Жанр: История
Искупление
...что взял за
меня, Пусть попадут в волчьи зубы. Жеребята, что взял за меня, Пусть падут,
не став скакунами.
Она ехала далеко впереди. Давно, вот уже несколько лет, мечтала она
увидать милую глазам и сердцу степь. Только увидать, хлебнуть шального
степного ветра - и снова в Москву, к дочери, к любимому, ладному,
рыжеволосому Елизару... Перед жатвой не думал Елизар, что урвет время, но
прискакал от великого князя гонец и приказал выехать в степь, где надо
увидеть хотя бы один аил кочевников. Елизар понимал, зачем надо: по одному
аилу можно судить без ошибки, будет скоро поход или не будет. Как это
вызнать, лучше Елизара никто не разглядит, а если еще и Халима...
С весны было слышно, что Орда снова сделала набег на Нижний, но набег
небольшой, и это особенно насторожило великого князя. Наступил август -
удобнейшая пора для набегов. И вот Елизар в степи. Вечер. Он готовил
ночлег, с улыбкой вспоминая последнюю ночь на чужбине, в шатре Халимы. Тоже
был берег реки, высокий, крутой, а там, на другом берегу, от воды, что
плескала на повороте у низкого берега, начиналась равнина. Уже не степь, но
еще видны были меж перелесков большие разводья степных трав.
Халима стреножила коней и спустилась к реке с мехом для воды. "Ловко
придумано - вода в кожаном мешке..." - между делом подумал Елизар,
устраивая из нарубленных веток шалаш. Он навесил края, выстлал землю
мелкими ветками, принес каптаргак с едой, отвязав этот походный мешок от
седла, вынул еду, а мешок постлал на ветки. Ну чем не брачное ложе? Лучше,
чем тогда было!.. Сухих веток близко не было, и он отошел в кустарник, где
с зимы висели наломанные снегопадами ветки. Уже возвращаясь и тихо напевая
песню Халимы - "...все ягнята, что взял за меня...", - он услышал будто
чьи-то голоса. Голос Халимы точно. Он прибавил шагу и, не доходя еще
берегового обрыва, увидал конника на другом берегу. Тот гнал коня стланью,
будто за ним гнались. Почуя недоброе, Елизар крикнул:
- Халима!
Ни слова в ответ. Он бросил охапку и глянул вниз:
- Халима-а!
Она лежала у самой воды, стрела дрожала над ее спиной.
Елизар ссыпался с берега, увидал кровавую пену на ее губах. Стрела
прошла ниже лопатки и вышла под грудью - страшный, рубящий удар плоского
наконечника сразил ее наповал. Она видела Елизара, должно быть, глаза
смотрели сквозь темную пелену, но и это слабое движение жизни тут же
угасло.
...Он вынес ее на берег, положил еще гибкое тело поперек седла и
тихонько тронул от проклятого места. Надо было доехать до первой церкви и
схоронить.
"Халима... - шептал он и гладил свободной рукой ее черные волосы. -
Халима, а как же Олыошка-та?.."
Он нехотя оглянулся - идет ли умная лошадь Халимы - и вдруг
встрепенулся: на том берегу десяток, за десятком - сотня за сотней выезжали
тьмы конников. Они что-то кричали, но ни один не пускал коня в реку:
видели, что впереди у Елизара густой лес.
"Ага! Нашла Орда!" - подумал жестко Елизар и подстегнул коня.
Наступила ночь.
Часть третья
ПОЛЕ
Была в городе Москве печаль великая, и во всех концах города поднялся
плач горький, и вопли, и рыдания... оплакивали жены русские детей своих,
рыдая в голос и захлебываясь слезами, не в силах сдержаться, потому что
пошли те с великим князем на острые копья за всю землю русскую.
Пространная летописная повесть о Куликовской битве
И наступила тишина в Русской земле...
