Жанр: История
Искупление
...слом владеет. Поделили пленников. Ремесленникам
крепче аркан, зорче за ними глаз, лучше кусок...
Визг прошил воздух, как стрела. Глянул Елизар - скачет справа плотным
косяком десяток нукеров. Быстры, целеустремленны, как голодные волки с
хорошим вожаком. Вожак впереди припал грудью к косматой гриве степного
коня. Налетели, нахлынули тяжким запахом пота, немытой одежды. Защелкали
языками, ослепили блеском сабель, белозубым оскалом на радостях.
Елизар приподнялся в стременах и осенил себя крестом, глядя на восток.
Сделал он это с намереньем, дабы утвердить свой монаший чин, смиренный,
безгрешный.
- Куна! Куна! - кричали они по-русски, требуя денег. Десятник вплотную
подъехал к Елизару с правого боку, унял коня и, не отрывая глаз-щелей от
лица русского, спросил, кто он, откуда и зачем едет в Сарай Берке. Пришлось
показать грамоту и перевести ее на татарский.
- Почему по-татарски ведаешь? - спросил по-татарски же десятник.
- Жил смладу при татарах.
- Пленник? Сбежал? - насторожился десятник, и рука - вот привычка
ворожья! - потянулась к веревке арканной, что кольцом надета была на луку
седла.
- Нет, - твердо ответил Елизар, выдерживая взгляд нукера.
- Как язык узнал?
- На Москве, при дворе крещеных татар, - солгал Елизар и
перекрестился, дабы бог простил эту ложь, а сам подумал: "Спросит, в каком
дворе, назову крещеного мурзу Чету".
Десятник принял крест Елизара за подтверждение слов, но по всему было
видно, что так оставлять русского монаха ни он, ни подручные его нукеры не
хотели.
- Куны везешь попу сарайскому? - спросил начальник.
- Токмо грамоту, - смиренно ответил Елизар. - Изможден гладом и
безводьем.
Но нукеры не желали оставаться без добычи. Один сорвал с Елизара
черный пояс, и тотчас распустились монашеские одежки. Десятник протянул
руку к груди Елизара и разорвал рубашку.
- Куны! Куны! - радостно оскалился он, увидав на гайтане крохотный
мешочек со шепотью мелкого серебра, и в тот же миг сорвал с шеи гайтан с
серебром и крестом.
Завизжали нукеры. Один кинулся к ноге Елизара и стал снимать короткий,
яловой кожи сапог. Второй Елизар стянул сам и бросил, как кость собакам.
Нукеры успокоились, но не отъезжали. Потом десятник спросил:
- В Сарай Берке скажешь? Елизар подумал и правильно ответил:
- Нет. Бог вам простит, добрые кочевники...
- Дай клятву богу своему, что не скажешь про нас!
- Нет у меня сил на клятву..,
Поговорили о чем-то вполголоса, оглядываясь на русского монаха. Потом
один из нукеров подъехал, велел подставить ладони и налил из меха воды.
Елизар выпил и подставил ладони снова. Татарин зарычал и плюнул в
протянутые руки.
- Теперь молись! - крикнул десятник.
- Не могу, кочевник хороший, - ответил Елизар смиренно, но твердо.
- Зачем не можешь?
- У меня нет креста на шее, ты поял его. Десятник посопел, достал из
кармана гайтан с крестом и мешочком и оторвал крест.
- Бери и молись!
Елизар вытянул из переметной сумы веревку, отслоил самую тонкую прядь,
осучил покруче и навязал на нее крест.
- Господи, благослови и помилуй... - прошептал он и несколько раз
осенил себя крестом, приговаривая дальше со страстью:
- Разрази врагов моих! Раззнамени их во бранях великих и малых! Да
сдохнут и эти десять супостатов моих!
