Жанр: История
Россия распятая
...ная тайна Азии, так непохожая на таинство нашего
русского мира.
А далеко за ними - высокая гора с маленькой часовней наверху. Красноярск, как и
многие сибирские города, возник на месте деревянной крепости - острога Красный
Яр, заложенной русскими еще в XVII веке. В числе имен основателей города
упомянуты Суриковы, предки художника. Дом-музей Сурикова за небольшой оградой,
на одной из тихих улиц. В этом двухэтажном, по-сибирски прочном доме с
крылечком, построенным еще дедом Сурикова, родился великий художник. В глубине
двора бывшей конюшни Суриковых - одноэтажный дом, переоборудованный под здание
местного художественного училища. Здесь мы прожили три недели среди гипсовых
голов и учебного скелета, стоящего в углу за мольбертами. Спали прямо на полу,
на газетах положив под голову сложенные пальто. По музею нас водила Анастасия
Михайловна - дальняя родственница Сурикова, женщина средних лет со следами былой
красоты. Одухотворенное лицо ее напоминало мне женские образы Сурикова. Художник
с детства вобрал в себя мир древней Руси, сохранившийся в далекой Сибири, с
дикой ее природой, ее самобытной силой характеров, с семейными преданиями и
жизненным укладом, своеобразная красота которого определила историческую правду
его творчества. Рассказывая об этом, Анастасия Михайловна напомнила нам
суриковские слова: "Идеалы исторических типов воспитала во мне Сибирь с детства,
она же дала мне дух, и силу. и здоровье".
"Первое, что у меня в памяти осталось, - рассказывал Василий Иванович, - это
наши поездки зимой в Торгошинскую станицу. Мать моя из Торгошиных была... А
Торгошины были торговыми казаками - извоз держали... Жили по ту сторону Енисея -
перед тайгой... Семья была богатая. Старый дом помню. Двор мощеный был. У нас
тесаными бревнами дворы мостят. Там самый воздух казался старинным. И иконы
старые и костюмы. И сестры мои двоюродные - девушки совсем такие, как в былинах
поется про двенадцать сестер. В девушках была красота особенная - древняя,
русская. Сами крепкие, сильные. Волосы чудные. Все здоровьем дышало.
...Рукоделием они занимались: гарусом на пяльцах вышивали. Песни старинные пели
тонкими певучими голосами. Помню, как старики Федор Егорыч и Матвей Егорыч под
вечер на двор в халатах шелковых выйдут, гулять начнут и "Не белы снеги поют". А
дядя Степан Федорович с длинной черной бородой. Это он у меня в "стельцах" -
тот, что, опустив голову, сидит "как агнец" жребию покорный".
О Бузимовской станице, где работал отец художника, Василий Иванович писал:
"Место степное. Село. Из Красноярска целый день лошадьми ехали. Окошки там еще
слюдяные, песни, что в городе не услышишь. И масленичные гулянья, и
христославцы. У меня с тех пор прямо культ предков остался... Иконы льняным маслом
натирали, а ризы серебряные мелом. Во всех домах в Бузиме старые лубки видели -
самые лучшие".
Все, что с детства окружало художника в Сибири, в Красноярске, говорило о
страстной тяге наших предков к красоте - наличники окон, утварь, иконы, вышивки,
яркие туесы, расписные розвальни, каретный сарай, сложенный из могучих, замшелых
бревен. В кованых сундуках хранились старинные сарафан, шушуны, старые мундиры
казачьего полка, в котором из поколения в поколение служили предки художника.
Его отец, Иван Васильевич Суриков, любил петь старинные казачьи песни,
аккомпанируя себе на гитаре. Дом Суриковых соблюдал старинные русские обычаи.
Масленица с бубенцами под расписной дугой, святки с веселыми ряжеными прочно
жили в быту Красноярска. Хорошо, что есть музей Сурикова в Красноярске, но как
развеяна ветрами истории красота русского быта...