Слово о житии великого князя Дмитрия Ивановича
1
С благовещенья задумал Дмитрий отъехать наконец в отчинные деревни,
хоть раз за последние годы глазом хозяйским взглянуть на то, что оставлено
отцом, что перешло к нему после смерти матери, княгини Александры. Молодому
князю ведомо было, что в делах поземельных, в пошлинах и податях, в
скотоводстве и торгах тиун Свиблов разбирается больше, но надо же и самому
оглядеть имения, не все мотаться дядьке Миките. А необоримей всего была
тяга побывать в дальних деревнях, в которые он наведывался еще с отцом и
где впервые увидел лес, реку, увидел, как сонно волок-нится сладковатый дым
костра, услыхал глухаря и грустную вдовью песню. Ему было шесть, как сейчас
его любимому сыну Василию, но на всю жизнь запомнилась эта деревня, черная
изба и баба в поминальном платке. Как сейчас видит Дмитрий ее чистый
холщовый сарафан, крупные, крепкие и все же женские руки и деревянный чум
молока... "Испей, князюшко, - богатырскою силою наполнишься..." И та же
баба сыпала золу на куричий хвост, шептала приговоры - от всех болезней,
кропила зарю с нового веника, дабы минули все несчастья молодого князя... И
в душу запало то, что не выскажешь словом прилюдным, без чего никогда не
защемит сердце при виде сирой деревни, прибившейся к речонке, нежданного
погоста, забытого остожья на лесной поляне... И никогда, казалось Дмитрию,
не загорится смертный человек любовью к ближнему, ко всей этой
единственной, многогрешной, горькородной земле, не пробудись он хоть раз в
незнакомой избе, не заблудись в престрашно бескрайних болотистых лесах и не
спасись, - будто заново родился! - выбредя на дальний колокольный звон...
"Пора, пора отъехать в отчинные деревни! Князь я аль не князь?" - не раз
подбадривал себя Дмитрий, но отъехать туда так ему и не довелось. Годы
пошли - один тяжелей другого. Война с Тверью, с Литвой, с Ордой в Нижнем
Новгороде. Стояние на Оке и, наконец, тяжкое поражение на реке Пья-не...
Новый епископ Сарайский, владыка Афанасий, сменив Иоанна, прислал тайного
гонца и довел недобрую весть: сатанинским умыслом Мамая составлен в Сарае
тайный заговор, чтоб извести великого князя Московского, а кто подослан -
то не ведомо. Вот и думай... Минувшую осень провозился с отцом Митяем: едва
упросил его снять с себя драгие одежды, отставить вереницу слуг и отроков,
коими он себя окружил, и смиренно пойти в Спас-Чигасов монастырь, что меж
заяуз-ской и гончарной слободами. Дмитрий пошел на дело необычное: вместе с
клобуком инока он повелел надеть на духовного отца своего и печатника
мантию архимандрита! "Быть до обеда бельцем, а после обеда старейшиною
монахов есть дело беспримерное!" - роптали на Москве и в иных городах
русских, но особенно воспротивились нарушению церковного устава епископы
Дионисий Суздальский и Пимен Переяславский. Почуяли, что Дмитрий метит
поставить Михаила во главе русской церкви, неспроста исполчились супротив
воли великого князя. Да они-то - полбеды, тяжко было уговорить митрополита,
бывшего при смерти, не желал старик благословить на свое место Митяя: "Сей
архимандрит еще новоук в монашестве..." Сергий Радонежский - вот кто, по
мнению митрополита, мог заступить его место, но гордый и неистовый старец
из Троицкого монастыря решительно отверг высокую честь, предпочтя уединение
в своей обители и не желая погрязать в трудных делах митрополии. Не одобрял
отец Сергий и новоставленного архимандрита Михаила, названного так после
пострижения княжего печатника. Не желал Дмитрий отступать перед уставом,
перед капризами, перед наветами врагов Митяя, не могли они или не хотели
видеть, какая опасность грядет на Русь, в такую годину нужен в митрополии
свой, надежный, а не присланный пастырь. Бояре и князь Серпуховской, днями
пребывая у постели больного митрополита, уговаривали его утвердить
печатника, говорили, что отвергнутый великим князем новый митрополит
Киприан только и ждет, как бы въехать в Москву и взять посох
первопастырский. Умный политик поборол в митрополите Алексее
священнослужителя, и он благословил Михаила, но с оговоркой: если бог,
патриарх и вселенский собор удостоят его править российскою церковью...
