Жанр: История
Россия распятая
... друга с войной. Мы это сами
видели своими глазами, слышали, и все это даже здесь, в Петербурге..."
Я думаю, что читателю, особенно сегодня, будут интересны соответствующие выписки
из "Дневника писателя" Ф. М. Достоевского:
"Нам нужна эта война и самим; не для одних лишь "братьев-Славян", измученных
Турками, подымаемся мы, а и для собственного спасения: война освежит воздух,
которым мы дышим и в котором мы задыхались, сидя в немощи растления и в духовной
тесноте. Мудрецы кричат и указывают, что мы погибаем и задыхаемся от наших
собственных внутренних неустройств, а потому не войны желать нам надо, а
напротив, долгого мира, чтобы мы из зверей и тупиц могли обратиться в людей,
научились порядку, честности и чести: "Тогда и идите помогать вашим братьямСлавянам",
- заканчивают они, в один хор, своим..."
"...И какую услугу оказали нам эти мудрецы перед Европой! Они так недавно еще
кричали на весь мир, что мы бедны и ничтожны; они насмешливо уверяли всех, что
духа народного нет у нас вовсе, потому что и народа нет вовсе, потому что и
народ наш и дух его изобретены лишь фантазиями доморощенных московских
мечтателей; что восемьдесят миллионов мужиков русских суть всего только миллионы
косных, пьяных податных единиц; что никакого соединения Царя с народом нет, что
это лишь в прописях, что все, напротив, расшатано и проедено нигилизмом; что
солдаты над наши бросят ружья и побегут как бараны; что у нас нет ни патронов,
ни провианта, и что мы, в заключение, сами видим, что расхрабрились и зарвались
не в меру и изо всех сил ждем только предлога, как бы отступить без последней
степени позорных пощечин, которых "даже и нам уже нельзя выносить", и молим,
чтоб предлог этот нам выдумала Европа. Вот в чем клялись мудрецы наши, и что же:
на них почти и сердиться нельзя, это их взгляд и понятия, кровные взгляд и
понятия. И действительно, да, мы бедны, да мы жалки во многом; да, действительно
у нас столько нехорошего, что мудрец, и особенно если он наш "мудрец", не мог
"изменить" себе и не мог не воскликнуть: "капут России, и жалеть нечего!" Вот
эти-то родные мысли мудрецов наших и облетели Европу, и особенно через
европейских корреспондентов, нахлынувших к нам накануне войны изучить нас на
месте, рассмотреть нас своими европейскими взглядами и измерить наши силы своими
европейскими мерками. и, само собою, они слушали одни лишь "премудрых и
разумных" наших. Народную силу, народный дух все проглядели, и облетела Европу
весть, что гибнет Россия, что ничто Россия, ничто была, ничто и есть и в ничто
обратится. Дрогнули сердца исконных врагов наших и ненавистников, которым мы два
века уже досаждаем в Европе..."
"...В том-то и главная наша сила, что они совсем не понимают России, ничего не
понимают в России! Они не знают, что мы непобедимы ничем в мире, что мы можем,
пожалуй, проигрывать битвы, но все-таки останемся непобедимыми именно единением
нашего духа народного и сознанием народным...",
В своей страстной проповеди Достоевский утверждает: "Не всегда война бич, иногда
и спасение". С трудом удерживаюсь, чтобы не продолжить выписки из "Дневника
писателя" за 1877 год, зная, что заинтересованные читатели прочтут Достоевского
сами.