Хорошо, что есть музей. Но думается, что было бы не менее важно, чем развеска
этюдов и репродукций с картин Сурикова воссоздать атмосферу старого дома
Суриковых, быт, в котором вырос и сформировался великий национальный художник
России.
- Сама жизнь Красноярска того времени, - продолжала Анастасия Михайловна, - была
необычайно самобытной. Остроги со зловещими частоколами, клейменые лица, эшафоты
с палачом в красной рубахе, свист кнута и бой барабана, заглушавшего вопли
наказуемого, - все это было обычными впечатлениями жителей старого Красноярска.
Суриков мальчиком видел смертную казнь. Гуляя по улицам родного города ребенком,
Суриков встретился со ссыльным Буташевичем-Петрашевским.
Анастасия Михайловна помолчала, потом встрепенулась:
- Помните, как Василий Иванович любовно говорил о народном искусстве: "Когда я
телегу видел, я каждому колесу готов был в ноги поклониться. В дровнях какая
красота... А в изгибах полозьев, как они колышутся и блестят, как кованые. Я,
бывало, мальчонком еще переверну санки - как это полозья блестят, какие извивы у
них! Ведь русские дровни воспеть нужно!..." - Анастасия Михайловна наизусть
цитировала многое из того, что писал о своем детстве ее великий родственник, о
котором она знала буквально все. Усталое лицо ее вдруг помолодело: - Путь
Сурикова-художника начался странно и романтично. Забывшись, юноша Суриков,
работавший переписчиком бумаг в губернской канцелярии, нарисовал с большим
искусством на листке бумаги муху. Лист с случайно попал в папку столоначальника,
идущего на доклад к губернатору. Сделав доклад, столоначальник ушел. Папка
осталась на столе. В задумчивости взглянув на раскрытую папку, губернатор рукой
смахнул сидевшую на бумаге муху, а та не улетает. Изумленный губернатор нагнулся
и увидел, что муха не живая, а нарисованная!
Губернатор предложил Василию Сурикову учить его дочку рисованию и послал его
работы в Академию художеств Петербург. Оттуда последовал ответ, что Суриков по
своим данным заслуживает быть помещенным в Академию художеств.
Золотопромышленник П. И. Кузнецов, влюбленный в искусство, дал денег не только
на поездку в Петербург, но и выплачивал Сурикову стипендию все годы, пока
художник не закончил академию. Сколько часов я провел в Третьяковской галерее и
Русском музее, погружаясь и очищаясь душой в стихии его великих образов. Будучи
в Петербурге, Василий Иванович не забыл своего красноярского благодетеля:
написал ему небольшой, но удивительный по настроению ночной пейзаж Петербурга,
где так знакомо блестит под луной купол Исаакиевского собора, а знаменитый
Медный всадник окружен оградой, снесенной большевиками, которую до сих пор не
может "восстановить" мэрия Санкт-Петербурга.
...Бродя по городу с альбомом в руках, я жадно всматривался в лица людей,
восхищаясь приземистыми домами старого Красноярска. И вот однажды мне
посчастливилось. Когда я делал набросок с белоголового мальчика с курносым
бронзовым лицом, подошла его мать. Она давно звала его, но мой исправный
натурщик не шевелился и не отвечал на зов матери. Она появилась встревоженная и
рассерженная. "Ты что, оглох, что ли?" - услышал я, обернулся и... остолбенел.
Редко можно встретить такой тип русской красоты. Ну поистине "есть женщины в
русских селеньях"! Ее волевое лицо с капельками пота, с выбившейся русой прядью
из-под белого с выгоревшим нехитрым узором платка на фоне темно-синего Енисея
представилось мне ожившим фрагментом моей будущей картины. С огромным трудом я
буквально умолил ее постоять полчасика с ребенком на руках. А потом никак не мог
найти подходящего молодого парня, с которого можно было бы написать солдата.
Анастасия Михайловна, муж которой был военным, посоветовала мне поехать на край
города, где был военный гарнизон и молодые солдаты проходили обучение. Командир
части выслушал меня с вниманием.