Двенадцатого февраля 1378 года митрополит Алексей скончался.
Коломенский счастливец Митяй тотчас оставил Спасский монастырь и без
ведома патриарха Константинопольского возложил белый клобук митрополита
Руси на свою красивую голову. В Царь-град он не спешил, но уже надел мантию
со источниками и скрижалями, принял посох, печать, казну, ризницу
митрополита Алексея, въехал в его дом за городом у села
Троицкого-Голени-щева и стал решительно судить дела церковные, называясь
отныне митрополитом Московским Михаилом. Многочисленные отроки и бояре, в
том числе Кочевин-Олешинский, служили ему. Видел Дмитрий, что его
незаконнопоставленный митрополит возбуждает зависть и пересуды. Опять
забота: надо уговаривать епископов, собрать их в Москву и просить, чтобы
избрали Митяя в святители. Согласно с апостольским уставом, нельзя надевать
клобук митрополита, не будучи епископом. Однако ставить Михаила-Митяя в
епископы мог лишь митрополит, но Алексей скончался, а ставленник
Константинополя Киприан сидел в Киеве, выжидая своего часу, и уж он-то
никак не согласился бы благословить соперника своего, уже захватившего
русскую митрополию. Все перепуталось, и, хотя в Москву съехались все
епископы, убоясь противиться Дмитрию, один все же бросил вызов - Дионисий
Суздальский. Он упрекал великого князя в святотатстве, и... Дмитрий
уступил, Михаил-Митяй остался пока незаконным митрополитом, опасаясь к тому
же ехать в Константинополь, где мог потерять незаконно присвоенную мантию
митрополита.
Дмитрий тоже откладывал отъезд своего духовного отца, потому что было
немало иных забот.
- Княже, когда же в отчинные деревни? - спросил как-то Бренок, но
Дмитрий лишь тяжело вздохнул в ответ: близились тревожные дни.
Русские полки стояли без дела под Коломной. Дмитрий выезжал к ним и
нашел воинство в полном порядке и трезвости. Одно смущало великого князя,
что не мог он ответить на вопросительные взгляды воевод и рядных воев:
почему стоят они? Скоро ли будет настоящее дело? Особо мрачны были мужики
из деревень и мелких городов, жившие с земли, да оно и понятно: конец июля.
- Не топор кормит мужика, а июльска работа!
- У божьего дня уж свету вбавилось, а мы все стоим!
- Да уж проклов день на носу!
Дмитрий слышал эти разговоры в стане своих воев, когда отъезжал
обратно к Москве в сопровождении неизменного Бренка и малой гридной
дружины. Он был спокоен пока, особенно за северные границы. Беспокойный
Ольгерд умер в прошлом году, сыновья его от всех жен передрались. Литовский
престол захватил любимый сын покойного воина-князя - Ягайло, а старший,
Андрей, княживший в Полоцке, сразу и окончательно перешел на службу к
Дмитрию. Михаил Тверской успокоен званьем второго великого князя на Руси и
верен договору. Рязань второй год подымается из пепла после Арапши, и вот
вновь грядет темная туча из Орды. Дмитрий чувствовал ее приближенье и
неспроста собрал и держал полки наготове: разговорам и хитростям пришел
конец, ссылаясь на засухи, падеж скота, Дмитрий давно уже объявил Мамаю,
что станет платить дань много меньше, чем тот желал, не более той, что была
установлена при Джанибеке-хане. Это был вызов Мамаю.
И Дмитрий ждал.
