Жанр: История
Россия распятая
...- это две разные вещи. Нас во многом учили "смотреть".
Фотоаппарат тоже "смотрит" и тоже фиксирует видимый мир. Видеть мир с точки
зрения правды художественной меня, как и многих моих товарищей, учили старые
мастера, говорившие с нами убедительным языком живого примера в залах Эрмитажа и
Русского музея. Да и монографии нашей старой академической библиотеки были
богаты репродукциями. Чувство композиции врожденно, но культуру композиции может
и должна воспитывать Академия - школа!
Каждый элемент композиции, будь то поворот головы, движение руки, тень и свет,
форма облака или складка одежды, должен в согласном звучании разных инструментов
оркестра исполнять единую мелодию, соответствующую замыслу художника. Каждая
тема требует своего композиционного строя. Василий Суриков, владевший абсолютным
композиционным слухом, удивительно точно сформулировал это свойство построения
композиции, когда поставленная точка меняет все. Каждый художник в известной
мере заново создает свои законы композиции, учась у предшественников. Рецепты
здесь неуместны. Незыблемых законов нет, кроме одного: цельность гармонического
чувства взаимосвязи отдельных элементов сочетания, если хотите - пластических
рифм, организующих гармонию картины. Старые мастера обладали этим чувством,
умели связать воедино две, три, четыре фигуры и целую толпу, не потеряв
человеческих индивидуальностей и дав каждому персонажу свою роль, смысл и
значение. Каждый персонаж лишь выигрывал от соседства и противопоставления
другим персонажем. Когда мы смотрим на картины Эль Греко, Тициана, Веронезе,
Креспи, Тинторетто, то уже издали, одним лишь своим композиционным строем тона и
цвета, они неумолимо действуют на нашу психику, как музыкальный аккорд, как
звучание бессмертных симфоний Бетховена, Рахманинова или Чайковского. Картина -
это вершина искусства!
Из русских художников мне вновь хотелось бы в этой связи назвать среди многих
величайших "композиторов", владевших в совершенстве тайнами создания картины, -
Александра Иванова и Василия Сурикова. Иванов, решая сложнейшие композиции с
виртуозной легкостью, равной мастерам Возрождения, наибольшее внимание уделял
рисунку. Суриков - цвету: "Есть колорит - художник, нет колорита - не художник".
"Я на улицах всегда группировку людей наблюдал, - говорил Василии Иванович. -
Приду домой и сейчас зарисую, как они комбинируются в натуре. Ведь этого никогда
не выдумаешь. Случайность приучился ценить. Страшно ракурсы любил. Всегда
старался дать все в ракурсах. Они очень большую красоту композиции придают. Даже
смеялись товарищи надо мной. Но рисунок у меня был не строгий - всегда
подчинялся колоритным задачам".
И все-таки недостаточно быть рисовальщиком, колористом и владеть композицией,
необходимо главное: иметь - что сказать людям. Художник велик тем, что, постигая
тайны мира, создает свой мир. Картина - окно в этот мир. Колорит, рисунок,
композиция - лишь средство донести его до зрителя. И самая страшная ошибка в
искусстве (да и в жизни!), когда средство становится целью. Многие критики и
художники, современники Сурикова, говорили - и, вероятно, справедливо, - что у
него есть погрешности в рисунке и композиции. Однако именно Суриков вписал свою
страницу в историю не только русского, но и мирового искусства. Ему было что
поведать людям, в его душе жил целый мир образов древней России, философских
идей, связывающих эти образы в единую концепцию. Вобрав в себя неисчерпаемые
богатства наследия мирового искусства от Рафаэля до открытий импрессионизма и
новейших течений французской школы, Суриков сумел все это переплавить в
неповторимый слиток на своем самобытном языке. Он рассказал людям о мире древней
вечной Руси, о борениях народной стихии, о таинственном взаимодействии личности
и толпы, трагедиях исторической жизни нации. Как обеднели бы мы, если б в нашем
искусстве не было этого загадочного человека, так много сделавшего для
утверждения национальных идеалов красоты, страстно влюбленного в бытие русского
народа! В своих композициях Суриков создал вдохновенные поэмы о духовной красоте
русского национального характера, явил миру образы незабываемой силы, они сродни
образам Достоевского и Мусоргского своей истовой страстью, способностью к
подвижническому служению и самопожертвованию. В конце жизни Суриков под
воздействием разных причин отошел от своего эпического начала. Это был его
конец... Русская школа может гордиться своим, во многом ныне потерянным,
искусством создавать картину-роман. Не забудем также великую православную
духовность картин Виктора Васнецова и Михаила Нестерова...