- Понимаю вас, - взгляд его был серьезен, - вам нужен собирательный тип русского
солдата. Дело ответственное. Советом я вам помочь не могу, - он улыбнулся, - но
я сделаю по-другому - выстрою роту солдат в одну шеренгу, и вы, как командующий
парадом, сделаете смотр. Того, кто вам понравится, предоставляю вам в полное
распоряжение. Сколько вам нужно времени для зарисовки?
- Час-два, - ответил я.
- Ну вот, на час.
Я ликовал,. На откосе Енисея в палящий зной рота солдат, выстроенная в одну
длинную цепь, насмешливо смотрела на штатского советника - студента с альбомом в
руках, который обходил строй. Ротный с суровым лицом давал убийственные
юмористические характеристики своим подчиненным. Ребята с трудом подавляли смех.
Я был готов провалиться сквозь землю от смущения, как вдруг мое внимание привлек
крепкий загорелый парень в лихо заломленной пилотке и выгоревшей гимнастерке,
испачканный мазутом, с пшенично-белыми бровями и коротко остриженными волосами.
Синие глаза его озорно смотрели на меня. Вблизи я увидел, что он небрит, и
темная от загара кожа напоминала в миниатюре только что сжатое ржаное поле. Это
был "он". Какое счастливое мгновение я пережил тогда!
- Иванов, - сказал ротный, - отдаю тебя в распоряжение товарищу художнику на два
часа. Теперь он твое начальство. Если голая натура от тебя потребуется, - в
любой позе без штанов стоять будешь, - закончил он под прорвавшийся наконец
гомерический хохот роты. Обращаясь ко мне, командир доверительно добавил: -
Парень он хороший, волжский тракторист, не подведет.
У него была та же выгоревшая гимнастерка с кругами пота, как и у "того", в 1941
году, которого я никогда не забуду...
- Возьми ведро в руки, как будто выпить его готов.
- Это можно, - улыбнулся он как Васька Буслаев, - хотя вода не водка - много не
выпьешь, - белозубо шутил солдат, стоя на солнцепеке, не шевелясь, как
заправский натурщик.
Из окна нашей "конюшни" я увидел, как во двор суриковского дома, заросшего
травой, вошла старушка с березовым посохом, лицо ее было словно из обожженной
терракоты. Устало опустившись на траву, она развязала котомку, вынула хлеб,
огурцы и приготовилась к скромной трапезе.
- Откуда ты, бабушка? - спросил я старушку, словно пришедшую из глубины Руси.
- Издалече, сынок, издалече, - певуче ответила старушка.
Мы разговорились. Многое поведала она мне. "А вот шел однажды Христос с
апостолами по деревне. Праздник был. Люди молились. Летом дело было. А
Спаситель-то идет, идет вдоль изб, о своем думает. Дошел до последней избы у
самой околицы, - а там мужик песню поет. Остановился Христос и слушает.
Апостолы-то и говорят: "Что же ты, Учитель, прошел мимо, не слушая тех, кто
молился, а здесь песню простую слушаешь?" Ответил им Сын Божий: "Потому не
слушал, что слова они повторяли молитвы, а здесь человек поет и песней своей
будто Бога славит и благодарит его за счастье жить на нашей многогрешной земле.
Поет как молится - душой Бога славит".
Много раз я думал над этой народной притчей, рассказанной мне старушкой -
староверкой из далекого Красноярского края. Для многих из нас, художников,
поэтов и писателей, понятна и близка эта народная мудрость.
Обветренная сибирскими ветрами странница впоследствии вошла в мою картину с
этюда, сделанного в те незабываемые дни.
- Вам неплохо бы проехать по Енисею,- однажды посоветовала мне Анастасия
Михайловна. - Красота берегов удивительная, совсем непохожая на среднерусские
реки. Поезжайте по Енисею, тем более что вы интересуетесь Минусинском. Рядом с
Минусинском - Абакан, столица Хакасии. Вот где вы богатую натуру найдете.