"На прокла поле от росы промокло..." - вспомнил он старинную
примету-присказку, когда подъезжал уже в сумерках к Москве и видел, как
тяжело обвисла высокая, еще не кошенная отава под сильной, погожей росой.
Крепко пахла растоптанная трава, а у берега Москвы-реки все еще
всплескивали крупные окуни, гоняя малька, - август близок...
На дворе выслушал подуздного, тот довел, что Рат-ница плохо принимает
нового жеребенка, уродившегося пегим, и вспомнился Серпень, отосланный в
Троицкий монастырь. Нежданно пришла жалость: зачем отослал доброго коня,
коль все едино отец Сергий не ездит на нем, но мысль эту пришлось отвести
от греха подальше...
Он еще не отмолился на ночь, как на рундуке, а затем и в переходной
палате послышались сдержанные голоса - то гридня спальная преградила
кому-то путь в хоромы. Дмитрий не стал выжидать, когда начнут грид-ники
робко царапать дверь, вышел и сразу узнал при свете свечи Квашню, бывшего
гридника, а ныне уже настоящего дружинника. Гонец сторожевого полка, где
вот уж не первый год начальствует Дмитрий Монасты-рев, Квашня и рта не
успел растворить, как великий князь все понял, но сдержал себя и спокойно,
по-будничному спросил:
- Ну, что... Арефей - татарва, поди?
- Она, княже! - уламывая дрожь во всем теле и тем стараясь придать
себе достойное случаю мужество для сходства с великим князем, ответил
Квашня.
- Где видали?
- Нигде не видали!
Дмитрий нахмурился, закусив губу, и уставился в широкое лицо этого
преданного, но, пожалуй, бестолкового воина.
- С-под степи прискакал Елизар Серебряник, он их видал тамо - тьмы! -
нашелся наконец Квашня и, разговорившись, дополнил: - Бабу у него, татарку,
стрелой там подбили!
- Далеко ли до вашей сторожи?
- Во дне пути!
- Добре... - задумчиво произнес Дмитрий и еще раз добавил: - Добре,
Арефей... Поди-ко в поварню, испей квасу не то - молока, да прежде сотника
ко мне пошли из гридни!
- Он при рундуке стоит, на меня пастился! Дмитрий вернулся в покои,
прикинув на ходу: до
Москвы им идти дня три, а то и четыре, ежели идут большим воинством со
всеми обозами, ежели набежали легкой тучей - полки не пустят. Рассчитывая
на самое худшее, он вышел снова в переходную палату, где его ждал сотник
Павлов, ранее ходивший под Капустиным, и наказал ему немедля отправить по
десятку конных воев во все города, еще не выставившие полков. Сбор всем
назначил в Кремле.
"Вот и посплю распоследнюю ноченьку..." - непро-шенно пришла
расслабляющая мысль, и, поддаваясь ей, Дмитрий прошел мимо полога брачной
постели, чуть скрипнул дверью в соседнюю, самую теплую - детин-ную
повалушу, где на широких постельниках, на полу, под беличьими одеялами
спали его наследники: Даниил, Василий, Юрий... Дочь Софья только-только
родилась на ильин день и спала по праву запазушного возраста с матерью. А
эта троица - голова к голове, но нравы тут как тут: старший скромно
свернулся на краю, поближе к дверям, младший поджал коленки к подбородку и
весь в себе, а любимец Василий растянулся великодержавно и руку выкинул
куда-то выше головы.
Присмотрелся Дмитрий - детские латы лежат в головах на половике,
начищены до зеркального блеска. Сразу видать, что отцов подарок пришелся
сыну по вкусу, вот и чистит и светлит войлоком с утра до ночи... "Спите,
родные мои..."
Дмитрий прикусил губу, проглотил набежавшую соль и шагнул осторожно в
угол - поправить лампадку: коптила...
