Жанр: История
Россия распятая
...нче ветры демократических перемен побудили, его,
как говорят, обратиться к религиозной тематике. И если молодой Пушкин
провозглашал, что его поколение - дети Петра Великого, то мне думается, что
многие советские поэты, включая Евтушенко и Вознесенского, могут быть названы
"детьми" великого Ленина. Да еще - "детьми ХХ съезда", так говорили они сами о
себе тогда, в те "шестидесятые". Забыли, наверное, что "Сталин - это Ленин
сегодня".
Я уже упоминал, как восторженно отзывался юный Евтушенко о своем деде Ермолае.
Впрочем, до конца никогда не понимал, где у него правда, где поэтический
вымысел, тем более что он всегда говорил с подкупающей искренностью. Это не
мешало ему однако менять свои оценки в соответствии с мировой и советской
политической конъюнктурой.
Хочу познакомить читателя с короткой публикацией, приуроченной к годовщине
гибели адмирала А. В. Колчака, в одной из эмигрантских газет. Не премину
заметить по ходу, что и сегодня, в дни "демократических свобод", так мало
исследуются бесценные исторические публикации в многочисленных русских
эмигрантских газетах и журналах. Значение их переоценить невозможно - особенно
для тех, кто занимается историей России и великим исходом миллионов русских
беженцев. Что мы знаем о судьбе элиты русской нации, очутившейся в изгнании?
Газетная бумага истлевает и превращается в прах, унося с собой то, что так
необходимо не только для нас, но и для будущих поколений историков России.
Перечисление одних только названий газет, журналов и научных трудов, издаваемых
"дальним русским зарубежьем", потребовало бы сотни страниц.
В газете "Русская жизнь", как и в других эмигрантских газетах, широко отмечались
юбилеи антикоммунистических лидеров белого движения. Еще были живы многие
помнящие страшное лихолетье нашего отечества и всеми помыслами души своей
преданные исторической России, которую они навсегда потеряли. Поддерживаемые в
основном американскими спецслужбами, многие представители так называемой
"третьей волны", выдавая себя за русских, еще не начали подминать под себя
патриотизмом старой русской эмиграции ("первой волны" - беженцев и второй -
послевоенной). "Третья волна" в подавляющем большинстве своем растоптала и
уничтожила патриотизм старой русской эмиграции и начала фактически пропаганду
антирусизма. Видя своего врага в тех, кто хочет возродить историческую Россию и
самосознание русского народа, небезызвестная радиостанция "Свобода" уже давно в
большинстве своих передач ничем не отличается от наших демократических
"голосов". Представители национальной русской эмиграции изгнаны и оттуда. Одним
из последних "могикан", державшихся дольше всех, был широко известный во всем
мире, как и у себя на Родине, великий патриот России Олег Антонович Красовский
[85], издатель русского патриотического журнала "Вече". Прискорбна его кончина...
Итак, в газете "Русская жизнь", разумеется, еще до появления на Западе
"мучеников" третьей волны, читаем статью "Скорбная годовщина": "...Кажется,
мировая история последних лет не знает такого низкого предательства, какое было
учинено над одним из доблестнейших сынов России в начале рокового для нее 1920
года. В этом предательстве принимали видное участие представители чехословацкого
командования в Сибири. Голова Колчака должна была, видимо, служить чехословакам
выкупом за их свободный уход на восток.
В момент передачи Колчака красным властям, так называемому Политическому Центру,
адмирал воскликнул с горечью: "Значит, союзники меня предают!"
(Я опускаю характеристику научной и военной деятельности адмирала Александра
Васильевича Колчака, зная, что заинтересованный читатель и без меня прочтет
биографию этого великого сына России. Во время гражданской войны Колчак являлся
Верховным Правителем. - И.Г.)
..."Адмирал принял кончину с недрогнувшим сердцем, так же смело и мужественно,
глядя прямо в глаза смерти, как всегда доблестно боролся и жил...
Но дадим слово его презренным убийцам. Вот что сообщает в газете "Советская
Сибирь" палач Г. Чудновский, руководивший убийством адмирала: "Председатель
ревкома товарищ Ширенков принял мое предложение убить Колчака без суда. Я
проверил, что караул тюрьмы состоит из верных и надежных товарищей и рано утром
7 февраля вошел в камеру Колчака. Он не спал. Я прочел ему постановление
ревкома, и Колчак меня спросил: "Таким образом, надо мною не будет суда?" Должен
сознаться, что этот вопрос застал меня врасплох. Я ничего не ответил и спросил
его только, не имеет ли он какой-нибудь последней просьбы. Колчак сказал: "Да,
передайте моей жене, которая живет с сыном в Париже, мое благословение". Я
ответил: "Хорошо, постараюсь исполнить вашу просьбу". Колчак и находившийся тоже
в тюрьме министр Пепеляев были выведены на холм на окраине города на берегу
Ангары. Колчак стоял спокойный, стройный, прямо смотрел на нас. Он пожелал
выкурить последнюю папиросу и бросил свой портсигар в подарок правофланговому
нашего взвода... Наши товарищи выпустили два залпа, и все было кончено. Трупы
спустили в прорубь под лед Ангары".