Десятник крикнул что-то. Елизар понял, что он требует молиться с
поклонами, и с удовольствием продолжал:
- Суди мя, господи, яко аз незлобою моею врагов смирил и, на тя
уповая, не изнемог. Искуси мя, и исть тай мя, разожги утробу мою и сердце
мое, со законо-преступн-ыми супротив поставь и помоги, господи, ненавидящих
церковь твою во брани тяжкой преобороть... да сгинут нечестивы!
Десятник удовлетворенно крякнул, развернул коня и с визгом ускакал в
степь. Остальные еще покрутились немного, высматривая, что бы сорвать еще с
монаха, ничего не приметили больше и ускакали за своим начальником.
Утром о" достиг берега Волги. Место переправы ему указали
многочисленные степные тропы, сливавшиеся в кривые дороги, полузаросшие
выжженной ныне травой, все они наконец слились в одну большую, пробитую до
глубокой пыли дорогу, лотком пробившую берег великой реки и вышедшую к
простору ее, к отрадной прохладе. Противоположный берег скрывала
предрассветная мгла и туман. Татарин у перевоза спал, и будить его не
следовало, пока не подъедет кто-нибудь еще, а и подъедет, так подходить к
перевозчику надобно с умом, коль нет денег. К полудню собрались попутчики в
столицу Золотой Орды, но ум не помог Елизару. Не помог и сан монаха, и
язык. Пришлось отдать седло и уздечку - все было добротной московской
работы.
"Да подавись ты, нехристь! Не пропало б токмо бабино трепало..." -
подумал Елизар и не дыша ступил на настил весельного парома.
- Гайда! Гайда! - кричали татары возчику, торопясь в свою роскошную
столицу и совсем не обращая внимания на босого, распоясанного монаха с
лошадью без седла.
Паром медленно сносило вправо, к дальнему загородному взвозу.
16
- А что мой гонец?
- Он допрежь того преставился, - перекрестился Елизар, и крест его
повторил сарайский епископ Иван.
- Где настигли его вороги?
- Почитай, на самом порубежье ордынского поля. Стрела его нашла.
- Там, сыне, чаще всего шалит татарва. Там смерть христианина
безответна... О, господи! Любомудр, пре-славен был делами своими, ко службе
рачителен, как богу, так и князю. - Старик повернул к Елизару иссохшее, но
все еще румяное личико, страстно тряхнул белесой бороденкой и нежданно
прослезился: - А ведь он повадкою и волосом с тобою был схож - исчермнарус
[Исчермна-рус - рыжий].
Елизару это не понравилось, как если бы владыка предрекал ему похожую
судьбу. Не-ет, он еще не живал на белом свете по-людски, и нечего хоронить
его до-прежь смерти.
Они сидели в алтаре, доверясь только этому святому месту. Служба
кончилась. Церковный сторож собирал свечные огарки и воск в старую, помятую
медную лохань. Потом стало слышно, как гонит нищих с паперти, видимо,
владыка опасался доводчиков ханских - своих, саранских жмыхов, выращенных
на тутошних колобашках. А разговор был долгий и важный. Владыка поведал о
Сарае, о хане и его эмирах, бегах, темниках - все, что удалось вызнать, и
выходило так, что прямой угрозы московскому великому князю пока не видно.
- А бегов да эмиров Абдулка-хан распустил по дареным землям тарханным,
- вслух размышлял епископ. - А коли б назначен был у поганых курултай,
почто отсылать?
- А ежели бы поганые поход готовили, сновали бы в степи нукеры многие,
скликая кочевников, а нету того. Покойно кочуют аилы, колчаны в ставках
висят запыле-ны, - поделился наблюдениями Елизар, поделился и тревогой: - А
чего измыслит хан, встретя великого князя?
- Того никто не ведает, сыне. То ведомо сатане токмо.
- Встречать ли мне великого князя, отче?
- Надо ли? Помолись за него во храме, и станем уповать на господа
нашего. Два дни назад прискакал из степи гонец к хану, рыбаки мои видели
его на перевозе да слышали по воде, как молвил он про Сарыхожу-по-сла...
- Сарыхожу великий князь задарил!