В крестовой он сел было писать завещание, но в уставшую голову ничего
не шло, и он, промучившись, убрал крупный лоскут хартии и глиняную
чернильницу за божницу. Перо выпало на пол и хрустнуло под ногой. "Значит,
не бывать тому..." - с неясной радостью подумал он, относя слова "не
бывать" к завещанию, а в самой глубине души взлелеялось иное - не бывать
покуда смерти...
Через день Дмитрий вывел собранные полки из Кремля. Тимофей Вельяминов
был недоволен: многие люди из московских сотен опять попрятались. Дмитрий
отнесся к этому спокойней, потому что со стремянным полком набралось тысяч
двадцать, да еще Андрей Полоцкий присоединил свой полк, и с теми, что
стояли за Коломной, набиралось немало. Должны подойти те, кого ждать было
уже невозможно - от Ростова, Кашина... Они идут вослед.
У Симонова монастыря встретилось Дмитрию знакомое лицо. Присмотрелся -
Елизар Серебряник. Рыжая голова поклонилась великому князю да так и не
подымалась. Дмитрий съехал на обочину, подправил с Брен-ком, а Вельяминову
махнул рукой:
- Веди, Тимофей Васильевич! - и сразу к Елизару: - Схоронил?
Елизар кивнул и враз с Дмитрием перекрестился.
Лишь на миг взглянул Елизар в лицо великому князю и снова опустил
голову, а тот продолжал еще смотреть на своего слугу, так скоро вошедшего в
число самых нужных, хоть и далек он был от двора. Судьба этого человека
нежданно переплелась с судьбою и его, Дмитрия. Воистину неисповедимы пути
господни... Хотел Дмитрий сказать Елизару что-нибудь доброе, бодрое, но
слова не шли, и он молча тронул коня.
- Княже! Днесь догоню полки! - послышался позади голос Елизара.
Бренок оглянулся - Елизар еще стоял у ограды Симонова монастыря, стоял
у сторожки, где ночевал когда-то с Халимой.
- Стоит, - заметил мечник, да приумолк в смущении, стыдно, должно
быть, стало, что отвлекает великого князя на пустяки.
- Возвратимся, бог даст, напомни: слугу сего одарить надобно.
- Исполню, княже! - с готовностью ответил мечник.
Дмитрий покосился довольно: славным мечником одарила судьба - день и
ночь помнит о князе. А сам ладно в доспехи укручен, как родился в них. Шлем
горит - глазам больно, известно, чистит и трет войлоком, как младенец князь
Василий, а того не ведает, что он, Дмитрий, примерял этот шлем пораньше
хозяина...
Легкая, почти незаметная улыбка тронула губы великого князя, но и она
не укрылась от мечника, и тот растерянно подумал: "До смеху ли ныне?"
К вечеру показались стяги передовых полков и крест деревянной
коломенской церкви, где двенадцать лет назад простой иерей Митяй венчал
Дмитрия с Евдокией.
- Михайло!
- У стремени, княже!
- Внемли, Михайло: коли бог одарит нас победою, то накажу всем ближним
и нарочитым боярам московским, всем ближним людям моим, дабы на месте сем,
памятном сердцу моему, взградили церкву каменную. - И, проехав сажен
десять, строго спросил: - Что молчишь?
- Ладно сдумано, княже... после рати так и скажи боярам!
И это оценил в Бренке Дмитрий, охваченный теплой волной благодарности
к слуге, верившему в невозможное - в бессмертие великого князя. Заговорен
ли он, Дмитрий, от коварной татарской стрелы, от длинноро-жонного копья или
кривой сабли? Не ему ли, великому князю, следует быть на рати впереди
воинства, как испокон повелось на Руси, со времен еще Святославовых? Не его
ли прапрадед, Александр Невский, сам водил полки и впереди всех бояр
бросался на немцев и свеев?[Свей - шведы]
Близ того места, где Осетр-река слились с Москвой-рекой, уже стоял
голубой княжий шатер заботой походного покладника и подуздного Ивана Уды,
что был из родословной князей фоминских и смоленских. Дмитрий не мог
держать в подуздных и походных покладниках своего боевого тысячника Дмитрия
Монастырева. И как раз - легок на помине! - Монастырев неожиданно подскакал
к шатру, но тесно уже было вокруг великого князя, и Монастырев прокричал
через голову Боброка:
- Великой княже! - Он замялся, видимо надобно было начать с обычного:
"Вели слово молвить", но смелый тысячник отринул эти церемонии и продолжил,
привстав в стременах: - Пред нами - Мамаев углан Бегич!