Для поездки было необходимо поправить наш бюджет. Местное отделение
Художественного фонда, войдя в положение бедного студента, неожиданно радушно
тут же предложило мне исполнить, точнее скопировать, - три метра на два -
репродукцию известной советской картины "Ленин с детьми", автора которой я не
помню. Работать пришлось в помещении копийного цеха. Во всех наших городах в
таком цехе всегда была группа художников, работающих преимущественно над
портретами вождей. Это своего рода серийное производство, когда художник, набив
себе руку на определенном сюжете, становится специалистом, например по Ленину,
Горькому или Тимирязеву. В тесной мастерской, заваленной многочисленными
портретами, холстами и припорохами для портретов, я работал бок о бок с
мастерами серийного портрета Красноярского Союза художников.
Художники работали заученными, четкими движениями, почти не глядя на холст, как
не глядит на рояль виртуоз-музыкант, без умолку разговаривали, рассказывали
анекдоты, балагурили и обсуждали психологию членов художественного совета,
принимающих портреты. Рассказывали о художнике, который облегчал задачу
художественного совета, рисуя на портретах Сталина пуговицы большего размера,
чем полагалось, чтобы сразу сконцентрировать внимание совета на этих деталях,
исправить которые не стоило большого труда. Обсуждали Борьку Ряузова, который,
если не ошибаюсь, был тогда главой Красноярского Союза художников: "Наш Борька
молодец, съездил в Туруханский край - там-сям пейзажики мазнул, представил в
Москву серию работ под названием "По местам ссылки Иосифа Виссарионовича
Сталина". Каждый у нас такой пейзажик смастерить сможет, да не каждый до такого
додумается. Так наш Ряузов премию получил и начальником стал", - беззлобно
рассказывали мастера фонда. Я понял, почему так быстро получил заказ. Платили за
политическую фигуру, если не ошибаюсь, 300 рублей. Ленин и сорок детей - 300
рублей. Сталин -у больного Горького - 2 фигуры - 600 рублей. Никто не хотел
брать этот заказ, а тут я как снег на голову. Местное РОНО осталось очень
довольно, что их заказ наконец-то готов! "Работаешь ты, как паровоз! Оставайся у
нас подольше - будешь как Крез", - шутили мои коллеги.
Я очень долго трудился над огромным холстом. За то и был вознагражден
замечательным путешествием по Енисею; берега его будто высечены рукой
скульптора, гигантские звери, великаны, фантастические чудовища навсегда
превратились в глыбы разноцветного известняка. Как величественно и дико!
Даже певчие птицы не живут в тайге. Уютной и обжитой в своей кроткой красоте
кажется русская земля, оставшаяся к западу от Уральских гор. Сибирь другая. Еще
дымятся в отрогах Саянских гор и на Камчатке непотухшие вулканы, напоминая о
том, что века и тысячелетия - только миг в таинственном процессе мироздания.
Глядя на неприступные утесы, покрытые могучими кедрами, на ярко-красные горы,
думаешь о тех, кто в первобытном порыве творческого самопознания начертал
красной глиной на скалах таинственные символы человеческих фигур. Приходится
лишь удивляться и горько сожалеть, что наши сибирские наскальные рисунки, куда
более интересные, чем нашумевшие изображения Сахары, мало изучаются, не вызывают
дискуссий и даже безжалостно уничтожаются...
На енисейских кручах невольно вспоминаешь одну из ярчайших фигур нашей истории -
протопопа Аввакума. Высланный в Сибирь, он писал: "О, горе стало. Горы высокие,
дебри непроходимые, утес каменный, яко стена, стоит, в горах тех обретаются змеи
великие; в них же витают гуси, утицы, вороны черные и галки серые, орлы и
соколы, кречеты и лебеди и иные дикие". Другой стала Сибирь. Вряд ли сегодня
узнал бы ее опальный протопоп...
