Жанр: История
Россия распятая
...ками. И разве они менее нужны людям, чем Репин или
Суриков? И разве не являются они сами плоть от плоти народа, выразителями его
духовного самосознания?
- Кого ты подразумеваешь под понятием "народ"? - спросил я.
Он задумался.
- Ну, уж конечно, менее всего интеллигентов.
- Но разве Пушкин, Достоевский, Блок, Врубель Мусоргский, Бунин - не народ?
После некоторого колебания он растерянно сказал:
- Да, конечно, тоже народ...
Я порою замечал, что иногда люди, постоянно упоминающие о своем рабочекрестьянском
происхождении, очень далеки от жизни, интересов и нужд тех самых
"работяг", на кровную связь с в которыми постоянно ссылаются. Более того, мне
довелось видеть, как именно такие, "кость от кости", смущенно прятали от
столичных гостей своих родителей, приехавших из деревни или далекой провинции. В
их постоянном "народ", "для народа" сквозило порой глубоко запрятанное сознание
своего превосходства над этим самым народом. В своих картинах, говоря с народом,
такой художник как бы "снисходил", опускался на несколько ступеней ниже, чтобы
быть "понятнее и ближе" народу. И не замечал при этом со своего мнимого
пьедестала, в что в действительности народ гораздо глубже и духовно выше этой
оторвавшейся от него "кости".
С горечью и сожалением приходилось и приходится видеть таких деятелей культуры,
которые заявляют, что они сами - народ, но давно утратили всякую связь с жизнью
народа, не желая на деле так постичь его насущные задачи, его реальную жизнь и
устремления. Их понимание русской народности сводится к смакованию и выпячиванию
случайных, нарочито огрубленных, низменных сторон внешнего облика и внутреннего
характера народа. По их мнению, особенности характера русского народа таковы:
пить не закусывая, купаться на сорокаградусном морозе, матершинничать и все в
таком духе. Для русских якобы характерно отсутствие мысли, которую заменяет
зубоскальский задор во время ударной работы. А ведь, по сути, все это клевета на
русский народ, незнание, неуважение и непонимание внутренней его духовной
культуры, воспитанной веками, как это было характерно для искусства той поры.
Такие деятели культуры, чтобы подчеркнуть свой демократизм. "глубокое" знание
народа, любят в обиходе пустить в ход крепкое словцо, нарочитую грубость. Но с
таким видом, что, дескать, я-то сам человек культурный, слушаю Баха, Бетховена,
знаю Рафаэля, а вот вы другое, вы примитивны, вот я для вас и делаю примитивное
искусство, снисходительно опускаюсь до вашего уровня, чтобы вы меня лучше
поняли. Это касается, к сожалению, не только некоторых художников, но и
писателей, поэтов, музыкантов, создающих для народа массовые песни вроде:
"Мишка, Мишка, где твоя улыбка..."
Если же говорить о внешних признак некоторых "соцреалистических" картин, то ноги
у женщин напоминают неотесанные сваи, а слоновья сила, комплекция, вероятно,
символизирует крепость физической организации. Непонятно, откуда только берут
свои прототипы подобные художники? Для мужского типажа у таких живописцев -
набор красных рож, неказистость и примитивная недалекость облика, сочетаемая с
грубой физической силой. Позже эта тенденция обрела статус новаторского
"мужественного стиля".
Если уж говорить о народности, то вернемся вновь к Пушкину. Вот уж кто никогда
не заявлял о том, что он "сам - народ", но был по-настоящему, в полном и высоком
смысле слова народен, любил все, что дорого народу, любил все созданное им - его
песни, былины, предания, постигал дух народа, историческую жизнь его. Пушкин
любил природу русскую до страсти, любил деревню русскую, любил русские
национальные характеры, любил народ свой таким, каким он был, со всеми его
положительными и отрицательными свойствами, любил в его непосредственной
данности и реальности жизни. И нигде, никогда не почувствуете вы у Пушкина
снисходительно-покровительственного тона или умильно-идеализированной
сусальности в отношении к простому мужику. То же можно сказать о Сурикове,
Мусоргском и о других гениальных сынах великого народа русского, Православного!
...Хрупкий блондин, выглядевший гораздо моложе своих лет, с лицом мечтателя, с
прямым взглядом, исполненным внутренней силы, сказал мне:
- Искусство - удел избранных. Художник работает для себя... Его поймут лишь
единицы, а большинству вообще не нужно искусство. Так называемый народ жаждет
хлеба и зрелищ. Это быдло - советское быдло!