Когда в мастерской стало совсем темно, я включил свет и после перерыва в две
недели, которые казались мне вечностью, словно совсем по-новому в который раз
смотрел на свою картину, на втоптанную рожь, изнемогающих от усталости и жары
беженцев, опять в ушах моих слышался рев немецких истребителей, когда я с
родителями среди руин шел с рюкзаком в сторону моего родного города. Я все равно
ее закончу!... "Если против тебя все - это значит, что ты самый сильный", - гордо
провозгласил Юлий Цезарь.
Рядом у стены стояла огромная по размерам другая неоконченная работа: Джордано
Бруно, под звездным небом, в таинственной ночной тиши. На крыше католического
собора монах Джордано стремится приобщить свой дух к тайне Вселенной, созданной
всемогущим Богом. На кого из нас не действует, обрекая еще на большее
одиночество, созерцание ночного неба, сверкающего мириадами звезд? В одном из
сонетов Джордано Бруно вопрошает:
Кто дух зажег,
Кто дал мне легкость крыльев...
Неспроста считается, что если человек любит смотреть в ночное небо и на далекие
звезды - это значит, что он одинок и осознает таинственную связь со своими
предками или с отцом и матерью, когда они уже не живут на земле. Я навсегда
запомнил, как в темные ноябрьские ночи ленинградской блокады мой отец показывал
мне и называл имена далеких звезд, которые будут сиять и тогда, когда нас не
будет на земле.
Моя жена Нина с маминой сестрой тетей Асей ждали меня в Ботаническом саду в доме
ботаников, куда я снова переселился из общежития после смерти мужа тети Аси,
Николая Николаевича Монтеверде. Тетя Ася была очень одинока, и я помню частые
слезы на ее столь дорогом для меня лице. Вот уже два года, как в мою жизнь вошла
нежная, удивительная, сильная и преданная Нина. Я был очень рад, что тетя Ася
так полюбила мою жену. Придя домой из Академии, несмотря на поздний час, мы
любили выходить в ночной сад, шумящий кронами столетних деревьев. В Ботаническом
было всегда тихо и безлюдно - словно попадаешь в давно ушедший мир старинной
русской усадьбы. В. эти поздние часы небо над городом казалось в розовой мгле -
словно от далекого зарева, которое отражалось в прудах старого парка. Сколько
раз, видя напряженную скомканность моей усталости, Нина говорила мне о том, что
я преодолею все и ее жизнь теперь принадлежит мне. Обнимая меня в темноте
шумящего парка, она говорила нежно и истово: "Ты победишь, я сразу поверила в
тебя - моя преданность и любовь будут всегда с тобою..."
В темноте старого парка, помню, Нина рассказывала мне о том, что, когда она была
совсем юной, любила бродить одна по осенним паркам нашей блоковской
Петроградской стороны, неподалеку от церкви у моста на каменноостровском, на
берегу Невки, построенной в масонско-готическом стиле безутешной матерью на
месте дуэли ее сына. Это были места поединков (происходивших обычно рано на
рассвете) петербургской аристократии - неподалеку от места убийства Пушкина на
Черной речке. Наискосок от церкви на том берегу Невки был дом, построенный сразу
после войны, где жила семья отца Нины - архитектора Виноградова. Набережные
заросли крапивой и были закиданы проржавленными старыми кроватями когда-то, еще
до бомбежек и голода блокадных месяцев, живших там ленинградцев. Днем аллеи
парка были особенно безлюдны, и ей казалось, что по одной из аллей, где стены
черных стволов деревьев кажутся бесконечными, теряясь в весенней мгле, придет
тот, кого она ждет и будет любить всю жизнь. Как зеленые огоньки, распускались
почки на старых деревьях. Ни с чем не сравнимая весна в Петербурге... Навсегда
останутся в сердце моем сказанные ею тогда пронзительные слова: "Тебя не было,
только лед звенел и крошился на синей Неве. Но я дождалась тебя, такого
красивого и неподкупного рыцаря, пахнущего краской, с вечно усталым, бледным
лицом. Мои родители, как ты знаешь, сразу невзлюбили тебя, считая беспутным и
несерьезным, хотя и талантливым человеком. Они считают, как, впрочем, и твой
дядя Миша, что будешь со мной несколько месяцев. Все проходит, как говорит
Библия... Они не знают, что мы будем вместе до конца. Я знаю, я перенесу все и
буду предана тебе, как Сольвейг..."
