Жанр: История
Россия распятая
...Р! А ведь еще
Флоринский говорил, как бы обращаясь к своим будущим коллегам: "Балтийское
поморье могло бы указать нам немало и других следов, подтверждающих связь его
прежнего населения с народившеюся новою жизнью России. Следы эти окажутся в
языке поморян, в существующих у них обычаях, привычках, в религиозных
(языческих) верованиях, в складе социальной жизни и т.д. Из совокупности этих
источников можно почерпнуть гораздо более веские и убедительные доказательства о
происхождении варяжской Руси нежели из филологического толкования имени Варангов
и нескольких других русских слов, искаженных в переделке у византийских
писателей (напр., название Днепровских порогов у Константина Багрянородного), на
которых зиждется, вопреки историческому смыслу, норманская теория".
...Читатель, наверное, уже успел подзабыть, что глава эта, начатая публикацией в
Nо7, называется "Сибирь". Возвращаюсь к ней - хотя мы и не покидали ее духовно,
размышляя о судьбах славянства вместе с сибиряком В. М. Флоринским.
После Минусинска, где я собирал материалы для диплома, где открыл мир русской
иконы, Я вернулся в сибирские края много лет спустя, в 1978 году. После
грандиозного политического скандала, возникшего вокруг моей картины "Мистерия ХХ
века", я был "сослан в Сибирь" - на перевоспитание в героический трудовой
коллектив Байкало-Амурской магистрали.
Мистерия - это значит чудо, потому что только воля художника может объединить на
одном холсте людей, живших в разное время, которые никогда не были знакомы друг
с другом. Этот прием не нов. Достаточно вспомнить знаменитую "Афинскую школу"
Рафаэля. Я задумал свою работу в Париже, когда мне довелось быть невольным
свидетелем ставших потом знаменитыми студенческих волнений, поводом для которых
послужило, в частности, требование увеличения стипендии.
В Сорбонне словно снимался фильм о нашей революции! Сновали молодые люди в
кожаных куртках с красными от бессонницы глазами. Все стены оклеены листовками и
разрисованы крикливыми лозунгами. Возводись баррикады - у Сорбонны для этой цели
были спилены несколько столетних каштанов. Войдя в гулкий и высокий вестибюль
знаменитого университета, я увидел мраморную доску с именами бывших его
студентов.
Она была измазана дерьмом, а в правом нижнем углу, очевидно пальцем, все тем же
"материалом" какой-то анархист написал крупно: "хорошо, что вы подохли!"
Навсегда запомнились пылающие костры, сражения между студентами и полицейскими,
грандиозные манифестации в тревожно притихшем Париже. Газеты и журналы не
выходили. 3наменитая "Пари матч" успела, правда, опубликовать репортаж о том,
как я писал портреты членов кабинета министров генерала де Голля: Эдгара Фояра,
Жокса, Перфита. Именно тогда я познакомился с Жан Мари Ле Пеном, был в его
клубе, видел простреленную фуражку генерала Салана, героя ОАС, кумира
патриотической молодежи Франции. Помню суровые лица молодых людей которые
смазывали и заряжали автоматы: "Если коммунисты не остановятся, мы должны
помешать им заварить очередную кашу". Я написал в те дни портрет моего нового
друга Жана Мари.
Я мучительно думал, как отразить в одной картине великую смуту нашего времени.
На стенах Парижа - портреты Ленина, Маркса, Че Гевары, Троцкого, Мао Цзэ-дуна.
Кто-то рассказал мне, что секретарь Эдит Пиаф, подойдя к вечному огню у символа
Франции - могилы Неизвестного солдата, вытащил припасенную сковородочку и
поджарил себе яичницу, которую с аппетитом съел. У одних французов это вызвало
восторг, у других гнев возмущения. Во время моего пребывания в Париже узнал я
также, что главой Союза художников Франции был некогда личный секретарь
Троцкого...