- Волка, сыне, не накормишь: брюхо ненасытно старого добра не
помнит... - Старик покачал круглой, облысевшей головенкой и высказал то,
что беспокоило его больше всего: - Ныне надобно не Сарыхожу бояться, не
хана Абдулку, что по вся дни в гареме своем пребывает, а престрашного
темника и властелина - Мамая треокаянного.
- Он в Сарае?
- Ждут. Вот-вот из Кафы [Кафа - ныне город Феодосия в Крыму] наедет со
псами своими.
- По душу великого князя едет, - заметил Елизар скорбно.
- Никто, как господь... - перекрестился епископ. - А ехать тебе на тот
берег и там великого князя встречать - того делать не надобно: судьбу не
обойдешь... Боюсь, что на Москве научили нашего князя, что-де храни, мол,
веру, не следуй обычаям поганым.
- Натакали, вестимо, - тотчас согласился Елизар, горькой улыбкой и
голосом обвиняя советчиков московских, не знавших всей опасности неверного
поведения в Орде.
- Потому, коль приедет великой князь, то станем говорить ему: отринь
гордыню, исполни обряд их поганой, понеже не сносить головы, как сталося с
Михаилом Черниговским во старые времена Батыевы. Ныне зла Орда на Русь.
Ныне испытать восхотят московского князя: каков-де улусный слуга, дорожит
ли ханской честью.
- А великой князь свою честь бережет, - снова заметил Елизар.
- Вот то-то и оно-то, сыне... Боюся я за него. - Епископ вздохнул. -
Да ведает ли он обычаи поганые?
- Разве что святитель наш надоумил.
- А коли не было того? - встревожился епископ.
- Наставим! - твердо ответил Елизар и в ответ на пристальный взгляд
епископа пояснил: - Мне ведомы их обычаи все - от степи до дворца ханова.
- Не в рабах ли ходил?
- Истинно так, владыка...
- Рабам степь ведома да закуты зловонные, а тут - дворец ханов
испытание пошлет.
- Ведаю и про дворец, владыко. Знаю я обычаи ордынские. Жена моя -
татарка!
Старик отпрянул. Перекрестился трижды.
- Да как же сподобился ты, грешнице?
- Лукавой попутал... Да я окрестил ее, владыко!
- Допрежь прелюбодеяния?
- Не допрежь...
- Ох, господи, твоя воля... Да понес ли ты епитимью, душа пропаща?
- Две недели поста да двести поклонов на день.
- Это ли епитимья за грех сей? Господи, твоя воля! Владыка заметался в
расстройстве по алтарю. Во-
шел в ризницу, но никак не мог отыскать заветный стаканчик. Оглянулся
- не видит Елизар - налил церковного вина причастного прямо в потир великий
и ЕЬШИЛ из него. "Помилуй мя, боже, помилуй мя!.."
Он вышел к Елизару, умиротворенный, с потеплевшим старческим взором.
Он явился как вожделенное, но престрашное чудо в дрожащем мареве
раскаленного дня - громадный, больше всех иных городов, какие довелось
видеть Дмитрию, раскинувшийся на большом и розном пространстве от воды
Ахтубы-реки и влево, до парного, жаркого горизонта, - явился в гордыне
своей Сарай Берке. Среди бескрайнего нагромождения камня и дерева
возвышался дворец хана с золотым серпом полумесяца над крышей, окруженный
дворцами эмиров, а те - единой стеной. Сам город не имел стен и был отворен
воде реки и всей степи радостно, бесстрашно, ведь он - порождение ее сынов.