- Так зачем же тогда искусство? - спросил я.
- А кто знает, зачем мы живем, почему растет трава, зачем мы любим женщин? Я не
знаю, почему, - он задумчиво, меланхолически глядел мимо меня, - нас волнует
полет облаков, согнутое осенним ветром дерево... Я могу часами смотреть на его
скрюченные ветви и думать, на что они похожи. Как чувствовали гармонию мира
старые мастера! Я долго рассматривал Рембрандта, откуда у него такой
изумительный желто-золотистый цвет, как расплавленный янтарь, и потом понял -
это лессировки. Рембрандт - это лессировка [69].
- Значит, ты совершенно исключаешь страстное служение художника какой-то
духовной, точнее религиозной идее? Разве искусство не средство выражения этой
идеи?
- Какие идеи? - Он удивленно пожал плечами. - Суриков написал "Боярыню
Морозову", увидев ворону на снегу, а "Стрельцов" - увидев отблеск свечи на белой
рубахе.
- Но позволь, - прервал я его, - по-моему, это был лишь толчок, помогший
Сурикову воплотить давно живущий в его душе мир образов! Дело именно в них, а не
в вороне на снегу, которую могли видеть многие художники, не написавшие, однако,
"Боярыню Морозову".
- Допустим, - согласился он, - но вот какая была "духовная идея" (я повторяю
твои слова) у Врубеля, которого я люблю еще более, чем ты, когда он писал
"Раковину"? А твой любимый Рерих говорил: "Умейте прочитать душу камня..." Что это
значит?
- Но ведь цело не в раковине, - возразил я, - она у Врубеля лишь повод для
выражения собственного мира волшебных грез и фантастических образов мечты,
ассоциируемых с перламутровыми переливами этого морского чуда. Твои примеры
далеко не исчерпывают всех идей творчества
Врубеля и Рериха. Но и в этих вещах проявилось умение русских художников
одухотворить неживую природу, наполнить и преобразить ее собственным, глубоко
интимным переживанием. Еще Нестеров говорил...
- Ну вот, ты все русские, русские, как будто в этом дело, - перебил он меня. -
Вермеер, Ван Дейк, Моне, Дега, Хокусаи, Утамаро - все они служат одному:
красоте. И в этом их общность. Ты согласен?
- Нет. - Я волновался, мне хотелось быть понятым. - Дело в том, что я всех
художников, независимо от величины, делю на "Изобразителей" и "выразителей".
Выразители не пассивно отражают мир (хоть "изобразители" могут достичь в этом
отражении высочайшего мастерства и гармонии), а несут в себе некий прометеев
огонь, преображают мир высотой своих духовных идеалов, борением духа. Веласкес,
Репин, Франс Хальс, малые голландцы, Клод Моне - гениальные "изобразители". А.
Рублева, Врубеля, Эль Греко, Рериха я считаю выразителями глубочайших
переживаний человеческого духа, раскрытого индивидуально, в конкретных формах
объективно существующего мира. Одни творят характеры и типажи, а другие -
философские мыслеобразы, выражающие нравственные, социальные и эстетические
категории. Здесь формы внешнего мира служат для выражения мира внутреннего. Дух,
по-моему, всегда национален, как национально понятие о красоте. История доказала
что чем более национален художник, тем он и более интернационален в высшем
смысле этого слова. Разве не свое понимание красоты и гармонии мира у Эль Греко,
Хокусаи, Рубенса, Врубеля? Интернационального искусства не существует, есть
только национальное искусство.
Он внимательно слушал меня, но не соглашался... Однажды я поздно вечером, по
обыкновению, сидел в академической библиотеке за монографией Эль Греко и
рассматривал (в который раз!) бесподобные по своей конструктивной ясности и
одухотворенности головы из "Похорон графа Оргаса". Ко мне подошел представитель
"мансардной" оппозиции, которого я уже несколько раз видел в Академии
ожесточенно жестикулирующим в окружении студентов. Глаза его фанатически горели,
он был подчеркнуто не брит, в неряшливом свитере и брюках, по которым сразу было
видно, что он занимается живописью. Он всегда смотрел только иностранные
журналы, изучал Пикассо, Сезанна, Брака, реже - Матисса. Я слышал, что он был
исключен со второго курса Академии и сейчас работает оформителем в каком-то
театре. Увидев Эль Греко, он сказал:
- Что ты каждый вечер со всяким старьем сидишь? Ведь даже в нашем болоте в
последнее время стали давать настоящую литературу, о которой раньше нечего было
и мечтать. В ХХ веке должно быть новое искусство, понимаешь - новое! Старые
формы отжили навсегда! Как этого в вашей богадельне не понимают! Как можно в век
атома, кибернетики, кино, радио и авиации работать так, будто живешь в XIX веке?
