Жанр: История
Искупление
...днем сомнении спросил Лагута.
- За службу грядущую...
- Что за служба?
- Покуда мне то не ведомо... - утаил Елизар " свернул разговор: - До
осени послужу, а коль приглянусь - еще послужу, благо осеребрил и ухлебить
готов.
- Ну, коль сам великий князь... - Лагута дотронулся до серебра и
нахмурился: - Много даешь мне.
- Все бери, мне ничего не надобно... - Он тяжело вздохнул и высказал:
- Едина у меня забота и докука - Халима...
- А чего - Халима? - вскинулся Лагута. - Пущай живет, разве ей тут
худо? В работе не переломится. Анна ее не обидит... Чего Халима?
...На рассвете Елизара вытребовал конный. Тот вышел и увидал ладного
скакуна, что был пристегнут к седлу всадника длинным поводом. Ладный
буланый скакун. В седле был гридник Капустина.
- Не ревите! - не строго прикрикнул Елизар на женщин. - Отрочат
побудите, а слезы для загороды поберегите, тамо ныне воды мало... Ну,
давайте прощаться, что ли!
Халиме он до утра втолковывал, что он на князевой службе, что надо ему
уехать на месяц-два. Он держался молодцом. Легко и бодро сел на коня,
приосанился, высокий и статный, качнул на прощание рыжей головой,
перекрестился и стегнул скакуна. Только тогда, когда издали послышались
снова рыдания, он подумал о своей судьбе: "Эх, пропало бабино трепало!"
У Чешковых ворот Кремля его поджидали двое кме-тей из вчерашних
гридников Капустина - Тютчев и Квашня. Они провожали Елизара до границы
Руси и ордынских пределов.
До восхода успели выехать за подмосковные перелески. Миновали Симонов
и Рождественский монастыри. На душе у Елизара становилось все тяжелей и
тяжелей. Сначала он не мог разобраться, откуда это тяжелое чувство, но вот
прочие сомнения отошли, отпали и осталась одна тревога: Некомат не простит
ему.
12
Выезжали рано поутру. Еще затемно были выведены кони, и к рассвету,
когда Дмитрий вышел на рундук, уже одетый, уже оплаканный Евдокией, он
увидел сверху выжженный солнцем, вытоптанный лошадьми и людьми двор, а
посредине его, чуть в стороне от конницы кметей и ближних бояр, ехавших с
ним в Орду, как раз напротив трапезной половины - своего буланого коня под
черным в серебре седлом, матовый блеск серебряного стремени и бармы на
очелье конской головы, тоже отделанные серебряным звездопадом, - увидел все
и понял, что с этой минуты даже он, великий князь, ничего не может изменить
в предстоящей судьбе своей и своих людей. На миг пустое седло, которое в
тот момент старательно поправлял подуздный Семен Патрикеев, показалось ему
опустевшим навсегда, будто он, Дмитрий, смотрит на него из будущего в
сегодняшний день, в котором он живет и уже не живет, погибнув где-то в Орде
и принадлежа вечности. Вообразив, что так и будет когда-нибудь, даже очень
скоро, он ощутил неприятный холодный ком, шевельнувшийся где-то в груди,
почувствовал, как деревенеют ноги. Он перемог слабость и стал спускаться
вниз, считая зачем-то ступени. Следом за ним, да так близко за спиной,
будто подгоняя и выталкивая, спускались князь Владимир Серпуховской и
Дмитрий Боброк, ночевавшие в княжем терему.
Внизу, у первой ступени, сняв при появлении шлем, стоял в походном
облачении боярин Дмитрий Монасты-рев, опытный ратник, правая рука Боброка и
большой весельчак. Вчера, когда Дмитрий объявил ему нежданно, что берет его
с собой в Орду, тот побледнел и низко поклонился. Казалось, бледность не
сошла и до сей поры с его круглого, белого, будто девичьего, лица, будто не
ему, здоровяку, принадлежащего, а кому-то другому, хрупкому, не воину.