Не буду описывать содержание моей "Мистерии". Знаю, что очень многие видели ее,
- если не в оригинале, то хотя бы в многочисленных репродукциях. Скандал был
огромный. Выставка, которую я ждал долгие годы так и не открылась, потому что я
отказался убрать картину, столь важную для моего творчества. Тогдашний министр
внутренних дел Щелоков, ранее относившийся ко мне уважительно, позвонил по
телефону и предупредил, что я должен немедленно снять свою "антисоветчину", а
если нет, то для таких, как я, есть лагеря: "Подумайте о своих детях".
Враждебные "голоса" надрывались по поводу скандала, неслыханного в истории
советского искусства. "Картина, которую никогда не увидят русские", -
провозгласил итальянский журнал "Эпока". На самых верхах, как мне говорили
потом, всерьез обсуждался вопрос о моем выселении из страны. Мне грозила участь
Солженицына... Это решение не прошло всего одним голосом! Секретарь МОСХа Попов
злобно прошипел: "Теперь ты навсегда спекся, Глазунов!"
До позднего вечера в Выставочном зале на Кузнецком мосту мы ждали, какое же
решение о выставке принято. Толпа народа, запрудив улицу, несмотря на уговоры
милиции, не расходилась до вечера. Спасибо, великое спасибо моим зрителям!
Пытались действовать и через мою жену, но она тоже была непреклонна. "Скажите
ему, - говорили Нине, - пусть он перепишет Солженицына на Брежнева и уберет
Голду Меир и Моше Даяна. Что же это получается: наверху Христос, а под ним в
луже крови плавает Сталин, и протягивает руку страшный в своем фанатизме Ленин",
- убеждал мою жену заместитель министра культуры СССР Владимир Иванович Попов.
Который раз я остался в полном одиночестве - решалась моя судьба. Я несколько
раз снимал телефонную трубку: может быть, никто не звонит потому, что отключили
телефон? Нет, работает. Лишь через несколько дней позвонил неизменный
благодетель мой Сергей Владимирович Михалков: "Передаю тебе указание ЦК КПСС -
причем с самого верха: собирай манатки и немедленно с глаз долой, уезжай в
Сибирь, на БАМ. Хочу добавить что ты должен быть благодарен, раньше бы тебя
расстреляли как врага народа. Нина пусть остается в Москве. Поработаешь, а там
видно будет".
За два года до этого мою небольшую выставку организовал в клубе парфюмерной
фабрики его директор, ныне знаменитый Дмитрий Дмитриевич Васильев. Он занимался
также фотографией, подрабатывал на фотозаказах. Я был у него несколько раз дома,
в коммунальной квартире. Меня огорчила нищенская обстановка, но особо тронуло
сердце то, что он воспитывает, разойдясь с женой, двоих детей, мальчика и
девочку. "Как же ты поедешь один в Сибирь? - удивился Дим Димыч. - Мало ли что
может случиться в тайге, на стройке, где, наверное, не только ударники труда, но
и уголовнички шалят?" Решили ехать вместе.
Представляю, какая реакция и какие комментарии могут возникнуть у многих: "Не
кто-нибудь, а основатель общества "Память" сопровождал Глазунова!" Но спешу
успокоить общественность. Когда мы были в Сибири, Дим Димыч еще и не помышлял о
создании общества "Память", которое получило потом такую свирепую и шумную
огласку, породило столько измышлений о "русском фашизме". Во время нашего
сибирского житья-бытья он, тогда просто скромный фотограф и мой друг,
рассказывал мне о службе в армии, о том, что всегда мечтал быть актером и
режиссером. До встречи со мной он несколько раз разговаривал с академиком
Сахаровым и, между прочим, сочувствовал нашим "гонимым" авангардистам. Он был
очень артистичен, остроумен, прошел суровую жизненную школу. Он мне говорил
тогда, что его потрясла моя картина "Мистерия ХХ века", восхитила непримиримость
моей гражданской позиции, непреклонность в борьбе за право свободно выражать
свои философские и эстетические взгляды.