Закончу, однако, вопросом нашего писателя: "Спасает ли пролитая кровь?" И в
начале этой главы пишет: "Но кровь все-таки кровь", - наладили мудрецы (под
"мудрецами" Достоевский имеет в виду многих представителей "либерального"
антипатриотического лагеря. Достается всем и особенно Льву Толстому с
выразителем его идей Левиным из "Анны Карениной". Достоевский подчеркивает свою
скорбь об оторванности русской интеллигенции от многомиллионного русского
народа. Разумеется, эта тема требует серьезного исторического разговора: как,
какими путями и кем осуществлялась трагедия отъединения многих представителей
духовно-политической элиты России от национальных интересов государства и народа
русского. - И.Г.), и, право же, все эти казенные фразы о крови - все это подчас
только набор самых ничтожнейших высоких слов для известных целей. Биржевики,
например, чрезвычайно любят теперь толковать о гуманности. И многие, толкующие
теперь о гуманности, суть лишь торгующие гуманностью".
Можно лишь догадываться, как сегодня Достоевский отнесся бы к тому, что славян
поделили на мусульман и сербов, подвергающих друг друга взаимному истреблению, а
наши православные братья тщетно ждут помощи от когда-то великой России. Что бы
написал Достоевский, если бы знал, что нынче миллионы русских сами стали людьми
второго сорта и очутились в рассеянии?
Сознание собственного достоинства в истории есть одно из лучших оснований
народного достоинства в настоящем и семя будущего; питать и укреплять это
сознание в народе есть прямая обязанность писателей...
В. М. Флоринский. Из книги Первобытные славяне"
...Положим и мы свой камень к общему основанию истории древних Славяноруссов!
Егор Классен, великий русский историк
Достоевский
Никаким развратом, никаким давлением и никаким унижением не истребишь, не
замертвишь и не искоренишь в сердце народа нашу жажду правды, ибо эта жажда ему
дороже всего...
Ф. М. Д остоевский
Тогда в Минусинске я, конечно, заинтересовался спором, стараясь вникнуть в
субъективные, зачастую чисто эмоциональные оценки как друзей, так и недругов
великого писателя.
- Ваш Достоевский не понял революционной демократии. Он малодушный человек,
отказавшийся от идей социализма, которые исповедовал в юности. Прекрасно начав
как союзник Чернышевского и Белинского, он дошел до того, что был другом
Победоносцева, и его - каторжника! - пригласили быть воспитателем царского
наследника. Позор! - говорила порозовевшая от волнения Люба. - Я понимаю, что
идейное развитие Достоевского было грубо прервано, и на десять лет он был
вычеркнут из жизни каторгой... Отсюда, наверное, его неверие в революционные
теории, его надежды на христианскую кротость и доброту как, самые
сильнодействующие средства прогресса...
Актер Саша успел вставить реплику:
- Христианская кротость относительна: "Не мир, но меч принес я вам", - сказал
Христос. Православие - это не размагниченное непротивление Льва Толстого, а
великая воинствующая сила добра!
Возвращенец, преподаватель русского языка, полнеющий сорокалетний мужчина, на
лице которого словно застыло непонятное изумление перед тем, что он слышит,
выпустив колечком дым, заметил:
- Хемингуэй говорил, что истинный писатель и художник должен познать и пройти
через три испытания: любовь, войну и каторгу. Вот что формирует писателя и
человека.
- Вот именно, - протянул к нему руку Леонид Леонидович. - Без Сибири, без
Омского острога не было бы Достоевского. Сибирская каторга, четыре года
невыразимых страданий создали и дали миру Достоевского, которого всю жизнь
мучила тема человека, непостижимые глубины его загадочной души с ее злыми и
добрыми движениями. Каторга для Достоевского, - продолжал Леонид Леонидович, -
была великой школой познания русской народной души и переосмысления идей
социализма, которыми прельстили его друзья-петрашевцы. Достоевский вернулся из
Сибири, как сегодня бы сказали, пламенным антикоммунистом и, судя по его роману
"Бесы" и "Дневнику писателя", возненавидел со всей страстью мировую
"интернационалку", грозящую миру вселенской катастрофой.