Что-то было неприятное в паутинной настройке улиц, кругами расходящихся от
центра к окраинам, и только небольшой деревянный квартал на левой,
северной, стороне города отрадно гляделся простотой и обычностью построек,
над которыми скромно возвышалась деревянная глава православной церкви, то
был русский посад. Звонница отчаянно противостояла всем тринадцати
высоченным минаретам мечетей, изукрашенных резным камнем, глазурью,
золотом. В этом лишенном зелени городе было что-то обреченное, мертвящее и
мертвое одновременно. Дмитрий смотрел с высокого берега на этот город,
построенный рабами, и, казалось, видел те богатства, что текли в Орду из
Руси - ее хлеб, мед, лен, лес, ее драгоценные меха, до коих охочи Орда и
Восток, далекие страны вплоть до Египта, ее серебро, золото, ее, наконец,
сынов и дочерей, чей пот и чья кровь пролились в основание этого ленивого и
крикливого, изнеженного и разбойного города. Дмитрий смотрел на него и не
мог поверить, что на земле, под божьим всевидящим оком возможна эта
страшная несправедливость. "Неправеден град, да сокрушат тебя силы
небесные, да рассыплются камни твои в песок, а песок развеет ветром!" -
думал Дмитрий, не ведая того, что городу этому осталось стоять немногим
более двух десятилетий.
Внизу - так далеко, что люди у самой воды казались совсем крохотными,
- суетилась с утра алчная толпа городских бродяг, пронюхавшая о прибытии в
Сарай русского великого князя. Как всякий богатый город, Сарай Берке сумел
очень быстро породить и размножить наглую толпу бродяг, бросивших трудовую
жизнь дикой степи и живущих отбросами жирного города, ночным грабежом,
кражей, случайными заработками. Эта толпа, мельтешившая внизу, приплыла
сюда на лодках, чтобы подработать на перевозе, унести, что плохо лежит,
затеять драку, утопить неглубоко вещь, чтобы потом достать ее, - словом,
была той самой толпой, что неизменно отражает, без лоска и потому особенно
точно, самое суть духовной жизни всего города, его повелителей, отцов
государства и предрекает их конец гнилью и смрадом своего существования.
- Дорогу! - доносился от воды голос Монастырева.
Он спустился к воде с десятком кметей, чтобы расчистить путь для
телег, путь к паромам, поданным по приказу посла Сарыхожи, который со своей
сотней невесть как оказался на перевозе к приходу русского князя. Татары в
перзую очередь завели коней, заняв паромы, а сами прыгали в лодки и
покрикивали на ленивых гребцов. Тем не хотелось везти своих: от этих
нукеров вместо денег можно получить только по шее, иное дело русские... Вот
уже убралась сотня Сарыхожи, а народу на берегу не убавилось: наперла толпа
городского рванья.
- Отпрянь, окаянные! - надсаживался Монастырев. Сарайская рвань
напирала. Кто-то сдернул пуговицы с кафтана Тютчева. Тот взъярился и двинул
- ничего, что молод! - кулаком в чье-то лицо. Взвыла толпа. Мелькнул нож -
и брызнула кровь из руки у Тютчева.
- Зззарублю-у! - сорвался Монастырев и выхватил меч, высвистнул им над
толпой, но не стал опускать на головы.
Вниз сбежал Григорий Капустин. Схватил за узду коня и крикнул сотнику
прямо в сощуренные глаза:
- Великий князь велит тебе, сотнику татарскому, унять сих татей! Бери
серебро и делай дело!
Капустин сунул татарину горсть серебра. Тот не торопясь, хотя вокруг
Монастырева уплотнялась и посверкивала ножами рвань, пересчитал серебро,
так же не торопясь убрал его за потный гашник шаровар и только потом
спокойно и внятно сказал по-русски - так же чисто, как тогда за кузнецкой
слободой в Москве, когда он догнал сотню великого князя;
- Заруби двоих.
Капустин не понял, казалось, и сотник снова сказал:
- Троих заруби.
Капустин взялся было за меч, но передумал. Он с разбегу ударил первого
попавшегося в грудь ногой, свалил на землю. Тут же в ярости он схватил
двумя руками за босую ногу другого, сдернул его на землю, чтобы
по-былинному, как палицей, размахнуться им по толпе, однако татарин сжался
в комок, пытаясь достать руку Капустина ножом, но мощная сила повела его
сначала в сторону, крутанула на полколеса. Капустин швырнул татарином в его
сотоварищей. Ощерившись, как собаки, они ловко отскочили, и тело ткнулось в
лодку. Послышались треск весла и глухой стук головы о кромку борта. Из носа
и ушей бродяги хлынула кровь, безжизненно упала разбитая голова, повисли
скрюченные руки.