...Расстреляны они были нарядом левоэсеровской дружины, в присутствии председателя
следственной комиссии Чудновского и члена Военно-Революционного Комитета
Левинсона.
Для издевательства над казнимыми вместе с Колчаком и Пепелиевым был расстрелян
китаец-палач, приводивший в исполнение смертные приговоры в Иркутской тюрьме".
В заключение следует отметить, что далеко не все из наших сверстников разделяли
коммунистическую религиозность веры в Ленина, присущей тогда Евтушенко. Позднее
один из представителей нашей национальной писательской элиты рассказал мне, как
он с друзьями посещал - и гордились этим - женщину, которую полюбил позднее
расстрелянный предателями русского народа адмирал А. В. Колчак. Звали ее
Александра Васильевна Тимирева, и умерла она в конце 70-х годов в Москве в
нищете и забвении. Впервые "полярный" Колчак (как известно, он занимался
исследованиями Русского Севера) встретил ее в Гельсингфорсе в 1913 году... История
их любви сегодня интересует многих, как и судьба этой русской дворянки,
избежавшей расстрела, но не избежавшей ада советских концлагерей. Те, кто знал
ее, был покорен ее романтической душой и верностью своей любви, которую она
пронесла через свою трудную жизнь, сохранив ее до гроба...
Но вернемся к нашим либералам. У этого крыла интеллигенции я не нашел понимания
и поддержки своей любви к Святой Руси, православию, монархизму, к необходимости
создания общества охраны памятников. Когда я говорил о нетленной красоте русской
иконописи, которую мы должны возрождать и охранять от гибели, у многих это
вызывало ироническую улыбку и равнодушное пожимание плечами. Иные говорили: "Нам
чуждо это русопятство, от которого несет шовинизмом и антисемитизмом". "Левые",
надежды которых я, очевидно, не оправдывал, стремительно отходили от меня,
особенно после моей первой статьи, направленной против абстрактного искусства.
Поводом для ее написания послужила одна занимательная история, которую я вкратце
хочу сообщить читателям.
"Князь Тютин"
Один из моих новых московских знакомцев - Давид Маркиш - тоже был поэтом. Очень
талантливым поэтом. Его отец, Перец Маркиш, погиб во время одной из сталинских
чисток. Сидя на табуретке в моей кладовке на улице Воровского, Давид нараспев
читал свои стихи:
О, Израиль, страна родная,
Вам - чужбина, мне - край родной.
Лучше не было в мире края,
Потому что край этот мой...
Он жил с матерью и братом у Белорусского вокзала. Брат Сима работал редактором в
Гослитиздате. Мечтой Давида было уехать в землю обетованную. Он начал изучать
иврит. Однажды Давид сказал: "Нас приглашает к себе известный коллекционер
Георгий Дионисович Костаки. Он миллионер, работает фактически завхозом в
канадском посольстве. Гордится своей коллекцией". Давид поднял на меня глаза.
"Там есть древние иконы, но главное - это коллекция художников двадцатых годов.
Он буквально помешан на Шагале, Кандинском, Малевиче. Давай сходим. Он покупает
и молодых художников".
Я вспомнил, как за несколько дней до этого, взяв папку со своими работами, пошел
в комиссионный магазин на Арбат - он находился около взорванного храма. Я
спросил у директора: "Вы можете купить мои работы?" Директор бегло оглядел меня
с головы до ног, задержавшись взглядом на моем сильно поношенном пальто, и,
иронически сощурившись, ответил: "Мы купим ваши работы, товарищ Глазунов (как
выяснилось, он тоже был на моей выставке в ЦДРИ), но только когда вы умрете".
Видя мою обескураженность, улыбнувшись, пояснил: "Комиссионные магазины Москвы
покупают картины только умерших художников. У таких талантливых и молодых, как
вы, покупают Министерство культуры СССР и Союз художников, если вы являетесь его
членом". Я грустно посмотрел на стены и полки магазина, где были развешаны
работы старых западных и русских мастеров, сверкал старинный фарфор и русское
серебро. Словно филиал Эрмитажа, подумал я. И стоило тогда все это - копейки, но
у меня не было даже копеек.