Глядя на Любу, Леонид Леонидович добавил:
- Внимательно изучая философию и идеологию Федора Михайловича, можно убедиться,
что именно здесь, в Сибири, в остроге, наш писатель познал и по-настоящему
полюбил русский народ, поверил в него - и возненавидел великую ложь социальных
утопий. - Обратившись затем к харбинскому учителю колледжа - чуть вызывающе,
словно втягивая его в дискуссию, заявил: - Когда сегодня имя Достоевского гремит
по всему миру, его изучают во всех колледжах и университетах Европы и Америки,
прискорбно не только то, что его творчество урезано и изуродовано в школьных и
университетских программах нашей необъятной Родины. Печально другое: к его имени
пытаются подверстать учения, философские взгляды тех, кого так не любил
Достоевский.
- Ну, и кого вы имеете в виду? - спросил учитель колледжа, сидящий в
американской застиранной ковбойке.
- Всех не перечислишь, - ответил Леонид Леонидович. - Многие на Западе говорят,
что Достоевский с непревзойденной силой раскрыл темные стороны психики человека
- силы разрушения и утилитарного эгоизма, страшные инстинкты, таящиеся в
"подполье" его души. Дескать, Достоевский опередил теорию Фрейда, и в том его
заслуга. Какая лукавая ложь! В отличие от Фрейда Достоевский не сводил весь
сложный комплекс человеческой психики к низменным инстинктам темного "подполья",
сексуального либидо. Он с величайшим оптимизмом утверждал веру в возрождение
души человека, славил небесный купол совести, стремление к победе добра над
злом, к познанию высшего назначения человека на земле. Итак, - твердо сказал
Леонид Леонидович, - к Достоевскому примазываются многие, любя его и ненавидя.
Помню, как возмутили меня слова Альфреда Розенберга, который видел в нашем
великом писателе и мыслителе только сумбур и хаос, типичный, по его понятиям,
для русской души. С другой стороны, общеизвестно, что Ленин и Горький еще до
революции делали все, чтобы не осуществилась постановка "Бесов" в театре.
Вздохнув, Борис Ефимович грустно произнес:
- Леонид Леонидович, мы-то уж с вами повидали людей без совести, на своей шкуре
испытали "богоносие" русского народа...
- Вот именно, - темпераментно подхватила Люба, - ваш Достоевский давал поводы
причислить его к лагерю черносотенцев. Не случайно многие, в связи с грубыми
антисемитскими выпадами, считают писателя мракобесом. Как нельзя Сталина назвать
настоящим коммунистом, так и Нечаев не был настоящим революционером. Не случайно
Верховенский в ваших любимых "Бесах" говорит: мы мошенники, а не социалисты. И
вообще - разве революцию в России сделали евреи? - в упор посмотрела она на
Леонида Леонидовича.
Леонид Леонидович, опустив глаза, покачал головой:
- Достоевский говорил, что в мире все за всех виноваты. Общеизвестен большой
процент евреев в революционном движении, но были ведь также латыши и даже
китайцы, не говоря уже о сознательных русских рабочих и крестьянах.
Актер Саша порывисто вытащил записную книжку и, открыв ее, сказал:
- Люба права, Достоевский в своем "Дневнике писателя" написал: "Интернационализм
распорядился, чтобы еврейская революция началась в России. И начнется... Бунт
начнется с атеизма и грабежа всех богатств... Евреи сгубят Россию и станут во
главе анархии... Предвидится страшная, колоссальная стихийная революция, которая
потрясет все царства мира с изменением лика мира сего. Но для этого потребуется
сто миллионов голов. Весь мир будет залит кровью..."
Прочтя цитату, Саша обвел нас вопрошающими глазами.
- Ну вот, что я говорила, - победоносно сказала Люба, - опять во всем евреи
виноваты! Что же, по-вашему, и Николай Иванович Ежов тоже еврей? И мы, евреи,
очутились в Минусинске благодаря евреям? Нас допрашивали, как, очевидно, и всех
присутствующих, в большинстве своем русские следователи. А приснопамятный 37-й
год был во многом погромом евреев, как и пресловутые процессы "врагов народа",
которыми руководил Вышинский. - Обращаясь к Леониду Леонидовичу, она с вызовом
спросила: - А где же был ваш богоносный народ, когда царя свергали и грабили
награбленное? Словом, чужд мне ваш Достоевский с его мраком, патриотическими
химерами и антисемитизмом.