В течение года после поездки в Сибирь Дима отдал немало сил созданию фильма об
Илье Глазунове. Однако его "зарубил" председатель телерадиокомитета Сергей
Георгиевич Лапин (мой земляк, родом из Петербурга). Многое не понравилось ему в
отснятой картине. Не понравилось, в частности, обилие церквей и монастырей. Я
настоятельно шептал Васильеву, что надо соглашаться с требованием вырезать из
фильма некоторые церковные мотивы - во имя одного, самого важного сюжета: взрыва
храма Христа Спасителя. Но именно эти кадры и вызвали наибольший гнев Сергея
Георгиевича. Он был непреклонен.
Чтобы сместить акцент в его нападках на "церковность", я спросил грозного
Лапина: "А почему ваши редакторы вырезали снятые в старой Ладоге кадры, где ваш
покорный слуга цитирует Татищева и обрушивается на норманистов, отрицающих
славянское происхождение Рюрика?" Должен сказать, что Сергей Георгиевич
относился ко мне в принципе неплохо, несмотря ни на что. Он чуть смутился и уже
миролюбивым тоном объяснил: "Поскольку я себя не считаю знатоком русской
истории, хоть и очень люблю ее, я решил эти кадры показать Дмитрию Сергеевичу
Лихачеву". Лапин, пожилой, небольшого роста, с аккуратно расчесанными на пробор
седыми волосами, сверкнув очками, заявил: "Прямо скажу - никак не ожидал такой
реакции прославленного советского академика". Сергей Георгиевич подчеркнул слово
"советский". "Так вот, Лихачев сказал: "Не дело художника рассуждать об
истории". И я, продолжал Лапин, согласен с Дмитрием Сергеевичем: живописью
должен заниматься живописец, а историей должны заниматься историки. Рюрик же
ваш, если не легенда, был норманский конунг!"
Глядя в усталые глаза руководителя советского телевидения, я огрызнулся: "Но
ведь советский академик Лихачев по профессии лингвист, а не историк, а он ведь
даже и о живописи любит порассуждать. История, как и искусство, принадлежит
всем, и каждый человек может иметь свое о ней понятие".
Дело тем и кончилось: фильм лег "на полку". А вот отношения мои С Дим Димычем с
того момента разладились. Он обвинил меня... в соглашательстве с Лапиным. "Если ты
думаешь, что я угробил фильм о самом себе - считай, что ты прав." - с
нескрываемой обидой сказал я. После этого разговора наши пути разошлись
навсегда.
И лишь позже узнал я о "Памяти", которую организовал и возглавил Дмитрии
Васильев. Несколько лет назад, в начале перестройки, занимаясь созданием
Российской Академии живописи, ваяния и зодчества, я попал на прием к секретарю
ЦК КПСС Александру Николаевичу Яковлеву, которого уже тогда называли главным
архитектором перестройки. Усадив меня перед собой, он спросил: "Вы знаете,
почему я вас так долго не принимал, хотя вы задумали хорошее дело с вашей
академией?" "Наверное, потому, что вы были заняты", - высказал я безобидное
предположение. "Нет, совсем не поэтому, - вскинул на меня глаза бывший идеолог
партии, а ныне лидер демократического движения. - Мне со всех сторон уши
прожужжали, что вы основатель "Памяти" и активно поддерживаете это движение. Мне
пришлось обратиться напрямую в КГБ, где мне ответили, что вы никакого отношения
к "Памяти" не имели и не имеете. Для меня это очень важно, ведь я за Россию
больше, чем вы. Я родом из ярославской деревни, и по моей инициативе сейчас
восстанавливают Толгский монастырь, где, как известно, была найдена рукопись
"Слова о полку Игореве". Прощаясь, Александр Николаевич показал глазами на
ксерокопию книги, лежащей у него на столе: "Вы вот все за Русь выступаете, а я
уверен, этой книги не читали". Я прочел название книги: Сергей Лесной. "Откуда
ты, Русь". На этот раз улыбнулся я, чувствуя благожелательность начальства:
"Александр Николаевич, вам ксерокс, надеюсь, не общество "Память" прислало. А
вот у меня давно купленный в Париже экземпляр. Должен вас предупредить, что
маститые советские историки патологически ненавидят как эту книгу, так и ее
автора, профессора Парамонова, взявшего псевдоним Сергей Лесной".