В темноте сумерек по воде черного пруда расходились, словно золотые кольца,
всплески на воде. А после темного одинокого парка - как шумно бурлит и горит
огнями Петроградская сторона! Как мощно и красиво стоят многоэтажные дома,
построенные накануне революции на Каменноостровском проспекте. Светящиеся глаза
окон. И в каждом окне своя жизнь, свои судьбы и трагедии. Вот она, одна из тайн
реальности мира во всей ее поэтической простоте и несказанности. Огни окон,
переходя в звездное небо над городом, отражались в Нининых глазах. Прикрытые
пушистыми ресницами, они излучали любовь и чистоту нежности. Ей было тогда 18
лет... Свечение оконных огней сливалось с мерцанием одиноких звезд мглистого
ночного неба. Они становились особенно яркими, если смотреть с булыжников попетербургски
глубокого и темного двора-колодца.
...Через 30 лет в Москве мне принесут из 83-го отделения милиции ее обручальное
кольцо с привязанной к нему картонкой. На бирке простым карандашом было
написано: Нина Александровна Виноградова-Бенуа, год рождения 1936, умерла 24 мая
1986 года... Били по мне - попали в нее. Я плохо помню сквозь черный туман горя те
страшные дни ее гибели... Почему ее обручальное кольцо мне не отдавали полгода? И
почему и кто отдал? Не могу, нету сил касаться этой непреходящей боли...
А тогда - как я был счастлив, что она, сидя рядом со мной в мастерской,
восторженно и проникновенно рассматривала мои работы. Она училась на
искусствоведческом отделении ЛГУ. Я видел ее профиль, похожий на римскую камею,
и ощущал великую духовность ее натуры, свойственную многим представителям столь
славной для истории России семьи Бенуа.
Помню, как однажды, работая над холстом "Дороги войны", Я обнаружил, что у меня
кончились краски. Денег не было. Навсегда запомнил, как появилась в дверях моя
добрая фея - радостная Нина: "Вот краски", - сказала она, ставя на пол тяжелый
пакет. Глядя в ее счастливые глаза, спросил: "Откуда?" На секунду опустив глаза,
она ответила: "Мне дали деньги родители". - "Мне не хотелось бы брать от твоих
родителей ничего. Я чувствую, как твой отец меня активно не любит". Восторженно
глядя на мою картину, она, садясь рядом со мной, сказала: "Эти краски от меня, а
не от них. Ты должен закончить свою гениальную работу - она несет великую
правду, от которой все отвыкли"... Через несколько дней, не помню при каких
обстоятельствах, из ее паспорта выпал зеленый билетик. Я нагнулся, поднял и
прочел: "Донорский обед". Догадка сверкнула в моей голове - вот почему она стала
такой бледной за последнее время. Никакая это не усталость! Моя жена продавала
свою кровь и меняла ее на краски, которыми я писал, не подозревая, какой ценой
они получены!
Когда я вспоминаю об этом сегодня, то, как и тогда, не могу найти слов
удивления, благодарности и гнева на себя. Мое сердце сжимается от нежности, на
глаза наворачиваются слезы. Словно я слышу ее голос: "я всю жизнь отдаю тебе, я
верю, что через тебя действует высшая сила, и мое назначение любить тебя и быть
преданной. Ты,говорил однажды, что никогда, ни на ком не сможешь жениться - ты
воин и должен быть свободен в своих действиях. Я знаю, что мой долг и смысл моей
жизни - это служение тебе".
Вера жены в мою предначертанную Богом миссию давала мне великую силу и
спокойствие, которые помогали выстоять в страшной борьбе. Не случайно мои
московские друзья называли ее позднее боярыней Морозовой. Лишить меня моей
нерушимой стены - неукротимой, нежной, волевой и неистовой Нины - было мечтой
многих черных людей и тайных сил. Конец ее потряс меня до основания смертной
болью и ужасом, он был предопределен, приговор приведен в исполнение. Она
оставила у меня на руках двоих детей, глядя на которых я часто вздрагиваю от
неожиданного ее взгляда, движения, интонации, которые нахожу в наших детях - в
Иване и Вере... Икона Матери Божией "Взыскание погибших" дает мне тихую радость,
хоть на время приглушает безысходное горе ушедших навсегда лет моего счастья с
Ниной, нашей общей яростной борьбы за Россию. "На свете счастья нет, а есть
покой и воля". Сегодня, как никогда, я понимаю горестный смысл этих слов
всеобъемлющего русского гения. Покоя нет, а воля есть. А счастье в служении...