Все замолчали. Потом учитель колледжа задумчиво произнес:
- Возможен и такой взгляд. Но учтите: влияние Достоевского на мировую культуру
огромно, интерес к нему все возрастает. Вы не представляете, сколько на Западе о
нем написано чепухи, каждый философский или литературный лагерь кричит:
"Достоевский наш!" - и пытается присвоить его наследие. Иные критики
договариваются до какой-то "полифоничности" произведений Достоевского. Он,
дескать, противоречив, многолик, якобы не имеет своего определенного, ярко
выраженного социально-философского взгляда на добро и зло. Трактуй его, дескать,
вкривь и вкось, как пожелаешь.
Леонид Леонидович не удержался от реплики:
- Дорогой профессор, все ваши критики, исследователи и теоретики на деле боятся
яростного и непримиримого монолога Достоевского, обращенного прежде всего к
России, а потом уже и ко всему миру. Разговоры о полифоничности, якобы присущей
его творчеству, - не что иное, как стремление запутать, исказить взгляды
могучего мыслителя.
Посмотрев на меня, князь Оболенский посоветовал:
- Здесь, в Минусинске, сохранилась неплохая библиотека, которой чудом не
коснулись цензурные изъятия. когда-то предписанные еще женой нашего Ильича
Крупской. Я нашел там, например, книжку о Чернышевском, которая свидетельствует,
что перед смертью он покаялся и отказался от многих своих социальных бредней. -
Настороженно обведя нас глазами. пояснил: - Я не знаю, правда это или нет, но
только пересказываю содержание книги, изданной еще до революции, кажется, в
Красноярске. Но вот чему я искренне рад, - сверкнул он глазами, - это тому, что
нашел в Минусинской библиотеке "Дневник писателя" за 1877 год. Дневник этот был
изъят из большинства библиотек - уж слишком резко и ясно выражена в нем
гражданская позиция Достоевского.
Он открыл лежащую на столе книгу и, перелистывая страницы, не спеша читал:
- Вот о трех идеях: католическая, протестантская и, наконец, наша славянская -
православная. - Подняв голову-, как учитель в школе, сказал мне: - Вы вот,
Ильюша, все ищете русских героев. Прочтите главу "Фома Данилов, замученный
русский герой". Удивительно проникновенно, - продолжал он листать книгу дальше,
- написаны главы "Еврейский вопрос", "Рго i сопtга", "Сорок веков бытия"...
- Ну вот, Леонид Леонидович, - сказала Люба со скрытой издевкой, - давайте
откроем вашей лекцией Минусинский колледж, посвященный пропаганде реакционных
взглядов Достоевского.
- Позвольте! А разве в наши дни устарела критика Достоевского в адрес
буржуазного мира? Разве он, пусть в строго определенных границах, не союзник нам
в борьбе с духом цинизма, одичания, стяжательства, разрозненности? Этот мир, в
котором нам довелось жить, увы, стал еще бездушнее и бесчеловечнее, чем был во
времена Достоевского, - возвращенец подыскивал слова, торопясь, видимо,
высказать наболевшее. - Светлый символ европейской гармонии Аполлон, равно как и
относительное душевное благополучие культуры XIX века - не говоря о
средневековье и даже Ренессансе! - ныне уже невозможны. Симптоматично, что в
западной науке и философии теперь доминируют психоанализ да экзистенциализм с
его культом эгоцентрического отчаяния. Всеобъемлющий гений Достоевского,
умевшего как никто видеть силу зла в мире, может принести большую духовную
пользу России и Западу, короче, всему человечеству. Потому и растет его
популярность в мире!