Ко мне подошел товаровед, похожий на сантехника из московского ЖЭКа, имеющий,
как я впоследствии узнал, смелую по тем временам кличку "Косыгин", полученную за
врожденное косоглазие. Без предисловия он сказал: "У нас прелюбопытные вещицы
бывают. Недавно одна дипломатическая дамочка - жена посла, купила чашечку
французской работы, троячок-то всего стоила - у нас их много проходит".
"Косыгин" показал на полку, где действительно стояла тьма-тьмущая красивых и
разных чашек. "А потом приходит снова через месяц и говорит: "Ваша чашечка
сенсацию в Париже вызвала; не скрою, я за нее тысячи долларов получила".
Оказывается, - "Косыгин" перешел на заговорщический шепот, а я старался понять,
каким глазом он смотрит на меня, - чашечка была из личного сервиза Наполеона!
Дело на Березине было во время отступления. "Казаки, казаки", - закричала свита.
Очевидно чашечку, из которой он кофе пил, впопыхах и забыли. Наверно, кто-нибудь
из русских офицеров ее подобрал и хранил трофей как святыню, - а она потом
вынырнула на наш арбатский прилавок". Кстати, при Брежневе магазин этот прикрыли
из-за разных спекуляций, а "Косыгин" уехал в Америку, где стал, как говорили,
одним из ведущих экспертов по русскому антиквариату. Сегодня, когда я пишу эти
строки, мэр Москвы Юрий Лужков вместе с Патриархом объявили, что будет
восстановлена церковь, снесенная неподалеку в тридцатые годы. Дай-то Бог!
Но возвращусь к визиту в дом всемирно известного коллекционера Георгия Костаки.
Он радушно поздоровался с Давидом Маркишем, а мне небрежно протянул руку: "Очень
рад, очень рад, столь нашумевший художник". Он сразу приступил к делу: "Я бы
хотел, чтобы вы поучились у тоже молодых, как и вы, но истинно современных
русских художников. Одного из них я вам сейчас покажу, фамилия его Зверев".
Глядя в мою сторону, добавил: "Хотите, чтобы вас покупали, будьте как он -
будьте современным". Торжественно, как на праздник в церкви выносят икону,
Костаки поставил на мольберт первую работу. Под стеклом, в дорогой раме на белой
бумаге была обозначена черной тушью клякса. Я онемел. Костаки между тем
церемонно ставил одну "работу" за другой. Все происходило в гробовом молчании.
Он, видимо, не хотел нарушать словом торжественность показа. Я, ко всему уже
привыкающий, долгое время был невозмутим. Но, скосив глаза на молчащего Давида,
заметил, как тот чуть ли не содрогается от внутреннего смеха, безуспешно
стараясь скрыть его и покраснев от напряжения. Тут не выдержал и я - захохотал
во все горло. Неподвижно окаменелое лицо Костаки с тяжелыми веками и опущенными
книзу уголками глаз налилось багровой злостью. Растягивая слова, произнес: "Вы
недостойны смотреть работы этого великого художника! Его реакции, - он ткнул
пальцем в мою сторону, - я не удивляюсь, но как вам не стыдно, Давид, вы же
поэт".
За чаем Костаки не замечал меня вовсе. Давид старался исправить положение:
"Георгий Дионисович, вот вы больше всех на свете Шагала любите". Костаки
величественно перебил его: "Нет, почему же только Шагала, я люблю всю плеяду
великих художников 20-х годов", - и постучал чайной ложечкой о край стола.
Первый и последний раз бросил взгляд в мою сторону. "Запомните: недалек тот час,
когда в Москве повсюду будут стоять памятники мученикам искусства, гениям ХХ
века - Кандинскому, Малевичу, Татлину и, конечно, Шагалу. А я делаю все, чтобы
помочь их последователям, которых сегодня пока не признают. Достаточно назвать
имена того же Зверева, Рабина, Крапивницкого, Немухина, Плавинского, Мастеркову
и даже Эрнста Неизвестного, который все дальше уходит от "партийного реализма".
Почтительно подождав, когда Костаки закончит свою тираду, Давид продолжил:
"Недавно в Москве, как вы, может быть, знаете, была дочь Шагала, Ида Марковна
Мейер-Шагал". "Ну кто же ее не знает, - расплылся в улыбке Костаки. - Великая
дочь великого отца". "Так вот, - продолжал Давид. - Ида Марковна в восторге от
работ Ильи, который так непохож, как вы говорите, на "партийных" художников. Она
сказала, взяв фотографии с Ильюшиных картин, что добьется его выставки в Париже.