Толпа взвыла, Капустин выхватил меч и пошел вперед:
- Отпрянь, некрещеные рыла! Уполовиню!
Ворье затопало вдоль берега, хозяева лодок прыгнули за весла и
притихли в ожидании.
Полумертвого татарина свои же столкнули в воду. Он шевельнулся,-
повернулся вниз лицом и больше не двигался. Тело его и темное пятно крор.и
относило вниз течением.
- Тьфу, зараза! - плюнул Капустин, злксь на сот-кика, что заставил его
вмещаться в эту нечистую затею. Повернулся к Тютчеву, спросил: - Что шуйца
твоя?
- Пекет! - поморщился юный кметь.
Он сжал зубы и, перехватив руку у локтя, посеменил к воде замывать. На
миг он оглянулся через левое плечо и увидел татарского сотника - его
асауловскую бляху и холодную застывшую улыбку с белым, омертвевшим шрамом
на растянутой губе. Ему захотелось сказать асаулу что-нибудь дерзкое, не
досказал тогда, на дороге за кузнецкой слободой, но сверху, по глубокому
лотку дороги, косо метнувшейся к воде, летела первая груженая телега.
- Придержива-ай! - рявкнул Монастырев, опасаясь за поклажу.
Погрузка началась.
- Квашня! - крикнул Тютчев, уловив момент, когда телега не тарахтела,
увязнув колесами в прибрежном песке.
- Чего-о? - упало сверху.
- Сведи коня моего!
Асаул по-прежнему сидел в седле неподвижно и все с той же улыбкой
щурился вдоль берега, а Тютчеву казалось, что он все еще посмеивается над
ним.
"Ну я те вдругорядь покажу-у, окаянная образина! Всем отольется моя
кровушка!" - молча ярился он.
Присмиревшие лодочники настороженно улыбались, ожидая русских
дружинников. С левого берега подплывали те, что перевозили сотню Сарыхожи.
Медленно надвигались порожние паромы. Еще час, и большая вода отделит
московскую дружину, великого князя и его обоз от родимого, правого берега.
- Итиль широкы! Итиль широкы, - закричал татарин-перевозчик со своей
лодки, бесстыже набивая цену.
С берега верхом съехал Назар Кусаков. В тот день он охранял тыл обоза
и не поспел к драке на помощь дружку своему, Митьке Монастыреву. Спрыгнул с
седла, подбежал к воде, низкорослый, щуплый, криво выкидывая резвые
короткие ноги. Зашел в воду, пал руками вперед и, стоя на четвереньках в
воде, купал в отрадной прохладе лицо, пил, кряхтел, молился, благодаря
бога, и поругивался сладко.
- Итиль широкы! - опять крикнул татарин.
- Какой те Итиль? Итиль! То - Волга, моя река. Уразумел? В деревне
моей она чуть шире рожи твоей! Итиль!
- Презабавно, Назар, творят татарове: сами некрещены, а реку
перекрестить норовят! - заметил Тютчев.
Отродясь хитростию поверстаны. У-у, дьяволы!
- Небось во иные земли то прозвище пускают. Неслышно подкрался
Монастырев, легонько толкнул
Кусакова ногой в зад:
- Сосудец-то мал у тебя: выпьешь всю Волгу! Оглянулся Кусаков, увидал
Митькино широкое лицо, ямки на щеках от простодушной улыбки и подумал: как
это хорошо, что есть у него такие друзья.
- Вылезай, Назар, едут! - уже серьезно добавил Монастырев.
Темно-красное знамя плыло над берегом - к перевозу подъезжал великий князь
Московский.