Я слушал профессора с интересом.
- Да. - поднял голову Саша, молодой актер, - позвольте важный вопрос, можно ли
совершить зло ради -добра, может ли благородная цель оправдывать убийства и
насилие? Ведь нет и не может быть справедливости для всех, равно как
нравственное понятие добра неотделимо от социального его толкования. И каждое
общество заново решает эти "вечные" проблемы.
- А что тут ломать голову? - иронически и холодно произнесла Люба. -
Слабонервный молодой человек, оказавшийся на дне капиталистического общества,
решает убить никому не нужную паразитку общества, старуху-процентщицу, для того
чтобы воспользоваться ее деньгами и для устройства личной судьбы, и для помощи
людям. Решил, но замысла не довел до конца - типичный русский интеллигентик, сам
на себя пошел доносить.
Леонид Леонидович замахал руками.
- Раскольников, выросший из пушкинского Германа, произвел чудовищный
эксперимент. Все ли дозволено ему? Если нет Бога, то я сам Бог! Поклонение
самому себе! Это, кстати, позднее было блестяще воплощено в "Бесах". Но ведь
убийство старухи задумано Раскольниковым якобы по гуманистическим мотивам.
Получается, что от гуманизма до сатанизма - рукой подать! Страшны результаты
самообожествления человека, потерявшего Бога и законы совести. В таких именно
раздумьях и рождается знаменитая теория Раскольникова о "праве на преступление"
для людей, стоящих по своему развитию и морали, как они думают, выше толпы.
Достоевский отвергает философию "сверхчеловека", разоблачает ее аморальность,
пророчит ее неизбежное вырождение.
...Вспоминая сегодня беседы тех далеких дней среди бывших заключенных, живущих в
Минусинске, я понимаю, что тогда очень многое Леонид Леонидович не хотел или не
мог по политическим соображениям расшифровать вслух до конца. Думаю, он понимал
уже тогда, что Раскольников - это первый политический убийца, отраженный в
русской литературе гением Достоевского. Ну, а те, кто готовили и вершили
революцию в России, не были похожи на Раскольникова. Будучи в большинстве своем
нерусскими, они ненавидели нашу страну, Россию, по-своему понимали добро и
совесть, заменяя их химерой классовой ненависти. Их верой была несостоявшаяся
всемирная революция. Достоевский убедительно показал, что идейное, политическое
убийство несет миру много крови и хаоса. Помните, в "Бесах" Шигалов признается,
что он начал с провозглашения свободы, а неотвратимо пришел к безграничной
деспотии. "Кто не православный, тот не русский!" - провозгласил он. А где-то
обмолвился, что если отнять у русского народа его православную веру, то окажется
он народом дрянным, частью общечеловеческого муравейника.
Трогательно и свято верил Достоевский, что "чаша сия" - атеизма и социализма -
минует Россию. Но непременно падет на готовую к погрому Европу - нашу вторую
родину. Даже он, пророк, не мог постигнуть, провидеть сквозь там и сям
вспыхивающие зловещие огоньки бесовского пламени что вселенский пожар разгорится
на просторах Святой Руси, что миллионы русских начнут истреблять друг друга, что
за черным дымом пожарищ навсегда скроются от нас слава и богатство Отечества с
его градами, храмами и святыми ликами угодников Божиих, уничтожаемых с
мстительной злобой. Мы не были "проклятьем заклейменные" - и не были рабами. Как
же, как это все могло случиться с Россией?...