На днях мы получили копию письма, направленного в Министерство культуры галереей
Ламберт, которая хочет организовать выставку Глазунова. Разумеется,.
Министерство культуры СССР, как и вас, это ввергло в ярость - ведь и с их, и с
вашей точки зрения, как я понимаю, Глазунов не художник". Костаки, задумавшись
на полсекунды, твердо произнес: "Враги современного искусства - это мои враги.
Современное искусство, еще раз повторяю, - это авангард. Если бы ваш друг, -
Костаки кивнул головой на меня, - вступил на путь современного художника, я бы с
удовольствием продавал его картины". Чувствуя, что пора расставаться навсегда, я
не менее решительно, чем Костаки, ответил: "Я иду своим путем, убежден в своей
правоте и не могу писать иначе, чем я пишу. Идея высокого реализма, как я понял,
ненавистна вам, собирателю авангарда, и в равной степени партийным боссам от
искусства, как вы изволили выразиться". Мы встали из-за стола. Возвышаясь на
фоне картин своих любимых художников, знаменитый Костаки подытожил: "Вы
отрицаете современных художников потому, что вам недоступна их высота, их
высокое стремление в будущее. Все, что вы любите, давно устарело. Весь мир
признал русский авангард. Или вы тоже их всех считаете ничего не смыслящими в
искусстве идиотами?"
Мы вышли от Костаки, словно оплеванные, и, придя в мою кладовку, рассказали о
нашем визите Нине, которая, сидя на койке, трудилась над прекрасной акварелью,
изображающей окраины Москвы со страшными домами-коробками, поднятыми ввысь
руками электровышек, у подножия которых куда-то спешили одинокие фигуры людей.
Чтобы рассказать ей о том, что мы видели, я взял лист бумаги и, обмакнув кисть в
черную акварель, воспроизвел одну из клякс любимца Костаки, великий смысл
которой мы с Давидом так и не поняли. "А вот еще такой шедевр, - я провел кистью
крест-накрест. - Ну а "черный квадрат" Малевича, я думаю, сможет каждый!"
В который раз мы пришли к выводу, что в искусстве, как и во всем, должны
существовать критерии, а не политический террор имени одних и тех же художников.
И тут Давида осенило: "А что, если сделать несколько работ в таком же духе и
показать их Костаки, как он на них прореагирует?" Идея вызвала у нас взрыв
веселья, столь редкого за последние месяцы. Мы энергично брызгали краской на
листы бумаги, положив их на пол, ходили по ним ногами, придумывая с ходу
названия: "Вопль", "Композиция №3", "666", "999", "Надежда", "Зов космоса".
...Давид разложил наши "акварели" на столе у Костаки и стал рассказывать, что
странный художник, автор этих работ, по имени Тютин уверяет, будто он княжеского
происхождения, а после того как его семья была репрессирована, живет на окраине
Загорска. Костаки надел очки и долго любовался акварелями неведомого ему
авангардиста: "Наверное, многие хамы прошлись своими ногами по жизни художника,
- комментировал Костаки. - Какое смелое и неожиданное сочетание цвета! Он так
похож и непохож на своих коллег-единомышленников из прогрессивного лагеря". И
отечески укорил Давида: "Как вам не стыдно дружить с Глазуновым и как вам не
стыдно вместе с ним смеяться над символическим и сложным искусством графики
гениального Зверева. А я могу встретиться с этим художником?" - спросил у Давида
Костаки. "В данный момент нет, - нашелся Давид, - у него тяжелая депрессия, но
вы можете помочь ему материально, если купите эти работы". Костаки сразу стал
серьезен: "Если бы они были на холсте, они стоили бы дороже, почему он пишет
только на бумаге?" "Видите ли, Георгий Дионисович, - снова нашелся Давид, - я
только что с ним познакомился. Видимо, это его техника, а потом, на холст нужны
деньги". Костаки размышлял: "Эти работы очень хорошо пойдут в дипломатическом
корпусе. Многие иностранные журналисты и дипломаты, которых я знаю, хотят
поддержать свободу творчества в Советском Союзе. И уж, естественно, надо
помогать таким, как ваш Тютин, а не черносотенцу Глазунову с его царями и
Достоевским. Я сделаю на вашем новом приятеле хороший бизнес". Неожиданно
Костаки показал Маркишу холст, стоящий на диване: "Вот, посмотрите - кое-кто
промышляет на подделках Шагала, а я через мое канадское посольство отправляю к
нему на экспертизу. И вот, полюбуйтесь, - улыбнулся Костаки, - что я получил
вчера от Марка Захаровича!" Картина, стоящая на диване, напоминала работу Марка
Шагала, но была перечеркнута широкой красной чертой крест-накрест. Полкартины
занимала надпись: "Это не Шагал. Марк Шагал". "Так что, получается, вы зря
выкинули деньги, Георгий Дионисович?" - посочувствовал Давид. "Это еще как
сказать, вы знаете, чего стоит одна подпись великого Шагала! Двое дипломатов уже
хотят купить эту картину. А вот подпись вашего друга Глазунова для меня, пардон,
ни хрена не стоит".