Рядом с ним, чуть отступя, как бы оставляя дорогу великому князю, стоял
"неразлейвода" Монастырева - Назар Кусаков. Этот сам напросился, увязался
за дружком. Издавна, с малых лет, ходят один за другим бык да теля -
Монастырев да Кусаков, коего обделил бог телом и силой, но не обделил
ловкостью. Раз с боярином Кошкой боролись на святках - ни дать ни взять два
ужа невеликих! - но Кошка хитрей, ловчей и руганью, коль нет близко
митрополита, зашибет... На Кусакове новехонький калантарь, насвет-ленный
войлоком, блестел ослепительно даже в предрассветный час. У больших ворот
проминал своего каурого князь Андрей Ростовский. В этом поклонном походе он
был при Дмитрии первым по званью среди всех ехавших в Орду бояр. Завидев
великого князя, князь Андрей остановил коня, бросил поводья своему
подузд-ному дворянину, спрыгнул гга землю и подошел.
- Доброго вам здоровья, братья мои! - поздоровался Дмитрий как можно
бодрей.
В ответ все молча поклонились.
Дмитрий чуть отстранил Бренка, подававшего ему меч, сам приблизился к
князю Андрею, и некоторое время они смотрели в глаза друг другу. Ночью
Дмитрия снова мучили сомнения: спроста ли князь Андрей так охотно и смело
едет в Орду? Уж не вознамерился ли заполучить ярлык на великое княжение,
коли погибнет там он, Дмитрий? Кому только не мутили ум тот ярлык и власть
вместе с ним? Но сейчас, посмотрев в глаза слуге своему, он снова убедился,
что больше не следует сомневаться в этом человеке.
- Ладно ли покручен в дорогу? - спросил негромко Дмитрий, спросил
ласкоро, как бы прося прощения за недобрые мысли, обуревавшие его несколько
лет подряд и даже в эту ночь.
- Спаси тя бог, княже, за заботу. Коли велишь, то не возьму и слуг
своих, но сам тебе слуга буду верный.
- Любезны мне слова твои, княже Андрей. Да будут слуги мои - и твои
слуги.
Только после этих слов, повеселевший, он повернулся к Бренку, принял
от него меч и препоясался.
У красного крыльца, растянувшись до гридного прируба, стояла молчаливо
боярская толпа, за которой замерла конная сотня Григория Капустина, а за
ней мирно и домовито темнели пасти растворенных конюшенных дверей, источая
упоительно сладкий запах овса, навоза, конского пота, упряжки - знакомые с
детства притерем-ные запахи... Впереди всех бояр стоял тысяцкий Вельяминов,
опять пришел со своим молодым сыном Ванькой. Рано ему бывать на важных
княжих выходах и выездах. Небось в гридню служить не загонишь - ниже чести,
должно, считает, вознамерен, видать, сразу унаследовать отцову степень с
дружиною, со слугами, со землями, с почестями... Все это мигом пронеслось в
голове Дмитрия, пока подводили его буланого под черным . седлом, пока
разворачивали на копье темно-багровое княжеское знамя. Надо было бы сказать
еще одно, может быть, последнее слово боярам, но плач Евдокии, уже совсем
отяжелевшей животом, плач, не только обычаем надсаженный, но горестию
самой, вырвался наружу через растворенные оконца, звонко раздавался среди
утренней тишины в тереме, таком гулком, будто он опустел отныне и навсегда.
- Великой княже! Святитель ждет тебя у колокольни Лествичника! -
прокричал привратный страж.
И будто тяжесть снял с души.
Дмитрий решился. Ловко кинул себя в седло, чуть привалясь к гриве
коня, и поднял руку. Тотчас послышалась команда Капустина, растворились
настежь большие ворота, и сотня потянулась со двора. За ней поскрипели
телеги с дарами для хана и его прожорливой своры, с едой для дружинников,
дабы есть в Орде свое, не поганое и избыть возможной потравы, обычной в
смутные времена...