...На пароходе старый моряк рассказывал о шамане, которого он видел в юности. Тот
шаманил ночью в свете костра. Одежда на нем из крыльев большого орла и
разноцветных лоскутков. Сначала шаман ударяет в бубен тихо, потом все сильней,
сильней. Он кричит, бормочет непонятные слова, лает по-собачьи, мяукает и падает
на землю. Говорят, что он в это время видит духов, к которым обращается с
разными просьбами. Хоронят шаманов в тайге или на вершинах гор - все как не у
нас...
- Вот вам бы за Минусинск съездить, там в степи много древних могил, на них до
сих пор стоят камни, которым приданы черты человеческих существ.
Минусинск чем-то напоминает волжские города - крепкие дома, резные окна со
ставнями.
- Идите в наш театр. Там вас устроят... Большинство артистов по колхозам
разъехались на гастроли, - сказали нам в райкоме. - Он рядом тут напротив
церкви. Найдете.
На белом, двухэтажном, с отбитой штукатуркой, давно не ремонтированном здании
театра висела афиша: "Репертуар колхозно-совхозного драматического театра имени
М. Ю. Лермонтова". Напротив театра одноэтажный длинный дом с надписью:
"Городская баня". Так как главный вход театра был закрыт, мы зашли во двор, где
увидели человека, склонившегося над разобранным велосипедом. Он обернулся на
стук калитки, и мы увидели, что человек пожилой. Удивили яркие черные глаза,
горбатый нос благородного рисунка, сильно запавшие худые щеки и седые элегантные
усики. Если бы не сильно потрепанная рабочая блуза, он казался бы персонажем,
словно сошедшим с портрета XVIII века в духе Левицкого или Боровиковского.
Человек с любопытством посмотрел на нас.
- Вам кого? - поднявшись, добавил: - Судя по всему, вы не из Минусинска и не из
Красноярска.
Мы представились и объяснили цель нашего приезда.
- Так-так, - лукаво сощурив умные глаза, чуть насмешливо сказал он. - За русским
типом приехали! Суриков тоже искал его на приисках своего благодетеля Кузнецова.
А интересных типажей здесь сейчас гораздо больше, чем во времена Сурикова. -
Пристально посмотрев на меня, он иронически улыбнулся беззубым ртом: - Вот могу
быть для вас тоже небезынтересен как исконный русский тип. Наш княжеский род
частенько вспоминается в русских летописях, в XIII веке нашим предкам,
черниговским князьям Оболенским, был пожалован целый город. Мы с Иваном III на
Новгород ходили, татар из Переяславля Рязанского выгоняли, брали Смоленск в 1514
году... К сожалению, члены нашей семьи даже участвовали в восстании декабристов,
за что получили пожизненную каторгу. Были сенаторами, дипломатами, историками,
философами. Мой отец одно время был фактическим шефом Эрмитажа... Ну вот, я постариковски
заболтался, встретившись с земляками. Надеюсь, у нас еще будет время
поговорить. - Он оглянулся на велосипед. - Видите ли, я не только специалист по
ремонту велосипедов, но и совмещаю одновременно целый ряд должностей в театре,
от режиссера до осветителя. Сейчас вам придется иметь дело со мной - все
разъехались по колхозам, а я и кукольники остались.
Любезно пропуская нас вперед, он сказал:
- Я думаю, что самое лучшее, если вы устроитесь на втором этаже рядом с нами, в
комнате, где хранятся куклы. - Он по-юношески легко взбежал на второй этаж и в
полутемном коридоре открыл дверь в маленькую каморку, где по стенам и на полу
висели, стояли и лежали куклы.
- Думаете, что только Образцов в Москве этим занимается? В Минусинске дело еще
шире поставлено. Здесь и бюрократов, и бракоделов, и лодырей, не желающих
работать на колхозных полях, - всех настигает карающий бич нашего театра. А вот
и мое палаццо - "Мольто белле"! Как видите, немногим больше вашего. - Он
распахнул дверь в соседнюю комнату. Кроме портрета Ленина и ходиков, на стенах
не было ничего. В углу стояла кровать, накрытая одеялом. За столом на одной из
двух табуреток сидела деревенская женщина лет сорока, по-крестьянски повязанная
белым в горошину платком. Леонид Леонидович представил:
- А вот моя жена - Аннушка. Княгиня Оболенская - как сказали бы у нас в
Петербурге до великих и грозных событий. - Заметив мое изумление, он остался,
однако невозмутим и серьезен.