Среди злобного воя и непримиримости врагов, в радости и любви моих зрителей.
А тогда, слушая "Торквато Тассо" великого Листа, я продолжал, как я уже говорил,
словно по-новому рассматривать висящие на стене и стоящие на полу этюды к моей
картине, невольно вспоминая могучую Сибирь, Енисей, так не похожий на русские
реки, его берега, связанные у меня с работой по собиранию материала к моей
будущей картине. Это было наше свадебное путешествие с Ниной, которое навсегда
оставило неизгладимую печать в моей душе и моей жизни художника. Это было начало
начала.
Почему я поехал именно в Сибирь в поисках материала для моей дипломной картины?
Мой товарищ, крепко сколоченный сибиряк, с напряженной мыслью в глазах,
восхищавший меня своим серьезным и вдумчивым отношением к искусству, своим
пониманием задач композиции, сказал мне однажды:
- Ты можешь сколько угодно копировать "Небо над Толедо" Эль Греко или виртуозные
композиции Франка Бренгвина, но ты ничего не сделаешь без конкретных живых
людей. Тебе нужны народные русские типы. Поезжай в Сибирь, вот где люди-то
настоящие, самобытные, удивительные!
Мой друг был абсолютно прав. Создание картины немыслимо без серьезной и
вдумчивой работы над этюдами, в которых художник должен найти живую конкретность
образа, которую может дать только жизнь. И если еще Леонардо, работая над
"Тайной вечерей", мучительно искал воплощение образов апостолов, то русская
школа с ее культом картины - неугасимый пример подлинного творчества, выражение
мировоззрения художника, когда мысли и образы его становятся мощным средством
воздействия на души современников, донося и до будущих поколений понимание добра
и зла, где поле битвы - сердце человека, а главное - правду о нашем времени,
которое так запутано и кроваво...
Я еду в Сибирь
Итак, решено: на преддипломные каникулы еду в Сибирь. Куда ехать? Только в
Красноярск, на Енисей, на родину великого Сурикова. Для сбора материала к
дипломной работе всем студентам полагалась творческая командировка. И когда я
попросил послать меня в Красноярск, это не вызвало возражений. "Главное, попади
на целину - Никита Сергеевич Хрущев знает, что делать", - напутствовал меня
декан.
Пять суток не перестаешь удивляться великой протяженности нашей Родины и
бесконечному многообразию человеческой жизни. Вот уже позади знаменитая граница
Европы и Азии - Урал с поэтически суровыми обрывами скал, поросших лесом...
Прошлое Сибири благодаря исследованиям русских ученых конца XIX и начала ХХ века
предстает в фантастических красках древних культур, еще неизвестных археологии и
европейским историкам. Думается, что в этой области особая роль принадлежит
Томскому университету. Археологические раскопки древних курганов в Сибири
говорят о могучей и древней культуре арийских народов, которые до сих пор мало
изучены. В наше время огромный шум в научных кругах вызвали раскопки
древнеарийского города Аркаим, найденного несколько лет назад в Приуралье.
Участники экспедиции рассказывали мне, сколько трудностей они преодолели во
время раскопок древнего Аркаима, который не так давно пытались покрыть толщей
воды искусственного водохранилища. Пытались силы, не заинтересованные в
исследовании культуры древней арийской расы. Но поскольку речь сейчас идет не об
арийских древностях великого сибирского края или их похожести на древнюю
культуру Крита, Микен, Трои и древних пеласгов, я возвращаюсь к поезду Ленинград
- Красноярск, за окнами которого вырастали горные цепи, бескрайний океан тайги и
однообразные советские полустанки Транссибирской магистрали Сибирь! Какая это
даже при современных фантастически быстрых средствах передвижения отдаленная,
богатая неожиданностями величавая страна! Еще не открыта в искусстве красота
неизмеримых ее пространств! Еще не найдены отточенные образы ее людей, хотя пути
к воплощению красоты Сибири и были указаны Суриковым и Аполлинарием Васнецовым.
В бумагах Пушкина обнаружены следы интереса к сибирской истории. Смерть помешала
русскому гению осуществить свой замысел. Сибирь ждет своих певцов. Не только
протяжные острожные песни подарила нам старая Сибирь, но сохранила память о
древнем русском укладе жизни, о мирном освоении громадных просторов русскими
поселенцами...