В последний день Дмитрий раздумал брать с собою дань хану. Почему так
решил, он никому не сказал, но почти всем было ясно: коли убьют князя -
пропадет дань за так, а останется это богатство на Москве - лишняя сила
супротив Орды.
Митрополит Алексей не осмелился на старости лет сесть в седло, его
везли в легком оковренном возке рядом с великим князем и впереди сотни.
Дмитрий указал Андрею Ростовскому ехать справа от себя, а тысяцкому
досталось место лишь с левой руки. Впереди всех расчищал дорогу Капустин с
молодыми воями, но это была не озорная двойка - Тютчев с Квашней - другие,
а те выехали за Коломну, провожая Елизара. Капустин был виден сейчас всем.
Длинные, как у немца, каштановые волосы сотника надежно скрывали отсеченное
ухо и синее пятно на той же, правой, щеке - след сабли. Он был спокоен, но
зорок, успевал следить и за дорогой впереди и за сотней позади князя.
За Фроловскими воротами, сразу, как переехали мост через ров, свернули
направо, к Живому мосту. Пришлось воинству растянуться еще больше: через
легкий, на тонких сваях мост пошли лишь по двое, да и то с осторожностью
великой - мост качался, скрипел, толкал волну по уснувшей водной глади.
Кричали на колокольнях вспугнутые галки, всколыхнулся спозаранку и стольный
град. И хоть Москву не удивишь сотней воев да двумя десятками телег, видала
она и князей с митрополитами, но такого выезда, когда великий князь
отправляется на риск во имя спокойствия города и земли своей, такого часу
Москва не могла проспать. Отовсюду нашли ко Кремлю, на берега реки
сердобольные, любопытные, озадаченные, встревоженные люди. Густые людские
множества темнели на противоположном берегу реки, даже на Великом лугу
попадались толпы слобожан, богомольцев от Иоаннова монастыря, что стоял у
болота, близ села Кадашева, а по мере того как подымался над Замоскворечьем
день, все больше и больше народа выходило на разлет двух дорог - Рязанской
и Ордынской - самой горькой дороги Руси. Набегали из села Хвостова, из
Голутвенной слободы и провожали до самого Даниловского монастыря. Молча,
угрюмо смотрели вслед князю мужики, все еше не веря, что едет в Орду
великий князь. Женщины ревели и крестили пропыленную дорогу. Вездесущие
отроки, босые и в шапках, бежали до изнеможенья, - кто дальше! - пока не
насмотрелись на князя, на митрополита, на сотню Капустина, пока хватило
сил.
За Даниловым монастырем, у Перевесья, как издавна прозывалось место в
излуке Москвы-реки, конников Дмитрия догнала наконец сотня Сарыхожи.
Дмитрий не велел останавливаться, и две сотни - татар и русских - долго
ехали бок о бок. Сарыхожа был весел, скалил зубы, но вся повадка его и его
сотни - гиканье, перекличка, припавшие к гривам тела, тоскующие по
настоящей скачке, - все выдавало азарт охотников, гнавших добычу по нужному
пути, поближе к дому...
- Не по нраву мне они, - промолвил Дмитрий князю Андрею. Тот лишь
вздохнул в ответ. Дмитрий поравнял коня с возком митрополита, посмотрел на
того вопросительно - не скажет ли чего святитель московский, но и у того не
нашлось нужных слов успокоения. Он лишь крестил юного князя, призывая к
смиренью.
До самой Оки, до перевоза за Серпуховом, провожал митрополит великого
князя. А над рекою уже ожидал со своим причтом коломенский иерей
Михаил-Ми-тяй. В праздничных одеждах, торжественный и красивый, он
приблизился к возку митрополита и лишь под самой рукой святителя чуть
склонился, согнув прямую, богатырскую спину, и то не надолго, пока принимал
благословение. Потом сам. по праву духовного отца великого князя,
благословил Дмитрия и, что не понравилось митрополиту, всех дружинников, но
в первую очередь князя Андрея Ростовского, тысяцкого Вельяминова, Бренка,
Монастырева, Кусакова - этих каждого отдельно. Когда Капустин распорядился
сотней, остановившейся для короткого отдыха, он подъехал к властителям,
Митяй благословил и его.