Чем шесть лет скрипеть в Академии, купи фотоаппарат, выставляй свои фото в
золотых рамках, как это делают твои маститые учителя, но не выдавай это за
живопись. Да и вообще с изобретением фотографии реализм отдал концы, глаз
объектива раскрепостил искусство, снял с него эту ненужную функцию точного
изображения.
Я не мог согласиться с ним.
- Цель науки - изучать и познавать законы окружающей действительности,
раскрывать тайны процессов природы и космоса, а искусство, по-моему, решает
проблемы духовной жизни человека. Важнейшая задача искусства - познавать и
совершенствовать внутренний мир человека, создавать и укреплять его нравственные
идеалы. Наука может раздробить скалу, сплющить глыбу металла, но не может ни на
йоту сделать добрее черствое, жестокое сердце!
- Ну, это моралистическое слюнтяйство, - нетерпеливо перебил он меня. - Будущее
за технократией. Нравственный прогресс стоит в прямой зависимости от роста науки
и техники. - Он презрительно смотрел на меня.
Я не сдавался:
- Ни о каком нравственном прогрессе в связи с научными достижениями говорить
невозможно. Можно быть дикарем, а ездить в "кадиллаках" или летать на
сверхскоростных самолетах. В век космоса культура западной цивилизации во многом
стремится к каменному веку. Но существует еще так называемая научность, то есть
спекулятивное использование научных понятий, терминов и т.п. Возникает
наукообразие, подменяющее в искусстве подлинную художественность.
История человеческого общества богата великими научными открытиями. Но почему ни
одно из них прежде не влекло за собой стремление художника обратить свой глаз в
окуляр микроскопа Карла Линнея как это делают многие абстракционисты теперь? С
открытием Коперника художники не стали писать мир сидя на вращающейся карусели,
а с изобретением пороха не брались изображать скорость летящей пули. Изобретение
телескопа и первые открытия Галилея потрясли мир, может быть, больше, чем
расщепление атома (о существовании которого говорил еще античный философ
Лукреций Кар в своей знаменитой книге "О природе вещей"), но не заставили
современника Галилея Рембрандта обратиться к копированию неведомых прежде
ландшафтов Луны. Наоборот, художник всю силу своего духовного напряжения
сконцентрировал на внутреннем мире человека, полном просветленного страдания и
любви к людям. Равно как во времена Пушкина было открыто электричество, а в его
поэзии об этом - ни слова!
Мой оппонент зло и насмешливо смотрел на меня:
- Но человек ХХ века - совершенно новый человек, у него новое видение, иная
психология!
Разве наш реализм способен передать основную тему, которой живет мир, -
расщепление атома, распад его ядра? Эти открытия перевернули учения о вселенной!
Ваш реализм XIX века, по сути, есть бегство от новой реальности!
Меня возмутило такое упорное непонимание самых элементарных вещей.
- Неужели ты думаешь, что научное открытие может так повлиять на человека, что в
корне изменится характер его ощущения, что он начнет воспринимать
электромагнитные колебания и улавливать ухом ультразвук? С изобретением
кибернетической машины разве люди обрели седьмое чувство? Они так же любят,
рожают детей, радуются и страдают, как во времена Гомера, Данте, Шекспира,
Гоголя, Достоевского, Толстого. Изобретение фотоаппарата, конечно, ударило по
натуралистам, которые бездумно копируют природу, а не выражают через конкретный
эмоциональный образ философские идеи, мысли, чувства, свое отношение к миру...
- Ну, хорошо, это ты пока не понимаешь, - не отступал он; - но постарайся понять
хотя бы другое. Ты видел здание ЮНЕСКО Корбюзье, фрески Сахары, слышал
современный джаз? Тебе не показалось, что это подлинное интернациональное
искусство? Ведь человечество идет к слиянию национальностей, стиранию различий
между ними.