Не сразу, лишь на вторую неделю оборол Елизар Серебряник никудышное и
липкое, как смола, чувство - страх. Вроде не ребенок и не новоук, впервые
попавший на чужую землю, а не выдерживали в груди какие-то
старые, кадорванные еще в юности гужи, видно памятны были те черные
дни рабства с побоями, голодом, петлей на шее... Через неделю он по
повелению Дмитрия уже на целые дни выходил в Сарай для догляду и сбору
новостей. Иной раз отправлялись с ним кмети для закупки на рынке съестных
припасов. Все остальные - сотня дружинников князя, обозники - тосковали в
небольшом яблоневом саду владыки, где о"и и жили, благо лето такое, что не
холодно, жары хоть отбавляй. Для развлеченья и поварной подсобы Дмитрий
Мо-настырев с Кусаковым Назаром брали помощников и уходили вверх по Ахтубе
- от грязи подальше, - ловили сетями добротную речную рыбу, до которой
татары небольшие охотники, а едят, как известно, лишь такую, что не меньше
барана...
За десяток лет мало что изменилось в Сарае Берке. Поприбавилось мелких
мечетей, богатых дворцов, да и сам город немного пораздался в степную
сторону, а особенно - вдоль реки Ахтубы. Но по-прежнему в каждом посаде - в
русском, персидском, черкесском, византийском, асском [Асы - осетины],
кыпчакском и главном - татаро-монгольском, - в каждом из них пестрели, как
и прежде, шумные базары. Каждое утро базарного дня из-за каменных стен
купеческих домов выезжали телеги, выходили верблюды, ослы, лошади с
товарами разных стран - от Китая до Египта. Хан всем здесь дал волю
торговать, славить его великий улус, из которого увозили русский хлеб, мед,
шкуры крупного зверя, дорогой мех, кожи, лен... А в бездонных сундуках
ханских и его эмиров оставались серебро, золото и заморские товары.
Оставались рабы, и рабы же уводились отсюда, купленные на базарах Сарая
Берке.
В то утро Елизар направился в татарский квартал, вырядившись в старый
русский кафтан, в добротные лапти, и, конечно, надел баранью шапку.
Отзвонили православные колокола, отмолились в мечетях мусульмане, среди них
и ханская знать, недавно принявшая мусульманство и внешне - только внешне!
- признавшая его, а на деле по-прежнему, где тайно, где явно, поклонялась
войлочным болванам, боялась неба, почитала покровителей воды, земли,
почитала шаманов - камов - более, чем мулл. Прошли и мастеровые рабы.
Следом за ними - ремесленники. Они сбирались на тесных улочках небольшими
толпами, горланили о делах, но, завидя своего выборного начальника, шейха,
расходились по своим местам - к горнам плавильных печей, к гончарным
кругам, в кожевенные вонючие сараи, на бойни, где ревел скот, а в воздухе
города уже пахло дымом поварен и литейных печей. Еще час-другой - и потечет
в лавки, на ковры торговцев, бронзовая, чугунная, железная посуда - котлы,
чаши, тарелки, светильники, а в недавние годы ханы измыслили вилки -
высмотрели у византийских купцов, и им надо...
Елизар всюду, где мог, приостанавливался, слушал разговоры, но более
всего - присматривался к мастерам. У серебряников или мастеров золотого
дела ему не надо было учиться, а вот ремесленники иных дел, вроде
изразцовщиков, занимали Елизара, только говорить с ними было тяжело: были
они или рабы из разных концов белого света, или жившие на вольных хлебах и
тоже собравшиеся отовсюду. Хорошо, когда попадались персы, армяне или
итальянцы - с этими Елизар разминал язык, вспоминая слова и радуясь
великой, почти волшебной силе человеческого знания, только дорого ему
стоило это знанье... Вот вчера предавали земле юного кметя, сотоварища
Тютчева и Квашни. Чуть всех не зарубили около города, когда возвращались те
кмети с Монастыревым и Кусаковым с рыбой и сетями от Волги. Попалась им
навстречу похоронная толпа татар. Богатого хоронили. Не ведали московские
люди, что татары убивают каждого, кто встретится на пути покойника. Поверье
есть у них: убитый служить станет господину на том свете... Нехристи!