Митрополит Алексей отслужил на берегу молебен, простился со всеми с
целованием и благословил воинство и великого князя в опасный путь.
Во р,ремя молебна татарская сотня, стоявшая в стороне, вдруг сорвалась
в сторону перевоза и оказалась на том берегу. Через несколько минут она и
вовсе исчезла из виду, исчезла так быстро, будто гнало ее какое неотложное
дело. Дмитрий спросил митрополита, что бы мог означать такой скорый уход
татар, но тот лишь ответил со вздохом, прикрыв в усталости глаза:
- Темны их помыслы, но свято дело твое!
Дмитрий помог митрополиту сесть в оковренный возок, расцеловался с ним
троекратно, и возок покатил обратно, к Москве, где ждали многие неотложные
дела, среди них и обручение Владимира Серпуховского с доверью Ольгерда,
Еленой.
- А стар святитель-то наш, ой стар! - скорбным голосом вымолвил Митяй,
но глаза его, горящие молодым огнем, улыбка на вишневых полных устах, коей
никак было не спрятаться в кудрявой темно-русой бороде, сильно
противоречили скорби в голосе.
Дмитрий глянул на него и ответил угрюмо:
- Воистину стар есть, понеже не отрок, но святитель. Отцов наших
крестил.
Вослед возку митрополита и его причта ускакал и Вельяминов со своими
слугами. Стали сбираться в дорогу и вой капустинской сотни, осиротевшие,
приумолкнувшие пред лицом бескрайней выжженной степи, что ждала их где-то
близко, за перелесками, куда стремительно умчались конники Сарыхожи.
- Не устроили бы западню, поганые, - поделился опаской Дмитрий.
- У меня тоже смуро на душе, - чистосердечно признался князь Андрей.
Дмитрий думал: ежели татары мыслят умертвить его, то проще всего
свершить им это в чистом поле, будто пал великий князь русский от рук
случайных кочевников... Сарыхожа, Сарыхожа... А ведь обещал проводить,
помочь, подготовить прием у хана. Этот подго-то-овит! По-русски говорит, с
виду воин огневой, за посольство свое, ежели он выполнит его, как у них
там, в Сарай Берке, задумано, получит пожалованье великое - звание темника,
а может, и земли,..
Переправившись на другой берег, сотня и обоз княжий двигались
некоторое время по следам ускакавших татар. Куда они поскакали - проведать
была послана передовая сторожа из десятка кметей под началом Мо-настыревым.
Ждали их к ночи, но они вернулись задолго до заката, встретив в поле двух
возвратных конников, сопровождавших Елизара Серебряника, - Тютчева и
Квашню. Эти молодые вой выследили татар - причем Тютчев узнал Сарыхожу - и
без ошибки вызнали их путь: лежал он прямо на новое татарское поселение на
красивом берегу реки Упы - самое близкое из ордынских поселений.
- Младенец сущий уразумеет: во Тай-Тулу поскакали! - решительно сказал
Григорий Капустин великому князю.
Дмитрий не ответил ни слова, молча согласившись с этой догадкой. Он
снял свой шлем, как бы показывая всем, что нет опасности, ослабил латы на
груди и позволил сделать это всем, потому что солнце пекло нещадно до
самого своего захода.
- Ты, Григорий, не помыкай ими, - кивнул он на сотню. - Отныне мы идем
все во единой судьбе, во едином хлебе.
"Тайдула, Тайдула..." - стучало в висках Дмитрия в такт лошадиному
шагу.
И вдруг вспомнился ему долгий зимний вечер во княжем дворце - в том
старом, допожарном, когда жив был еще отец, князь Иван. Вспомнилось, как
пришел тогда в их крестовую палату митрополит Алексей, отмолился, и они с
отцом ушли в ответную. Кажется, тогда и рассказал старик о том, как вызвал
его хан Джанибек лечить жену, красавицу Тайдулу.