Как данники монголов, русские узнали юг Сибири в XIII веке. Но еще в ХI веке
новгородские дружины воевали Югорскую землю - север и запад Сибири, привозя
драгоценные меха и продавая их заморским купцам на шумных новгородских торгах.
При Иване III знамена Третьего Рима - Москвы уже развевались на снежном хребте
Каменного пояса (так в старину назывались Уральские горы). Воображение
современников Геродота населяло суровые скалы фантастическими грифами,
стерегущими золото Уральских гор, известных отцу истории под именем Рифейских.
Двуглавый орел с кремлевских башен неотступно смотрел на далекий восток, куда
через "железные ворота" Урала вливалась неудержимым потоком могучая русская
сила. С ружьем и топором в руках шел по тайге русский мужичок-страстотерпец,
строящий свою избушку, свой национальный дом - Россию... Глядя из окна вагона на
таежные дебри, я особенно остро ощутил глубочайшую правду картины Сурикова
"Покорение Сибири". В пяти тысячах верст от златоглавой Москвы горсть казаков,
ведомых атаманом Ермаком Тимофеевичем, идет на стену несметных полчищ хана
Кучума. Достойно внимания, что с дружиной Ермака пришел в Сибирь с далекого Дона
предок Сурикова. Знали именитые купцы Строгановы, каких удальцов посылать в
Сибирь! Картина словно спаяна из блеска стальных кольчуг и ружей, мутных вод
Иртыша и низкого северного неба. И пусть на высоком берегу шаманы бьют в бубны и
призывают на помощь Кучуму своих древних злых духов - победа будет за Ермаком,
за его властным жестом "вперед!". "Две стихии встретились", - говорил о своем
замысле Суриков. Ядро войска Кучума все те же враги Руси - татары. Но с ними
остяки, вогулы и эвенки, охотники на оленях. Столкнулись два мира. Первобытная
Сибирь ураганом стрел и завыванием шаманов встречала казаков, без страха идущих
вперед. Рядом с Ермаком есаул Кольцо, который впоследствии бил челом грозному
царю Ивану, прося принять под свою могучую руку земли сибирские. Знамя с
изображением Спаса, увиденное Суриковым в Оружейной палате, осеняет в картине
дружину Ермака: оно развевалось над полками Дмитрия Донского на Куликовом поле,
а позднее под стенами Казани, штурмуемой войском грозного царя Ивана
Васильевича. Оно подчеркивает историческую преемственность завершения вековой и
кровавой борьбы русских с татарской Ордой, последним оплотом которой и было
Сибирское ханство Кучума. Работая над этой живописной былиной, Суриков проделал
путь Ермака в несколько сот верст, плыл ла лодке, скакал на коне... "Все увидеть,
перечувствовать самому, ко всему прикоснуться..." - объяснял свой творческий метод
Суриков. Из Красноярска художник ездил в Туруханский край, рисовал эвенков и
остяков... Побывал Василий Иванович в Минусинском музее, где хранилась большая
этнографическая коллекция культуры первобытных народов Сибири, делал зарисовки с
одежд, сшитых из шкур и украшенных узорами из бисера. Изучал форму стрел, луков,
из которых стреляло войско Кучума в дружину Ермака. Работая с натуры над
образами хакасов и остяков, Суриков открыл поразительный закон красоты: "Пусть
нос курносый, пусть скулы, а все сгармонировано. Это вот и есть то, что греки
дали, - сущность красоты. Греческую красоту можно и в остяке найти".