Помню Иркутск, настороженную встречу в горкоме партии, где мне начертали мой
предстоящий маршрут. После красоты старого Иркутска, где когда-то жили некоторые
ссыльные декабристы, я снова, выйдя из самолета, увидел стену непроходимой,
бескрайней, как океан, тайги и рабочий поселок, где предстояло прожить месяц.
Начальство было предупреждено и сразу предложило список ударников труда, которых
мне предстояло рисовать. "Я буду рисовать тех, кто мне понравится", - стараясь
придать голосу твердость, сказал я представителю местной власти. "И потом,
наверное, у вас все хорошо работают", - предположил я. Начальник-бамовец
простодушно улыбнулся: "Вообще-то вы правы, все пришли сюда работать и
заработать - лодырям здесь места нет".
Действительно, молодежь на БАМе была боевая и работящая. Сюда съехались, словно
по призыву, представители всех тогда братских советских республик. Со многими я
подружился, узнал, какими судьбами они оказались в Сибири. Забегая вперед,
скажу, что спустя два года меня в Москве навестил один из моих новых бамовских
друзей. Рассматривая вышедшую к тому времени "молнией" (учитывая политическую
актуальность БАМа) папку репродукций бамовского цикла моих работ, грустно
сказал: "Рисовал ты их, рисовал, и все, что от них осталось, - твои портреты. Их
уже там нет". "Как нет?" - удивленно спросил я. Мой бамовский друг невозмутимо
ответил: "Да так - часть посадили, часть разогнали, кроме Лакомкина". Я
недоумевал: "Что же произошло?"
А произошло вот что. Ребята из моего строительного отряда, где я жил, работал, с
кем вместе ходил в столовку, сооруженную наспех из досок, завершили очередной
отрезок железнодорожной линии. По нему должен был пройти первый состав. А это на
стройке - большой праздник. Естественно, ребятам было обещано, что они станут
пассажирами почетного первого поезда. Но не тут-то было. Наехало столько
начальства - из ЦК партии, из ЦК комсомола, Иркутского обкома и горкома, не
говоря о сонме журналистов, кино- и фотокорреспондентов, что ни одному строителю
из моей бригады ни одного места не досталось. Их обманули, лишили чести быть
первыми пассажирами на ими построенной дороге. Под рев оркестра поезд с гостями,
стуча колесами, скрылся в глухой тайге. Настроение у гостей торжественное и
радостное - большинство, само собой, было в подпитии по случаю праздника. Но
вдруг поезд остановился. Все бросились к окнам: что случилось? А случилось то,
что на рельсах поезд встретила большая толпа строителей, среди которых были и
те, кого я рисовал. Они потребовали, чтобы высокие гости вышли из вагонов.
Оставив заезжую номенклатуру в тайге, подступавшей к насыпи, ребята скомандовали
машинисту: "Трогай!"
"Сам понимаешь, - закончил свой рассказ мой бамовский друг, -как трудно было
замять тот скандал, а ребят раскидали, кого куда". Перелистывая репродукции, он
добавил: "Береги свой альбомчик - эти люди и есть настоящая история БАМа".