У знаменитого Узбек-хана был темник, не уступавший по жестокости
самому Ногаю, зверю из зверей, убивавшему ханов,назначавшему новых и
повелевавшему Ордой. У того темника родилась от русской пленницы красавица
дочь. Сын Узбек-хана Джанибек купил ее в жены. И как ни старались темники,
беги, эмиры, как ни выискивали они ему жен из своей родни - не было
прекрасней и умней ее. Русская кровь дала ей спокойный нрав, русые волосы,
легкую поступь длинных красивых ног, каких не сыскать во всей Орде,
неискоренимую и удивительную для кочевников привычку к чистоте тела. Умом
превосходя многих советников хана, она стала и его первой советчицей в
делах государственных. С ней он чувствовал себя спокойно, и, кто знает, не
Тайдула ли целых семнадцать лет держала татарские орды в степях, не
отпуская на милую Русь. Боялись и ненавидели ее в Золотой Орде...
И вот однажды - помнит Дмитрий переполох в Москве - уезжал митрополит
в Орду. Вот так же провожали его. Народ не спал, выходил на улицы.
Мальчишки висели на деревьях, чернели шапками, будто прибавилось грачиных
гнезд... Это митрополит ехал в Орду лечить Тайдулу. Она ослепла в
одночасье. "Мы слышали, что небо ни в чем не отказывает молитве главного
попа вашего: да испросит же он здравия моей супруге", - написал хан в
Москву. Митрополит догадывался, что Тайдулу замыслили отравить, но она
осталась жива. В ночь перед его отъездом сама возгорелась в церкви свеча -
такова молва шла по Москве, - воском той свечи да водой святой митрополит
вернул зрение Тайдуле. На радостях хан Джанибек одарил митрополита
Московского великими дарами, а красавице Тайдуле сделал тоже подарок - как
сказывали - заложил будто бы в порубежье русской земли и ордынских пределов
город ее имени - Тайдула, что стал зваться на Руси то Ай-Тула, то проще -
Тула... Так ли было оно - неведомо.
"Тайдула, Тайтула, Ай-Тула ты, Тула...." - повторял Дмитрий в такт
шагам своего коня, а сам думал о другом, о том, что верно решили они
объехать Тулу.
Первые путевые сутки прошли спокойно. И вот уже другие сутки истаивали
благополучно. Перед закатом, еще не избавившись от жары, обоз и дружина
искали ночлег - присматривались в пути. Вперед выскакивали те, что были
помоложе, - Тютчев и Квашня. Они высмотрели подходящую луговину, не
выжженную солнцем даже ныне - так низка и притененна была эта низина вдоль
небольшой реки. Решено было расположиться станом на другом ее берегу.
Из деревни доносились петушиные перепевы и голодный рев скотины: травы
недоставало даже в начале лета. Деревня виднелась за кущами старых и в и
тополей, небольшая порубежная деревня, отчаянная хранительница веры под
боком у Орды, на пути торговых да воровских, разноязыких земноводных
прошатаев. Чего только не повидала эта рязанская деревня! Как тут не понять
Олега Рязанского, коему денно и нощно следить приходится сразу за всеми
ветрами, со всех сторон. Он и спит-то небось зайцу подобно: одно ухо и во
сне торчком!
Дмитрий, по-прежнему ехавший впереди- так меньше пыли, пустил коня к
мостку под уклон, зная, что умный конь не разбежится ошалело. Мосток
казался не старым, значит телеги пройдут, только о чем это кричат там
Тютчев с Квашней? Ага! У кривых, суковатых перил мостка стоит косматый
мужик, размахивает топором.
- Стойтя! - ревел он. - Стойтя, говорю вам!
- Ты чего буесловишь, холоп? - спросил Дмитрий, приостанавливая коня.
- Не пушшу!
- Чего так?
- Мостовщину платитя! Сам, поди, ведаешь!