- С моей точки зрения, джаз - это глубоко национальная ритуальная музыка
первобытных негритянских племен, и я не понимаю, почему первобытное искусство и
стремление ему подражать мы должны считать "передовым" интернациональным
искусством ХХ века. Под интернациональным я понимаю содружество национальных
культур - букет национальностей. Я всегда считал, что архитектура - это
окаменевшая музыка. Что же касается Корбюзье, который говорил, что его дома -
машины для жилья, это, по-моему, чисто функционально-инженерные конструкции. Это
то же самое, что видеть в человеке только... "функциональный" скелет.
- Ты. конечно. и против Фрейда? - Его гневу, казалось, не было предела.
- Что ж, при всех заслугах Фрейда у него все-таки упрощенное понимание жизни
человеческого духа, нравственного мира человеческой натуры, низведение его к
низшим инстинктам, к "подполью" человека. Беда в том, что некоторые считают
прогрессом движение назад, в каменный век доисторического бытия.
- А тебе нужны оконца с петушками в архитектуре ХХ века?
- Русская архитектура - это не петушки, равно как русская народность - не квас и
лапти, хотя в ряде случаев петушки мне кажутся уместными в прикладном искусстве.
Ты, наверное, просто не знаешь русской архитектуры. В ней нет никаких петушков,
зато есть особое понятие незабываемого архитектурного образа, есть свое
национальное чувство красоты, пропорций, свой творческий метод мышления,
создавший такие индивидуальные и неповторимые, объединенные общим понятием
русской архитектуры шедевры, как Спас-Нередица и Киевская София, псковские
звонницы и Покров на Нерли, Владимирский Успенский собор, церковь Вознесения в
Коломенском, Иван Великий, Кижи, дом Пашкова, Меньшикова башня и многие другие.
Где ж тут петушки?
- Ну, ну, пошел, смешал все в одну кучу. В России вначале работали греки,
Московский Кремль весь строили итальянцы, а Петербург и говорить нечего -
Растрелли и разные прочие шведы.
Он победоносно захохотал. Но я и уступить не мог.
- Нет уж, извини. В России действительно, как и в других странах Европы,
работало много иностранцев, однако нельзя же считать, скажем, Эль Греко -
греком, а не испанцем, Бетховена - голландцем, а не немцем. Иностранные мастера,
которых приглашали на Русь, были вначале исполнителями воли заказчика. Но
впоследствии лучшие из них, подпав под неотразимое обаяние русской культуры,
творчески преломив ее принципы, вносили свой вклад в наше искусство и, не
потеряв своей индивидуальности, становились русскими художниками. Вот почему у
нас в России среди памятников архитектуры, построенных ими, нет ни одного
повторяющего тот или иной европейский образец, - даже в Петербурге! Мы можем с
полным правом говорить о "русском классицизме", "русском барокко" и т.п. Это
общеизвестно!
- Ну, вот и Корбюзье пригласили, чтобы он создал новый революционный стиль. - Он
злорадно засмеялся. - В ХХ веке стекло, бетон, пластмассы определяют лицо
архитектуры, открывая перед ней такие возможности, которые раньше архитекторам и
не снились...
- Никогда ни одному художнику материал ничего не диктовал и не мог диктовать, -
не соглашался я. - У настоящих творцов материал всегда был лишь средством
выразить их творческую волю. Материал может облегчить или затруднить
осуществление замысла. Например, русская идея шатра из деревянного зодчества
была перенесена и воссоздана в новом материале - камне. И думаю, что могла бы
быть перенесена и в железобетон, и в пластик, и даже в стекло. Дело не в
материале, а в богатстве замысла, силе духа, воплощенных в архитектурном образе.
И несмотря на все богатство и возможности нового материала, архитектура ХХ века
во многом превращена в инженерные сооружения, одинаковые во всем мире и
отличающиеся друг от друга большими и меньшими удобствами для человека. Как
говорил один герой Достоевского: "Необходимо только необходимое". Вот лозунг
этой "архитектуры".
- Теперь не могу твоего Достоевского.
- Это вполне естественно. Ты вообще русскую культуру не любишь. Ты - "левый".
- Мне, во-первых, все равно, русская она, французская или турецкая, я думаю об
искусстве XХ века, об искусстве будущего. У людей будут совсем другие
представления о жизни. Люди изменяются даже физически. У них должно быть совсем
другое искусство. Тех,. кто сегодня работает для будущего, поймут через сто лет.
Так всегда было с великими людьми, которых современники травили.
