладу.
- Надобно огонь взгнести! - прошептал чашник. Тиун извлек из кармана
трут и кресало с кремнем.
Высек искру. Раздул.
- Свечу! - бросил чашнику.
В свете свечи показалась другая дверь. Дмитрий оглянулся - тиун с
чашником кинулись притворять наружную.
- Посматривай там! - прикрикнул Свиблов на кметей, окостеневших
наруже.
По трем каменным ступеням Дмитрий спустился к двери без замков
висячих, но с внутренней засовой. Достал ключ с пояса и сам отворил эту
последнюю дверь, тоже тяжелую, тех же железных статей.
- Засвети еще свечей! - приказал он Свиблову. Голос омерзительно
дрогнул, будто те богатства, что покоились в сундуках, выступивших из
полумрака, в мелких сундуках-оковцах, в дубовых, окованных железом бочках,
- будто сами они имели власть, еще более сильную, чем власть князя. Дмитрий
сердито прокашлялся, окреп голосом и повелел:
- Открывайте все подряд!
Сундуки и мелкие оковцы, бочки и бочонки были открыты, и перед взором
князя предстали россыпи серебра, нагромождения дорогих чаш с каменьями,
позолотой. Тиун и чашник тянулись друг за другом, кланялись каждому
сундуку, каждой бочке, трогали сокровища дрожащими руками, оглядывались с
опаской на князя.
Дмитрий стоял недвижно - видел и не видел, воззрясь куда-то поверх
тяжелых открытых крышек, взявшихся зеленью по медной обивке. То были
богатства отцов, дедов, прадедов. Это было то, что удалось сохранить в огне
бесчисленных пожаров, междоусобиц, набегов, то, что изымалось из-под пепла,
будучи зарыто в земле, сокрыто в тайниках, и вновь служило княжеству, его
будущему. Дмитрий доходил пусть не умом, но сердцем еще до одной истины,
быть может самой высокой и трудной: он разумел, что все это - пот и кровь
тысячи тысяч черных, податных, численных людей, холопов-закупов, обельных
холопов или, проще, - рабов, ныне живущих и уже давно ушедших.
- Дядька Климентий! - позвал Дмитрий чашника. - Взгляни, сколько
серебра в том оковце?
Чашник, а за ним и Свиблов наклонились над раскрытым небольшим
сундучком, отыскали сверху желтый квадрат хартии и прочли чернильную
запись: "Един берковец сребра".
"Десять пудов, а и сундучишко-то невелик..." - подумалось Дмитрию. Он
велел подсчитать все серебро, кроме чаш, блюд, цепей серебряных и прочего.
Тиун с чашником скоро справились с задачей.
- Закройте все и повяжите ключи на едину цепь!
Когда и эту службу исполнили старые слуги, он велел выйти обоим.
Оставшись один, он оглядел погреб, выложенный тесаным камнем. Отыскал
взором розоватые бока гранита и приблизился к заветной, десной от входа
стене. Гранит лежал не кряжем, а тонкими пластинами, они легко вынулись -
все пять, и открылась еще одна тяжелая, тоже окованная, небольшая дверь.
Дмитрий достал толстый позолоченный ключ и отворил ее. Вернувшись за
свечой, он втиснул себя в узкий лаз и оказался в малом душном погребке,
чисто выложенном камнем. Здесь все было в том же порядке, как и три года
назад, когда водила его сюда мать: на широких дубовых лавках стояли ладные
сундучки-оков-цы, наполненные дорогими старинными украшениями и монетами.
Он открыл лишь один, крайний, и увидел золотую россыпь древних киевских
монет, каких ни на Руси, ни в ближних, ни в да
...Поділитися у соцмережах