- Где он ныне? - спросил Дмитрий и рукой сделал знак, чтоб
расступились.
Монастырев подправил коня в круг бояр, окинул всех быстрым взглядом
насмешливых глаз, померцал ямками на щеках:
- За Вожей-рекой! Пронск пожег! Вчерашний день, пополудни, реку Проню
перешел со всеми обозами, а ныне у Вожи!
Дмитрий молчал, задумчиво перебирая ременные поводья, и тут Кошка
встрял:
- А чего ты, Митька, не побил его, Бегича-то? Чего прибег, зайцу
подобно?
- А поди-ко ты туда - получишь стрелу в нюхало. Митька первый
оскалился грубой шутке, но пригасил улыбку: заговорил великий князь:
- Сколько у Бегича?
- Тыщ у ста, княже!
- Считано аль сам надумал?
- Две ночи по огням считали и две сторожи хаживали днем в обтек
Бегичу. Тыщ у ста, княже, с обозным людом.
Дмитрий снова приумолк, спокойный, но мрачный. А в кругу опять
загомонили:
- Эко привалило - у ста тыщ! - помрачнел Кошка.
- Да-а... Помахаешь десницею, - покачал головой Кусаков.
- Вот и хрен-то!
Кошка воровато глянул вокруг - митрополита не было, некому клясти
непотребные словеса боярина, только осенил себя крестом семейный духовник
великого князя, дьякон Нестор, пошедший в этот поход вместо Митяя.
- Как мнишь, Митрей, перешли ли нехристи Вожу? - спросил великий
князь.
- Днесь не сподобились, княже, - твердо ответил Монастырев, и эта
твердость в его голосе взбодрила многих.
- Ну, как порешим, бояре: теперь пойдем к Воже али поутру?
- Без роздыха не пущу, княже! - решительно поднял голос Иван Уда, и
все приметили, что этот подузд-ный не чета подуздному дворянину, Семену
Патрикееву, молодому и тихому сыну боярскому, этот как-никак из князей...
- Добре, Иван! - весело ответил Дмитрий. - Не пущаешь ныне - наутрие,
до свету, выступим! - и, поворачивая коня к шатру, громко, дабы слышали те
вой, что вострили уши вокруг, изрек: - Вожа на то и Вожа; станем биться за
нее! [Вожа - пленница]
- Молчи! Доколе я стану в порубах высиживать? - Голос Лагуты гремел на
дворе, а говорил он в избу, в растворенное оконце, где подвывала и что-то
втолковывала ему Анна. - Эка мутноумна баба! Да кто ныне поверит те, что
медведь мя заломал? А? Дитю вестимо, что медведи на Москве токмо с кольцом
в носу живут! Молчи ты! Да! Да! Ране было у меня задумано про медведя, а
таперь немочно этакую срамную весть по слободе да по всей Москве пускать! А
как после тверской войны князь Серпуховской изловчился на меня? То-то!
Велел платить прокорм двух воев, коли я от войны утек...
Елизар слышал все это и понимал, что не гривны жалеет ныне Лагута, а
наступило иное время, когда угроза ордынская, забытая в годы Калиты и Ивана
Красного, вновь означилась над Русью, неотвратимо и страшно. Из одной
только их кузнечной слободы на Пьяне-реке сгинуло девять ратников. Мало
было веселья в избе Лагуты, когда соседка вопила по своему мужу. Да и опять
же, посуди хоть начерно, хоть набело, а Тверь Орде - не ровня. На каком
безмене ни прикинь, а Орда перетянет. Орда, она и есть - Орда...