Гармоническую красоту Суриков увидел в Руси, в типах русского характера и в
типах сибирских народностей, входивших в орду Кучума, объединившего сибирских
татар. Хан Кучум убил сибирского князя Едигера, просившего Ивана Грозного "взять
Сибирскую землю в свою волю и под свою высокую руку". Кто не помнит смелость и
предприимчивость купцов Строгановых, организаторов похода Ермака? Прошу заметить
читателя, что несмотря на то, что русский православный мир поначалу вошел в
Сибирь с боем, за этим не последовал геноцид народов Сибири. Если возлюбленная
демократами всего мира "страна свободы" Америка проводила жесточайший геноцид
коренного населения Северной и Южной Америки, платя, как известно,. 6 долларов
за скальп взрослого индейца и 3 доллара за скальп ребенка, то совсем по-другому
вели себя русские в Сибири. Россия всегда была страной, не знавшей колоний,
строившей свою политику на мирном содружестве и братском приятии разноплеменных
народов, образовавших со временем великую Российскую империю. В Америке столь
модные сегодня по голливудским фильмам "коровьи мальчики" - так называемые
ковбои - бешено охотились за последними могиканами, стреляя при этом друг в
друга из-за найденных золотых приисков. А переселенцы из Европы строили свое
счастье на уничтожении коренного населения завоеванного материка и к тому же
занимались работорговлей, чему покровительствовала "добрая старая Англия". В
трюмах кораблей, как рабочий скот, свозились в новую землю обетованную черные
рабы из Африки, которые подвергались нещадной эксплуатации. Между прочим, в
войне между Севером и Югом победе христианского милосердия способствовала
политика самодержавной России. Об этом сегодня не любят вспоминать те, которые
хотели бы обратить в "русскую пустыню" океан когда-то богатых и щедрых земель,
где жил великий "народ-богоносец", по определению Федора Михайловича
Достоевского. Россия не торговала чукчами и никогда не стремилась уничтожить
разноликие племена, уважая их свободу, самостоятельность и веру. Царь Алексей
Михайлович издал даже указ, по которому карались те купцы, которые спаивали
представителей так называемых инородцев, желая по дешевке купить у них дорогие
сибирские и северные меха. Глядя на подступающую временами к окнам вагона
непроходимую тайгу, я представлял себе Ермака и его сподвижников, которые из-за
густых еловых ветвей смотрели в ночи, как при свете костров, ударяя в бубны,
вершат свои ритуальные танцы шаманы. Я каюсь, что до сих пор не написал эту
картину. Но, как писал Лев Толстой: ЕБЖ напишу (так великий русский писатель
сокращенно писал "если буду жив"). Как дико звучит для уха слово "Евразия", так
дико было бы объединить в единое слово "православно-шаманский мир". Нет ничего
общего между духовностью Веры Христовой - православием и столь далеким от нас,
арийцев миром, где правит воля шамана. И не случайно безжалостные завоеватели
Чингисхан и его внук Батый исповедовали учение и веру шаманов. Они, монголы, не
знали, что такое любовь к ближнему, сострадание и милосердие. Они убивали на
своем пути все, что живет и дышит, все, что не подчиняется воле завоевателей
мира... И повторяю еще и еще раз слова не любимого мною философа Бердяева (в
отличие от любимого мною Ивана Ильина и митрополита Иоанна Петербургского и
Ладожского), который сказал, что евразийцам ближе Чингисхан, чем святой князь
Владимир. И если я не согласен с его тезисом, что "коммунизм детерминирован
русской историей", то абсолютно согласен с характеристикой евразийства, которое
сегодня снова дурманит головы определенной части русской интеллигенции. От себя
добавлю: стыдно, господа-товарищи, быть сегодня евразийцами!
...В поезде я не расставался с монографией В. Никольского о Сурикове. Отрываясь от
книги, я снова смотрел в окно душного вагона, до отказа переполненного людьми.
Что я найду в Сибири для моей картины? Сибирь влекла меня как родина великого
русского художника, к миру которого мне хотелось приобщиться. Сибирь была для
него, как мать-земля для Антея. В Сибири до сих пор есть места, где ни разу не
ступала нога человека, сохранились такие углы, где холодной ночью у жарких
костров танцуют шаманы. И в той же Сибири не по дням, а по часам растут новые
города из железобетона и стекла. А в глухой тайге, отделенные от всего мира
вековыми непроходимыми лесами и топями, живут по законам отцов старообрядцы.
Уединившись в новых лабораториях, разгадывают тайны мироздания ученые-атомщики,
конструкторы межпланетных кораблей. Сибирь - это колыбель казацкой вольницы.
Сибирь - это историческое воспоминание о звоне кандалов по бесконечным дорогам.
На полустанках душа Сибири смотрела на нас узко прищуренными глазами, звучала
короткими и гортанными именами, хранящими древние поверья таинственной Азии,
манила разлетами черных бровей молодых казачек, праправнучек славных донских
удальцов...
И вот наконец Красноярск. Жара. На мешках, на чемоданах и прямо на земле сидят,
спят и жуют, запивая молоком из бутылок, сотни людей в ожидании поездов. Я прямо
ахнул: как будто специально для моей картины собрались изумительные,
незабываемые на всю жизнь люди, загорелые, усталые, в выгоревших платках и
линялых пыльных пиджаках и рубашках. Удивительны ясноглазые дети. Сразу повеяло
древней Русью, стерлись грани времен, сотнями глаз смотрел на меня русский
народ. А рядом с русскими иные народы, в чьих раскосых глазах, в чьей
невозмутимости живет неразгадан
...Поділитися у соцмережах