Прошло несколько дней. Я ближе познакомился с Леонидом Леонидовичем, не
переставая удивляться его необыкновенному уму, всесторонней эрудиции и
драматической, сложной судьбе. Его профессия - кино. Он работал с Пудовкиным,
Эйзенштейном. Когда началась война, Леонид Леонидович оставил ВГИК, где
преподавал, и пошел в народное ополчение. "Первый бой, контузия, упал без
сознания, сверху землей присыпало. Вечером очнулся. Поднялся, увидел - вокруг
трупы и развороченная земля. Кругом немцы. Дальше - концлагерь для
военнопленных, потом - по этапу в Германию. В Берлине в разгар войны сподобился
даже ставить оперы Вагнера и Глинки - "Жизнь за Царя". Все было, дорогой Ильюша.
Но о самом страшном - все равно не расскажу. Не хочу, чтобы ваша роскошная, как
у Дягилева, шевелюра вдруг поседела!"
...Мы сидели на песчаном берегу Минусинки под огромными старыми тополями, листья
их словно из серебра. Было удивительно тихо. Пыльный городок застыл в жаре, и
только белые облака плыли в голубой реке... Я вспомнил "Водоем" Борисова-Мусатова.
- Давайте выкупаемся, а то мой обеденный перерыв кончается. Слышите, уже где-то
в рельсу бьют. У нас социалистическая дисциплина, а не разболтанность чиновников
кровавого царского режима! Как говорится, кто не работает, тот не ест, - с
усмешкой сказал он.
Он выходит из воды, высокий, стройный и загорелый, как индус, садится на песок,
поджав ноги, как Будда, и, закуривая, говорит:
- Удивляюсь, что еще живу! Сколько замыслов для потрясающих сценариев и фильмов
я вынес за эти окаянные годы! И древние правы: человек может подняться до Бога,
а может стать животным. Сюжеты шекспировской силы подсказывает нам жизнь.
Леонид Леонидович зажигает угасшую сигарету.
- Жизнью я обязан Аннушке, ее самоотверженному золотому сердцу русской
крестьянки. Она меня выходила, когда я тяжело заболел. у нее тоже трудная
судьба. Муж, танкист, погиб в начале войны, сгорел заживо в танке, сын остался.
Я для него как раз велосипед чинил, когда мы с вами познакомились. В шестой
класс ходит, любопытный мальчуган. А моя первая жена, узнав, что я попал в
лагерь для перемещенных лиц, отказалась от меня - не все могут, как Сольвейг,
ждать или, как жены некоторых декабристов, ехать в Сибирь. Не сомневаюсь, что
Ниночка последует примеру жен декабристов. Если не дай Бог с вами что-нибудь
случится.
Он улыбнулся. А затем вдруг стал очень серьезным - у него вообще беспрестанно
менялось выражение лица - и, посмотрев на нас темными, загадочными,
"рокотовскими" глазами, сказал:
- Я всегда верил в человека; в его совесть и разум, в конечное торжество
общественной, боголюбивой справедливости на земле. История рано или поздно все
поставит на свое место - хоть жертвы будут неисчислимы! Я еще в юности занимался
упражнениями древних индийский йогов - это помогло мне выжить в лагере. - Он
улыбнулся. - Вы, конечно, знаете о джианана-йога, бхакти-йога и раджа-йога? Вы
должны, если еще не читали, прочесть сочинения Вивекананды, познакомиться с
удивительной личностью Рамакришны. Они говорили, что мы, европейцы, последние
сто лет штурмуем бастионы материального мира, в то время как они - бастионы
духа. В свое время русская интеллигенция увлекалась теософией - пока их всех не
пересажали. И вот сейчас, говоря с вами, дорогие мои друзья, я, как и всегда,
вдыхаю прану - источник жизни на земле. И это счастье, пока я жив, никто не в
силах у меня отнять...