Помню, в строительном поселке была библиотека, школа, где я читал детям лекции о
русском искусстве. А вечером мы все посещали клуб, где показывали старые фильмы
и временами веселили публику самодеятельные ансамбли песни и пляски. Однажды я
разговорился с руководителем такого ансамбля, приехавшего из Богом хранимого
града Екатеринбурга. "Ну, как тебе наши девочки?" - спросил он меня. И сам
ответил: "Танцуют, как огонь!" Подумав, добавил: "Мы бы больших результатов
достигли, если бы было где репетировать". Я спросил: "А где вы репетируете?" Да,
знаешь, дали нам подвал, где царя Николашку с семьей хлопнули - в Ипатьевском
доме. Расстреливать там, может, и удобно, а вот танцевать, повторяю, тесновато:
нам же профессиональная сцена нужна". Я был ошеломлен. Наш разговор на этом и
прервался...
За несколько километров от рабочего поселка я набрел на разрушенную деревню. Не
знаю, сохранились ли у Д. Васильева ее фотографии. Старушка, чуть ли не
последняя жительница деревни, сказала, что молока здесь ни у кого нет. Потом
поведала, что их семья родом из Ярославля, что они столыпинцы, при ехавшие в
Сибирь. Раньше царское правительство во всем помогало крестьянам. "У нас коров
двадцать было, лошади, овцы, да и то в богатых не числились", - деловито,
беззлобно вспоминала старушка. Тогда я впервые узнал, что, согласно реформе
великого Столыпина, в Сибири крестьянам, давали столько земли, сколько они
обработают. Налогом не обкладывали - наоборот, деньги на подъем хозяйства из
банка давали без процентов. На мой вопрос, как распоряжались крестьяне избытками
зерна и прочих продуктов, "столыпинка", улыбнувшись беззубым ртом и посмотрев на
меня удивленно, ответила: "Как куда? Везли на ярмарки, где цены само собой
устанавливались".
Многое успела рассказать мне дочь переселенцев. Малолюдность когда-то большой
деревни она объяснила просто: "Церкви все в округе порушили, ни одной не
оставили... Ждем, когда нам раз в неделю хлеб привезут, а со своих оставленных
шести соток картошку и овощи получаем". Горько, больно было сознавать, что
сталось с некогда цветущим краем... В Сибири, на БАМе, я работал день и ночь. В
Иркутске уже через месяц я смог показать свыше двухсот работ, как живописных,
так и графических. "Вы сделали больше, чем все члены нашего Союза художников", -
говорило очень потеплевшее ко мне иркутское начальство, которое сочло возможным
вместе с руководством строительства направить в ЦК партии телеграмму, выражающую
благодарность строителей художнику Глазунову.
На мою встречу с общественностью Иркутска пришло много народа - среди них
Валентин Распутин и скептически молчавший Евгений Евтушенко, который тогда не
забывал Сибирь, зная, что БАМ - великая стройка коммунизма, не меньшая по
значению, чем воспетая им ранее Братская ГЭС. Еще в тайге, в рабочем поселке,
где не было радиоглушителей, все строители, оказывается, слышали, как западные
радиостанции комментировали скандал вокруг "Мистерии ХХ века". Все, видя мой
каторжный труд и узнавая себя в работах, хотели мне помочь,- и помогли! После
многочисленных писем и телеграмм с БАМа, направленных руководству ЦК КПСС, мой
труд и добрая поддержка людей (моих зрителей) смягчили гнев высокого начальства.
Ему опять не удалось вырвать палитру из моих рук! Но они никогда не простили мне
"Мистерию ХХ века!"
После БАМа мне стала как-то по-особому понятна страсть, охватившая - на всю
жизнь - В. М. Флоринского при виде безмолвных и горделивых сибирских курганов.
разбросанных, точно огромные копны сена, по высоким равнинам.