Елизар прислушивался к голосу Лагуты из своей избы. Он уж все собрал -
коня, доспехи, харч, еще Хали-мой навяленное мясо, сухари и сыр, крепко
засушенный и просоленный по-татарски. Халима, Халима... Крест не успел
путем вытесать, спроворил кое-какой: спешил с вестью о татарах. Хорошо,
заказал панихиду в Симоно-вом монастыре. А Ольга уж чует неладное: молчит,
уходит от людей за дворы, к Яузе, садится там и тихо плачет... Вот. Брат
Иван наехал на Москву, останется, пока они с Лагутой на войне, за хозяина -
один на две избы, за отца детям, братом - Анне, а Ольге - за отца и за
мать...
Анна готовила прощальный стол, крутилась в избе. Детишки приутихли на
дворе, позабыв свои удочки и забавы, - не тот день: отец в кои веки в поход
идет!
Лагута приготовил топоры на длинных ручках из суков старой яблони -
длинные топорища, таким достанешь - мало не будет...
- Белыми добры топоры! - похвалил Елизар и тоже сел на завалину избы,
рядом с Лагутой.
- Да уж не чета копью! У того древко срубят - заказывай панихиду! А
тут... Не-ет, топор с копьем не равняй.
- Истинно так! Этаким топором любое копье упредишь.
Иван принес охапку дров. Вскоре на дворе гуще запахло дымом и потянуло
сытным хлебно-мясным духом - то запекался в ржаном тесте свиной окорок, еда
ратникам. Из оконца слышались голоса Анны и дочери, та хоть и мала, но тоже
толклась у печки. Помощница...
Иван вышел к мужикам и сказал, что днями напишет во Псков грамотку на
бересте и вызовет сюда жену. Он говорил и улыбался, хвастая перед
сородичами тем, что выучился в Новгороде письменной хитрости.
- Почто ты, Иване, к Новгороду льнешь? - спросил Елизар. - Там,
сказывают, ересь бродит.
- В Новгороде всего вволю, - сладко сощурился Иван. Он сидел будто в
гостях, будто сородичи его и не едут на рать престрашную. - Там и воли
вволю, и куны там рекой текут, там...
- Текут, а к тебе не затекают: осьмой год в одной шапке ходишь, а то и
вовсе распокрымши! - уколол Лагута.
- Притекут и до меня, - не обиделся Иван и продолжал: - Что ересь?
Ересь водится. В запрошлом годе трех стригольников с мосту сбросили в
Волхов-реку, понеже мысль была у тех стригольников - у Карпа с сотоварищи -
народ православный супротив церкви из-волчить. Началась толкотня в
Неревском конце, а потом - у святой Софии, а потом уж их палкою и камень-ем
побили да и бросили в Волхов. Как потопли те стригольники, так Волхов семь
ден вверх тек.
- Окаянный город! - крякнул Лагута.
- Вольной город! - улыбался Иван. - Князей не жалуют, любого изведут:
горласты людищи!
За разговором этим припомнил Елизар ночлег в кладбищенской сторожке у
Симонова монастыря, странника Пересвета, ночную беседу с
Карпом-стригольником. Вспоминая душегубные мысли того отчаянного человека,
нередко он думал, что вроде и прав был Карп, да правда эта страх нагоняла.
Память о Карпе и товарищах его затронула свежую рану - давний ночлег в
сторожке, где уже не быть им с Халимой...
Лагуте не по нраву были ни война, ни вольные города, где только то и
делают, что глотки дерут на вече. Потому, должно, считал он Елизара, хоть
он и отменный кузнец и по серебряным узорочьям хитроумен, и брата Анны
Ивана, человека тоже ремесленного, а не прибитого к месту, людьми
ущербными, ненадежными в жизни. Вот ежели бы они, как Лагута, выбились
...Поділитися у соцмережах