Только много лет спустя, вспоминая наши долгие разговоры с Леонидом
Леонидовичем, я понял, что он многими нитями своей души был связан с
петербургским "серебряным веком" во всей его противоречивой сложности. Когда для
многих в те времена Вивеканаида и Рамакришна были, увы, ближе, чем Сергий
Радонежский, Серафим Саровский и Иоанн Кронштадтский, о которых никогда не
говорил Леонид Леонидович... Полюбив его как представителя уходящей со сцены нашей
истории русской интеллигенции, я до сего дня восхищаюсь его врожденным
аристократизмом и многогранной духовностью. Он глубоко чтил Достоевского,
понимая его философию и значение для русской и мировой культуры.
За фанерной ширмой жили кукольники, Борис Ефимович с женой Любой, жизнерадостной
брюнеткой. В свое время они оба были коммунистами, но обвинение в приверженности
троцкизму сыграло роковую роль в их судьбе. Пришивая стеклянный глаз кукле,
изображающей Буратино, Борис Ефимович рассказывал мне о своей жизни, о
журналистике, о Харькове, откуда он был родом. О годах, проведенных в лагере,
они говорить не любили. К концу рассказа он уже успел пришить к головке Буратино
шапочку с кисточкой.
В Минусинске жили в то время и бывшие эмигранты, вернувшиеся на родину из Китая,
"возвращенцы". Главным образом это были дети тех, кто уехал в Китай или попал
туда случайно накануне революции. Часть из них решила остаться на целине, где им
была предоставлена работа, другие, живя в Минусинске, ждали решения своей
судьбы, чтобы поехать в Ленинград, Москву, Киев. Однажды, войдя в комнату
кукольников, я стал свидетелем жаркого спора. Речь шла о Достоевском. Творчество
русского писателя с юности восхищало меня, но я тогда был лишь у порога познания
всей необъятной сложности творчества и личности православного гения.
С тех пор прошло много лет, и я, работая над иллюстрациями к произведениям
ставшего моим любимым писателя, все более и более приближался к пониманию
Достоевского. Я считаю его единственным писателем, которого не затронули
масонские внушения мнимого освободительного движения. Весь жар своей души Ф. М.
Достоевский отдал сопротивлению силам тьмы и разрушения. Он верил и утверждал
всем своим бытием нравственное здоровье, провидя пути процветания России,
исповедуя самодержавие, православие и народность. Он считал Европу нашей второй
родиной, восхищаясь всемирной отзывчивостью русских. Примиряя западников и
славянофилов, он провозглашал единение славян, видя в этом путь обновления
больного мира, лежащего во зле. Отсюда его знаменитый призыв: "Константинополь
должен быть наш!". Константинополь, или, как называли наши предки, Царьград,
должен был стать, по идее Достоевского, столицей великого православного
славянского царства. В своем "Дневнике писателя" за 1877 год Федор Михайлович
размышляя о судьбах славянства, заметил, что еще "тишайший" царь Алексей
Михайлович был озабочен восточным вопросом. Вопрос этот приобрел особое
историческое звучание, когда началась война с турками за освобождение наших
братьев-славян от многовекового мусульманского ига. Кстати, отец Петра Великого
еще за двести лет до Ф. М. Достоевского говорил: "...И порешил в своем уме, если
Богу угодно, что потрачу все свои войска и свою казну, пролью свою кровь до
последней капли, но постараюсь освободить их".
Достоевский всей душой своей поддержал освободительную миссию России. Он писал:
"Это сам народ поднялся на войну с царем во главе. Когда раздалось Царское
слово, народ хлынул в церкви, и это по всей земле русской. Когда читали Царский
манифест, народ крестился, и все поздравляли друг
...Поділитися у соцмережах