Впрочем, я прикоснулся к этой тайне России еще в детстве, до войны, на берегах
Древнего Волхова, когда мы жили на летней даче под Лугой. Мою детскую душу
охватывало неописуемое волнение при виде древних курганов, вот уже столько веков
высящихся среди полей и лесов русского Севера. Помню и рассказы отца,
влюбленного в русскую историю, о стольном граде Киеве, о Господине Великом
Новгороде, о Рюрике и его братьях. Помню огромный красный закат на берегу
Волхова, одинокую фигуру отца, стоявшего неподалеку от поросшего травой кургана,
над которым кружились стаи готовящихся к ночлегу птиц.
Именно с того времени, как я себя помню, рисование было моим любимым занятием.
Однажды, глядя на силуэт кургана, чем-то напоминавший богатырский шлем, я
задумал нарисовать пушкинского Руслана, который подъехал к огромной говорящей
голове. Осенью, когда я показал эту акварель моему учителю в детской
художественной школе, художнику Глебу Ивановичу Орловскому, он, похвалив красоту
силуэта, деликатно намекнул, что фигура Руслана на коне напоминает ему "Витязя
на распутье" Васнецова. Я, с детства обожающий творения Виктора Михайловича,
которые столь часто рассматривал в Русском музее Ленинграда, смутился и
покраснел. Учитель был прав, хотя в мыслях моих отсутствовало желание подражать.
Заметив мой интерес к курганам, мать подарила мне книгу, изданную до революции,
под названием "Что говорят забытые могилы". На обложке в духе Билибина был
изображен курган, опоясанный, словно ожерельем, белыми замшелыми камнями, а за
ним на холме виделся древнерусский град. С той поры живет во мне мечта когданибудь
принять участие в раскопках. Не потому ли так близко к сердцу принял и
труды В. М. Флоринского? Он ответил на многие вопросы, которым раньше не было
ответа!
Обратимся вновь к его великой книге - теперь уже к тем ее главам, где поведаны
изумительные догадки о жизни наших предков в Сибири. которая (и это было
открытием!) никогда не была чужой землей. Не завоевал ее Ермак, а вернул
потомкам пращуров наших, что испокон веков жили на ее бескрайних просторах!
Продолжу цитировать В. М. Флоринского.
"Помпейские древности - это изящная виньетка к одной главе Римской истории.
Сибирские же древности - это затерянный том самого текста из жизни древнейших
народов.
Глядя на Тобольские курганы и обнимая умственным взором громадную полосу их
распространения почти по всем пределам Российской Империи, неволь но приходит
мысль: не имеют ли эти памятники более прямого отношения к древнейшим судьбам
славянского народа?
А что, если географические совпадения их с нынешней русскою территориею - не
простая случайность, если это действительно могилы наших предков, сооруженные в
назидание и воспоминание потомству? Не будет ли тогда с нашей стороны
святотатством отрекаться от этих прадедовских могил, с таким пренебрежением
попирать их священную память, с легким сердцем уступая их то финнам, то татарам?
Добро бы мы делали это сознательно, не желая менять нечто известное на
проблематическое, могли бы указать на другое, более определенное место нашей
первоначальной родины; но наши историки не указывают такого места. Всю среднюю и
северную полосу России они отдают финнам, южные степи - скифам и сарматам, не
дозволяя видеть ни в тех ни в других наших родоначальников, - всю Сибирь
приурочили к туранским племенам, Балканский полуостров - фракийцам, западную
Европу - кельтам и германцам, Малую Азию - эллинам и семитам, а колоссальному
славянскому организму не оставили ни одного клочка земли, который он мог бы
назвать своей колыбелью".