- Пригаси-ко страсти, мужик! - вмешался князь Андрей. - Не ведаешь,
поди, что на самого великого князя Московского задираешься!
- У мяня свой князь есть! Пл.атитя куны!
- Лх ты Рязань кособрюха! - приступил было Тютчев, разворачиваясь в
своем огнесловии. - Да в ту ли ты сторону - зри добре! - пасть свою отверз?
Не по тебе ли нынь лягушки подмостны в нощи тосковали?
За спиной Дмитрия Григорий Капустин, не привыкший много разговаривать,
уже вынимал меч, медленно и страшно.
- Дозволь, княже, я его уполовиню!
- Уймитесь все! - остановил Дмитрий. И уже мужику: - Ты что же так
взволчился?
- Куны платитя за проезд по мосту!
- А еже тябя, - тут Дмитрий произнес слово это по-рязански, - мои вой
и впрямь уполовинят?
- Ня страшуся! - мужик при этом весь затрясся - руками, рванью штанов,
особенно клокастой, как у дикой лошади, гривой волос, бородищей, косо
отхваченной, должно быть, в спешке ножом, даже рубаха у самых колен волнами
качнулась по подолу, а босые ноги вышагнули вперед на целый шаг.
- Нечто могуч ты вельми? - спросил Дмитрий с интересом. В этой беседе
он отдыхал после утомительной тряски в седле и-с любопытством рассматривал
отчаянного рязанского мужика. Могучего в нем ничего не было; сухой, будто
выпаренный на нещадном нынешнем солнышке, по-оратайски сутулый, но ноги,
торчавшие из обтрепанных порток, широкоступные, мосластые, выдавали
широкую, крепкую кость. И радовало Дмитрия, что такие отчаянные люди живут
на огневом рубеже Руси у ордынских пределов.
- Почто - могуч? - спросил мужик. - В батырях не езживал, а воинство
твое не пушшу. Платитя куны!
- А еже за слова твои, нечестивые, я и впрямь напущу на тебя воев
моих? - бросил опять Дмитрий.
- Ня страшуся! - истово проревел мужик. - Мяня лось ногама топтал и
рогама бол!
- И жив? - удивился Дмитрий.
- Божьим провиденьем.
- А со своего князя, Ольга Рязанского, ты тоже куны теребишь?
- Он тожа-ть ня бог!
- И ты его не страшисся?
- Страшуся, токмо днем!
Дмитрий прикусил губу, скрывая улыбку, потом что-то проговорил
Григорию Капустину, откинувшись назад. В тот же миг сотник вырвался на
обочину и зыкнул:
- Кмети-и! На тот берег - водой! Телеги - по мосту!
- Ня пушшу!
- Отпрянь! Куны возьмешь с последней телеги!
- С перьвой - за все! - затрясся мужик, думал, что его решили
обмануть: он видел, как шептался с сотником князь.
- Бренок! - уже открыто улыбнулся Дмитрий, сдаваясь перед упорством
рязанца, - Накажи Монастыре-ву, пусть оковец откроют - дать надобно
рязанцу...
Бренок привез деньги, Рязанец стал считать и не сошел с моста, пока не
сложил серебро в кожаную кали-ту, висевшую рядом с крестом на шее.
- А комони почто не по мосту? - спросил он великого князя, с
сожалением глядя, как конница пошла вброд. ;
- В ель-ми богатством отяжелеешь! - одернул его князь Андрей.
- Богатства ня страшуся, бо ноне скот падет от бескормицы.
- На дорогах да мостах проживешь!
- Кабы мне едину с тех мостов жить! А нас цела деревня!
- И все такие лихие?
Тут мужик оглянулся на деревню. Только сейчас оба князя и Бренок
заметили за овинами, за пряслами при-околичной городьбы плотно сбитые
гнездовья мужичьих шапок, а далеко-далеко в стороне, на выжженном поле, что
припало к дубраве, - толпу баб и ребятишек, отошедших подальше от возможной
беды. Дмитрий опять подумал, что жизнь в этой порубежной деревне нелегкая и
тревожная. Он достал из-за пояса рубль серебра и протянул мужику.