Много-много лет прошло с тех пор, когда в далекой Сибири я впервые, благодаря
моим новым друзьям, задумался над творчеством и философией великого русского
писателя. Разумеется, еще в юности меня пронзили образы петербургского мечтателя
князя Мышкина, Настасьи Филипповны, Рогожина. Я уже тогда понимал, что такое
реальность мечты и иллюзия реального мира. Поражало, что у Достоевского все его
герои, несмотря на их жизненно-индивидуальную психологию, - идеенеоносцы, люди,
душа и совесть которых находятся в постоянной битве за овладевшую ими
социальную, философскую, но прежде всего нравственную идею, четко очерченную
писателем в каждом персонаже. Я уже не говорю о завещании, которое оставил нам
великий сын России в романе "Братья Карамазовы". Именно тогда, в Минусинске, я
задумал - тотчас по возвращении в Ленинград-Петербург взяться за воплощение
образов "неудавшейся идеи христианства" - князя Мышкина и столь волновавшей меня
Настасьи Филипповны.
Трудна и ответственна работа художника-иллюстратора, высшей наградой для
которого являются слова читателя: "Я именно так представляю себе князя Мышкина,
и я так вижу, к примеру, Ставрогина". Я понимаю, почему такую ненависть левого
фронта вызывали "Бесы" Достоевского,- "написанные руками, дрожащими от гнева". Я
благодарен моим доброжелателям и верившим в мой дар художника издателям,
доверившим мне проиллюстрировать полное собрание сочинений моего кумира. Я
навсегда сохраню память об Анатолии Владимировиче Софронове, бывшем редакторе
журнала "Огонек", благодаря которому смог попробовать свои силы в доверенных мне
подписных изданиях русской классики: Достоевского, Мельникова-Печерского, Блока,
Алексея Толстого и других великих мастеров русской литературы. Анатолий
Владимирович имел свою непоколебимую точку зрения - ему нравились мои работы и
мои иллюстрации.
Достоевский во многом оболган и оклеветан, несмотря на благородную справедливую
идею о всемирной отзывчивости русских. Он понимал, что с падением России падет и
весь славянский мир, свидетелями чему мы являемся сегодня. Он видел и
предупреждал весь мир о грядущей опасности "человеческого муравейника".
Через всю творческую жизнь Достоевского неизменно проходит мотив Петербурга...
Дома- ульи с подслеповатыми окнами, в которых отражено низкое тяжелое небо
севера; белье на ветру, дровяные сараи, рябые от ветра лужи; пробирающиеся к
помойке тощие грязные кошки, которые в белые ночи кричат, гоняясь друг за другом
по крышам...
Мир униженных и оскорбленных героев Достоевского! Каким глубоким настроением
полны эти кварталы города, где так жива и трепетна память о великом писателе! В
белые ночи в тишине спят громады домов, и одинокие юные мечтатели, склонившись
над водой каналов, думают о чем-то своем, глядя на медленный поток мутно-зеленой
воды.
Достоевский, как пишет в своих воспоминаниях дочь писателя, любил блуждать "по
самым темным и отдаленным улицам Петербурга. Во время ходьбы он разговаривал сам
с собой, жестикулировал, так что прохожие оборачивались на него. Друзья,
встречающиеся с ним, считали его сумасшедшим. Он останавливался, неожиданно
пораженный взглядом, улыбкой незнакомца, которые запечатлеваются в его мозге".
Во время этих прогулок рождался образ города, живущий той напряженной внутренней
жизнью, которая так характерна для романов Достоевского. Не случайно его герои
бродят без всякой цели по улицам и площадям "умышленного" города. Какая-то
неудержимая сила влечет их к этому общению с ним. Свидания Мечтателя из "Белых
ночей" на берегу канала с незнакомкой; подросток, исходивший Петербург из конца
в конец; князь Мышкин, испытавший необыкновенную страсть к уединению среди самых
людных мест...
Достоевский... Большой лоб с могучими, как у новгородских соборов, сводами
надбровных дуг, из-под которых смотрят глубоко сидящие глаза, исполненные
доброты и скорби, глубокого раздумья и пристального волевого напряжения.
Болезненный цвет лица, сжатый рот, скрытый усами и бородой. Его трудно
представить смеющимся. Достоевский...