Не могу не воскликнуть, прочитав эти пронзительно-горькие слова: вот что нужно
читать нашим псевдопатриотам, "норманистам" и "гумилевцам", отрекающимся от
прадедовских могил. То, что исповедуют и проповедуют они, лишая славян истории,
- воистину святотатство! "Для народной совести, - подчеркивает Флоринский, - и
для предчувствия будущего далеко не все равно, будем ли мы сознавать, что
славянское племя водворилось в нынешних землях путем насилия и захвата, хотя бы
и слишком отдаленного от нашей эпохи, или оно наследует родную землю и в
дальнейших территориальных приобретениях - лишь возвращает себе то, что было
неправильно отнято в минувшие века". (разрядка моя. - И.Г.). И далее:
"Такие мысли навеяли на меня Тобольские курганы. Чувствуется мне, что народная
русская волна недаром стремится на юг и восток. Не одни материальные выгоды и
политические соображения влекут нас сюда, а народный инстинкт, бессознательно
сохранившийся в коллективной памяти народных масс, подобно инстинкту перелетных
птиц". (Какая великая мысль! - И.Г.).
По Флоринскому. археология, изучающая "дела давно минувших дней, преданья
старины глубокой", овеществленные в материальных памятниках и предметах
стародавних эпох, является наукой глубоко злободневной, идеологически и даже
политически актуальной. Добавлю. что невозможно переоценить роль этой науки в
деле формирования и - в сегодняшней нашей смуте - возрождения национального
самосознания.
"Всякий археологический факт, - утверждает ученый, - имеет значение не сам по
себе, а только по отношению к древним судьбам того или другого народа. Напрасно
мы стали бы отклонять эти назойливые вопросы под тем предлогом, что ископаемые
древности могли относиться к племенам, теперь уже не существующим. Народы не
исчезают с лица земли так же быстро. как имена их со страниц древней истории.
Кажущееся исчезновение доказывает только неустойчивость (перемену) народных
названий, или, в более редких случаях, эти слияние части того или другого
племени с соседним господствующим народом. Китайцы. индусы, евреи, древние
персы. эллинские и латинские племена с тех пор, как знает их история, и по сие
время не утратили своих племенных черт. То же самое можно сказать о галлах,
германцах и славянах. Давность их начинается не с летописной истории, а с
отдаленнейшей седой старины, когда эти народности выделились из общей арийской
семьи. В этом бесконечно длинном ряду веков каждая народность должна была
оставить свои следы как в себе самой, т.е. на своем духовном облике, так и в
местах своего пребывания. Места народной жизни меняются, еще более изменчивы
географические и исторические имена; но плоды национального творчества большею
частию сохраняют свой национальный отпечаток, если не во все время существования
народа, то, во всяком случае, в продолжение очень долгого времени. Привычки,
вкусы, наклонности и верования обыкновенно соблюдаются народом, как святые, по
инстинктивному чувству народного самосознания. Поэтому перемены в основных
народных привычках являются только в исключительных случаях, напр. с переменою
религии или с усвоением новой заимствованной цивилизации, и при том они все же
не распространяются на весь склад народной жизни. Эти-то национальные черты,
ведущие свое начало из глубины доисторических веков и выраженные вещественными
памятниками, могут служить точкою опоры при национальном направлении
археологических разысканий (разрядка моя. - И.Г.).
Возможно, я утомил читателя обширными выписками из книги великого русского
ученого. Но поверьте: так хочется, чтобы его мысли и гражданская позиция
завладели умом и душою как можно большего количества русских, мечтающих о
возрождении и укреплении чувства своего национального достоинства.
И тут невольно возникает вопрос: а все ли (и что именно) сделано в этом
направлении современной наукой? Конечно, советская археология добилась некоторых
результатов. Печаталось много трудов, проводились научные конференции,
симпозиумы, съезды и т.д. Однако, по моему убеждению, долголетнее господство
марксистско-ленинских установок, видящих смысл бытия прежде всего в развитии
товарно-экономических отношений, сковало мысль многих русских ученых.
Я, напротив, исхожу из антимарксистского определения, что история есть не что
иное, как борьба рас, племен и религиозных идей. Флоринский, как и другие
дореволюционные русские ученые, внимательно изучал антропологию, стремился
определить расовую принадлежность находим
...Поділитися у соцмережах