- Спаси тя бог, великий княже! - Каким именем крещен?
- Ямельяном наречен.
- Емельян Рязанец, а како прозывается сия река? - Вестимо как -
Непрядвою!
Дмитрий тронул коня, и оставшиеся с ним конники шагом миновали мост.
За ними двинулись телеги. Мост зашатало. Емельян Рязанец кинулся вниз, к
опорам, и что-то там торопливо делал, стуча топором.
- Стойтя! Стойтя-а! - донеслось из-под моста, но было поздно:
предпоследняя телега провалилась сквозь настил задними колесами, сев на
уцелевшие бревна гнездовиной колес. Телегу быстро разгрузили, выжали йагами
и откатили. Последнюю не решились пустить через мост, стали переправлять
вброд. Возник последней телеги был сердит: всю дорогу ехал позади, пыль
глотал, а тут - на тебе! - еще и мост провалился. Он вынул кнут и налетел с
ним на человека, недвижно сидевшего на откосе у моста. Не все обратили
вниманье на широкую, как валун, запыленную спину странника, присевшего
передохнуть у перевоза. И как раз его возник принял за тутошнего мужика,
мостового стража. Со всей силы он опоясал неизвестного кнутом, но тот не
двинулся, лишь прикрыл рукой серый мешочек, из которого что-то ел. А возник
озверел и продолжал хлестать его кнутом - вышибал пыль.
- Вот те, окаянная рязань! Вот те, косопуза! Куно-имец! Куны берет, а
мост гнил! Вот те! Вот!
Отхлестав человека, он свел свою лошадь с груженой телегой к воде и,
перекрестясь, взобрался на телегу. Там он стоя разобрал вожжи, хлестнул
лошадь, и она устремилась в воду, подняв облако брызг. От берега и даже до
середины реки лошадь шла уверенно, хотя вода доходила ей почти до спины,
стала уже выбираться на другой берег, но тут-то, под самым берегом, колеса
сели в ил, и, как ни старался возник, как ни бил скотину, телега - ни с
места. Подошли двое кметей и возник другой, предпоследней телеги... Они с
завистью посмотрели, как сотня и весь обоз домовито разворачиваются на
берегу неподалеку от моста, и торопливо взялись за дело. Однако сил у них
не хватало. Возник хлестал лошадь нещадно, она дергалась, тянулась к
берегу, но колеса всосало намертво.
- О, волчья сыть! Забью-у! - хрипел рассерженный возник и бил лошадь
уже кнутовищем по репице.
- Подпяки, подпяки яя! - поддакивал Емельян Ря-занец, но сам не
помогал.
- Уймитесь, православные! - послышался с откоса ровный крепкий голос.
Глянули - идет к ним побитый кнутом странник, светел лицом, походкою
тих, но престрашен ростом и плечами. Кмети отступили от телеги, возник
спрыгнул с воза на берег и опасливо устранился.
Странник подошел, тронул лошадь за морду, ласково охватил громадной
ладонью ее горячие ноздри, огладил ее костлявый лоб - успокоил и стал
выпрягать. Потом он налег на передок телеги грудью, немного подал ее назад,
связал вожжами оглобли. Лошадь тянула к нему голову.
- Отдохни, милая, отдохни, я сейчас!
Он впрягся в оглобли, уперся перевязью вожжей в грудь, но тянуть сразу
не стал, а немного отвернул колеса вправо, где берег был положе, тут он
напрягся, утробно вымолвил: "Господи, благослови!" - и скрянул телегу с
места. Было видно, как синие комья глины бухнули с повернувшихся колес, и
воз медленно выкатил на берег. Из воды потянулись на прибрежную луговину
полосы - следы колес, а между ними сорванный дерн - следы больших босых
человеческих ног.
- Вязко тут, - смиренно заметил странник и застенчиво улыбнулся.
- Невиданное дело! -
...Закладка в соц.сетях