Хорошо, что русские все были при оружии, а так - беды великой не избыть
бы... Ох, город, город! В степи хоронят по-древнему: ночью, когда со
стороны никто не видит - ни зверь, ни человек, - выроют могилу, положат
покойника вместе со ставкой, со всем его войлочным домишком, с добром,
зареют, сровняют землю, а сверху прикроют снятым ранее дерном, как будто
ничего тут и нет...
Поднялось солнце. Натекала жара, выжимая ночную прохладу из каменных
углов города. Елизар стащил шапку, засветил рыжей головой - смотрите:
русский человек идет! В узкой улице, в конце которой мелькнул ханский
дворец, его чуть не смял табун коней - гнали на рынок. Нету ума-то: нет
чтобы вокруг города прогнать, нехристи!
В глазах ослепительно блеснул золотой полумесяц - ханский дворец! Вот
уж и стена, и шелест РОДЫ ИЗ фонтанов. Где-то тут, совсем близко стоял
двором бывший повелитель Елизара, асаул. Захотелось взглянуть, и он
приостановился было, оглядывая место, но тут просвистела стрела - страшно,
у самой головы и с таким пронзительным свистом, что Елизар бросился бежать
вдоль улочки. Еще одна стрела свистнула у правого локтя и разбилась о
каменную стену дома; стрела была с глиняным наконечником, певшим дырьем на
все голоса, - сигнальная стрела, "Знали бы, окаянные, по ком стреляют,
ратной не пожалели бы", - перекрестился Елизар, и теперь уж ему было не до
воспоминаний. На перекрестке двух узких улиц схватились в ругани купцы.
Перс на верблюде загородил дорогу целой горой тюков, свисавших по обоим
бокам животного. Кыпчакский купец орал с лошади на своем половецком наречии
- не язык, а обмылок, причудливая смесь всех языков Сарая, города-Вавилона.
За кыпчаком шли слуги, кесли на себе мешки, сундуки, тюки, а впереди, прямо
перед мордой лошади, две женщины несли на головах тяжелые кувшины с вином.
На женщин-то и засмотрелся перс, из-за них-то и кыпчак кричал. Когда
наконец разъехались, кыпчак долго и громко ворчал:
- Страху нет! Законов нет! Хана - нет: Мюрид-хан - конец! Абдулла-хан
- конец! Теперь Магомед-хан в гареме сидит, ничего не видит!
"Да, Абдуллы нет!" - подумал Елизар. Знал, что в год его пленения
правил тот юный хан, по слухам развратник и глупец, а два года назад М.амай
посадил на трон нового - Магомеда.
- ...не долго осталось ждать! - ворчал кыпчак. - Вот увидит Сарай: и
месяц не успеет народиться, как наедет Мамай! Урус-хана эмира обуздает!
Айбек-хана эмира - стреножит! Хаджи-черкеса из Сарая Бату выстегнет!
Всесильный Мамай сладких девок персидских в гарем заберет!
Елизар шел позади и не только ушами - ртом ловил болтовню кыпчака,
немало, видать, осведомленного в делах Орды.
- Немощью ханской Орда припала: дом Суфи плюет на Орду! Дом Суфи
воцарился в Хорезме! Дом Суфи не платит Орде ни калана [Калан - налог с
земли], ни копчура! [Копчур - налог со стада]
Елизар, пока шел до рынка за хвостом верблюда, услышал новостей
больше, чем за полдня на базаре. Что ни говори - повезло! Вот отчего, -
догадался Елизар, - хан не пускает великого князя во дворец: Мамая ждет!
Около полудня окликнули Елизара. Глянул - Тютчев с Квашней да с ними
еще Гришка Судок, Васька Тупик, Андрей Волосатый и Ванька Святослав. Все
дети боярские, хоть из обедневших, а белорылые, но Елизара не чурались,
вроде как за своего признавали. Тютчев - тот сам в татарском языке смыслит,
а т
...Поділитися у соцмережах