- А мне казалось, что великих людей, за редчайшим исключением, всегда понимали
современники, и чем активней было их отношение к миру, чем более страстно
исповедовали они свои идеи - тем яростней разделялись их современники на друзейединомышленников
и врагов. Художник обязан понять и выразить прежде всего свое
время с его расстановкой сил, с его пониманием добра и зла, с его идеалами
красоты, с его пониманием гармонии мира и назначения искусства. Путь в будущее
лежит через сегодня.
- Ну, это все литературщина! - с жаром сказал он. - Современное искусство должно
от нее избавиться. Современная форма должна стать содержанием. Претворить
материал в форму - вот задача художника. Отец современного искусства Кандинский
указал своим гением дорогу в будущее: он первый сказал, что художник должен
разрушить все старые представления об искусстве. Малевич, Татлин - подлинные
революционеры.
- По-моему, ты валишь в одну кучу и содержание художественного образа, и
"литературный рассказ в красках", который я тоже не люблю. "Блудный сын"
Рембрандта, "Демон" Врубеля, "Сикстинская мадонна" - все это тоже литературщина?
- Конечно.
- Ну, а что не литературщина?
- Хотя бы Сезанн, Миро, из наших - ранний Кончаловский, Машков, Штеренберг. У
них сама форма говорит без всякой литературы.
Но тут заговорил долго молчавший мой сокурсник:
- Просто этим людям нечего было сказать! С Сезанна началась обывательщина,
"мясная" живопись с ее равнодушием к человеку и его внутреннему миру. Сезаннизм
с его мнимым глубокомыслием расчленяет трепетную живую гармонию мира на
прокрустовом ложе примитивных геометрических объемов - куба, конуса и шара.
Логическое завершение этой "научной" теории - произвол, инспирированный хаос и
бессмыслица абстракционизма.
- В общем, я тебя понял, - сказал "мансардник", обращаясь ко мне. - Ты никогда
ничего в искусстве не сделаешь. Здорово вас всех покалечили. Но мы вас все равно
раздавим. Хоть ты и симпатичный боярин, но уж больно отсталый...
С тех пор прошло много лет, но споры эти памятны мне и по сей день. В те дни
упорных поисков и сомнений мучительно осознавалась разница между
ремесленнической работой и творческим трудом. Творчество - высший дар человека и
смысл его бытия, выражение его свободной воли, стремящейся к добру и гармонии.
Творческий, созидающий дух человека строит новую жизнь, создавая гармонию из
противоречий - красоту! Творческий дух вечно пребывает в искусстве. Первоисток
творчества - воля к бессмертию!.
Изучая жизнь великих художников, я все более убеждался в индивидуальности,
неповторимости того пути, которым каждый из них шел к откровению. В трудном
процессе самоопределения одни быстро и безошибочно обретали свое лицо, как
Рафаэль и Рубенс, Серов и Рерих. Другие, как Ван Гог и Федотов, Нестеров и Гоген
(судьба их особенно поучительна), находили себя в зрелые годы, приходили в
искусство после длительного пути исканий, мучительных жизненных скитаний
познавшими и высоту взлета, и глубину падения. (Многое я потом пересмотрел в
оценках художников, о которых мы тогда спорили.)
Художник творческой волей создает свой мир. В сложном процессе образного
познания реальности он осуществляет свое призвание - преображать,
совершенствовать духовный мир человека. И здесь прежде всего предполагается
глубокая искренность художника, познающего мир во всей глубине его сложных
противоречии. Не "подгон" к духовному идеалу, а суровый неподкупный суд над
соответствием или несоответствием идеала и жизни. Каждое художественное
произведение, несущее правду о человеке, о тьме и свете в душе его, - это
подвиг, требующий от художника гражданского мужества. Искусство не монолог с
самим собой, оно всегда обращено к кому-то. Важно, во имя каких духовных
ценностей ведет разговор художник с миром. Велика ответственность художника
перед людьми, перед нацией, перед человечеством.
Думая о смысле творчества и задачах искусства, я сделал для себя вывод, что
главное в искусстве - это личное отношение - художника к миру. И в самом деле,
художник тогда получает удовлетворение от творчества, а его искусство тогда
имеет силу воздействия на людей, когда становится проводником в тайники
человеческого духа.