Известно, что однажды в детстве, оставшись совсем один в ясный предосенний день
на опушке леса, он услыхал над собой среди глубокой тишины громкий крик: "Волк
бежит". Вне себя от испуга, отчаянно крича он выбежал в поле, прямо на пашущего
мужика Марея; разбежавшись, уцепился одной рукой за его соху, а другою за его
рукав. Тот успокоил мальчика: "Что ты, что ты?. Какой волк? Померещилось... Уж я
тебя волку не дам... Христос с тобой!" И мужик перекрестил мальчика "с почти
материнскою улыбкою пальцами, запачканными в земле". В этом воспоминании
Достоевского как бы предвосхищена вся будущая философская концепция писателя,
видевшего спасение от всех социальных бед в незыблемом укладе бытия русского
народа, в образе землепашца, былинного Микулы Селяниновича.
Часто можно услышать: "Не люблю я Достоевского с его "Достоевщиной" - мрак,
истеричные типы, психопаты, смакование болезненности". Все не так! Я считаю его
самым оптимистическим светлым писателем мира. Федор Михайлович верил в
воскресение души человека, даже если тот дошел до смертельной черты
вседозволенности. Покаяние, совесть и вера не дадут погибнуть человеку мире,
лежащем во зле. Мне представляется, в частности, что братья Карамазовы - это
воплощенные идеи, которыми определялась духовная жизнь России, неустанно и
противоречиво ищущей пути к свету и смыслу жизни. Православие - это судьба
Алеши. Дмитрий - это страсть к жизни с ее "половодьем чувств". Иван - это атеизм
и, естественно, отрицание законов Божьего мира. Без Ивана ведь не было бы и
Смердякова, убившего их отца.
Смердяковщина - огромное философское понятие! Смердяков, презирающий все
русское, не знает любви к родине, готов приветствовать нового Наполеона,
которому вздумается завоевать Россию, это лакей, полный надменного презрения к
отечеству. Его логика, циничная и изворотливая, оправдывает любую подлость,
любое злодеяние. Как проявились черты Смердякова во многих бывших советских
людях и демократии нынешнего времени! Лакеи дождались завоевателей и остались у
них лакеями...
Проблема Достоевского действительно трудна, сложна и мучительна, как мучительны
поиски смысла жизни, понимание добра и зла и осознание причин краха нашей когдато
великой и могучей Российской империи. Достоевского вообще можно не замечать,
равнодушно называть великим писателем и проходить мимо. Но для того, в ком горит
желание найти ответы на "проклятые вопросы" человеческого бытия и судьбы России
в которую он так свято верил, Достоевский становится спутником всеи жизни -
мучением, загадкой, утешением.
Любящее, за всех людей на земле страдающее, отзывчивое сердце, неподкупная
совесть его, чутко и безошибочно чувствующая зло, какой бы личиной оно ни
прикрывалось, - вот что влечет к Достоевскому через все возможные несогласия
ним.
Оказал ли влияние Достоевский на изобразительное искусство? Этот вопрос во всей
его глубине еще не исследован. Он очень любил живопись. В его комнате над
рабочим столом висела репродукция "Сикстинской мадонны". Картина Клода Лоррена в
"Подростке" служила писателю образом счастливого "золотого века" человечества, а
мрачное "Снятие с креста", висящее в доме Рогожина, вплетает свой жуткий мотив в
трагический финал романа. В тех же случаях, когда Достоевский принимался писать
о живописи, он очень точно вникал в суть произведения, в котором прежде всего,
как и в других видах искусства, видел средство выразить философскую идею.
Изумителен по точности и убедительности разбор им одной из самых знаменитых
картин Репина. "Чуть только я прочел в газетах о"Бурлаках" г. Репина, то тотчас
же испугался. Даже самый сюжет - ужасен: у нас как-то принято, что бурлаки всего
более способны изобража
...Поділитися у соцмережах