Разумеется, наличие профессионального мастерства предполагает умение передавать
гармоническую взаимосвязь форм реального мира. Живая искренность,
непосредственность индивидуального переживания художника становятся магической
палочкой, превращающей мертвую материю в искусство. Страшна в искусстве
риторика, мертво мастерство, лишенное искренности живого чувства. Вот почему нас
порою волнует беспомощный с точки зрения высокого мастерства детский рисунок или
искусство так называемого примитива, но оставляют холодными виртуозно
исполненные холсты, где есть все, но нет главного: правды чувства,
непосредственности глубокого переживания.
Эта глава "Поиски" написана давно и отражает правду духовных поисков
умонастроений моих сверстников - тогда молодых художников, стоящих на пороге
жизни. Многое изменилось с тех пор - "иных уж нет, а те далече"... по-разному
сложились судьбы спорящих. Большинство после окончания Академии попадали в
стойло "социального заказа". Жить-то ведь надо! Борьба за деньги, интриги,
поиски работы в пресловутом Худфонде... Знаменитые "комбинаты", где талантливые
художники, попав в трясину "осознанной необходимости", нередко спивались,
гоняясь за прибыльными заказами на заданные "партийные" темы, размножая портреты
вождей, копируя во множестве "рекомендованные" худсоветом оригиналы, созданные
корифеями Союза художников... А ведь душа художника уязвима и нежна, и каждый
мастер в глубине души знает цену жизни, искусству и себе самому.
В 60- е годы поднимался из руин "русский авангард". Его приверженцев пресса
называла гонимыми, подробно смаковалось, как их картины давили бульдозером,
который, как и самих художников, снимали на телекамеры специально ждущие этого
акта советского вандализма иностранные журналисты. Многие считали, что,
поддерживая наследников комиссаров от искусства 20-х годов, они помогают русской
культуре стать на ноги в ее борьбе свободу -против тоталитарной советской
идеологии.
Но зато идея возрождения основ русской национальной культуры всегда вызывала
бешеную злобу модернистов Европы, Америки и Азии. В возрождении "русской идеи"
видели они самую большую опасность для мира и прогресса, забывая при этом, что
именно Россия была в свое время гарантом мира и спокойствия Европы. Некоторые
художники левых течений мечтали эмигрировать "туда, где их оценят". Отбыв на
Запад, многие влачили существование еще более тяжелое, чем все мы в Москве. Ну,
а наиболее ловкие, спекулируя на зачастую раздутых и даже мнимых политических
гонениях в СССР, достигали известности и материального благополучия. Сегодня,
когда рухнули основы прежней советской жизни, они любят приезжать на Родину,
выдавая себя за мучеников. Но уехали-то они все свободно и добровольно!...
Я убежден, что наши художники, режиссеры, актеры, поэты, музыканты - самые
талантливые! Жаль только, что они лишены сегодня как государственной поддержки,
так и заботы, любви, внимания со стороны ставших богатыми на руинах Русской
беды, но, увы, не меценатствующих бизнесменов и банкиров. Не могут понять они,
гуманитарная помощь России миру всегда заключалась в попираемой ныне духовности
русской национальной культуры и великой православной цивилизации.
Я поставил задачу начать своего рода дневник, то есть постараться языком
живописи выразить все, что меня волнует, является содержанием моей духовной
жизни. В поэзии это называется лирикой.
Была весна... Наставления многих великих художников молодым воспитанникам старой
Академии, ищущим свои путь в искусстве, сводились к следующему: сними себе
мастерскую, запрись в ней, чтобы тебе никто не мешал своими советами, и сделай
хоть одну работу, которая бы удовлетворила тебя самого. Я решил последовать
второй части этого совета, так как мастерской у меня не было, а была маленькая
комнатка на территории Ботанического сада. Я просто поплотнее запер дверь, чтобы
не слышать беспрестанных криков многочисленных обитателей большой коммунальной
квартиры, обращенных, в частности, к моей тетушке: "Агнесса Константиновна-а-а,
ваш чайник кипи-и-ит."
Для начала я, робея, взял маленький холстик 40х30 и приступил к работе. Меня
давно волновала тема пришествия весны в большой современный город. Огромные
глухие стены домов с одним по- тюремному маленьким окошечком, выходящим на
задворки. Тоненькие, чахлые деревца с зелеными огоньками нежной листвы отмечают
приход весны. Лужи, словно куски битых зеркал, отражают голубое летнее небо, и
главное - человек снова празднует, снова постигает бесконечную тайну возрождения
жизни после долгой холодной зимы. Кто из нас не видел старых люде
...Поділитися у соцмережах