Вскоре Давид, оглушив коммунальную квартиру звонками, пришел с огромной суммой
денег. "Разумеется, они ваши", - сказал гордый нищий поэт. Я не согласился с
Давидом: "Мы работали втроем, как Кукрыниксы! Ты, Нина и я должны поделить все
на три части". Мы немедленно отправились в Дом литераторов и наконец-то досыта
наелись, чувствуя себя почти такими же богатыми, как Евтушенко или Луконин. "Я
потрясен не меньше тебя, Ильюша, - смеясь, сказал Давид. - Этот случай на многое
открыл мне глаза. А денег нам еще на десять обедов хватит!"
Через несколько дней деньги кончились. А меня мучила совесть. Хоть, конечно,
Костаки сволочь и мой враг, но на душе оставался неприятный осадок. Нина, сидя
все на той же рваной койке, сказала: "Ты должен позвонить Костаки и все ему
рассказать, пока эта история не зашла далеко; мы его проучили, а со временем
вернем ему эти, в общем-то небольшие деньги". После некоторого раздумья я набрал
номер Костаки: "Георгий Дионисович, добрый вечер, я звоню вам, чтобы извиниться
за нашу шутку". "Какую шутку?" - барски и лениво спросил Костаки. "Акварели
"авангардиста Тютина", которые вам так понравились, сделал я, чтобы проверить
ваши вкусы любителя современного искусства". После затянувшейся паузы Костаки
упавшим голосом произнес: "А Давид, который принес мне эти работы, он знал?"
"Давид в этом не принимал участия, он такая же жертва моего розыгрыша, как и вы.
Я нарисую очередной портрет и непременно отдам вам невольный долг". Но потом, не
удержавшись, я сорвался: "А вообще-то надо понимать в искусстве, господин
Костаки, тем более если вы делаете на нем свой бизнес". Костаки молча повесил
трубку. Я представляю, как он был взбешен. Был взбешен и Давид, когда я ему все
рассказал: "Чертов князь Мышкин, кто тебя просил проявлять свою идиотскую
честность? Этот кретин был в искреннем восторге от нашей работы. Я даже принес
пачку бумаги с собой и акварель. Костаки умолял меня скупить все работы Тютина!
Сидишь в полном г..., а туда же - мы гордые! Никто не заставлял Костаки покупать
эти акварели, и никакого обмана здесь нет. Дело в его интересе к этим работам, а
не в легенде о том, кто их сделал!"
Я больше никогда не бывал у Костаки. Один из приближенных к нему людей через
несколько лет сказал мне: "Ты даже не представляешь, сколько людей,
интересующихся твоим творчеством, отвел от тебя Костаки. Он меняется в лице,
когда слышит твое имя. Каких только гадостей о тебе он не рассказывал в
дипломатическом корпусе, иностранным журналистам и западным коллекционерам,
интересующимся твоим творчеством! Все эти люди проходят через руки Костаки". По
прошествии нескольких лет Костаки на одном из приемов неожиданно подошел ко мне,
держа в руке бокал шампанского. Растянув рот в деланной улыбке, с неизменной
барской интонацией процедил сквозь зубы: "Поздравляю вас с многочисленными
победами: ваша схватка с советской системой многих восхищает, - и, чокаясь со
мной, добавил: - Я хочу выпить за художника, самого большого из тех, которых я
не признаю". Я отпарировал: "А из всех бизнесменов, которых я не уважаю, вы
самый большой знаток и коллекционер". Ныне о Костаки и его коллекционерской
деятельности выходят статьи и книги. Наконец-то эмигрировав, он был вынужден
оставить часть своей коллекции в музеях СССР, но большую часть, естественно,
вывез. Многие страны, как мне известно, отказывали ему в визе, ссылаясь на то,
что он кадровый агент КГБ. Его очень милая, симпатичная дочка стала владелицей
одной из галерей в Лондоне. Ее бывший муж, Константин Страментов, мой давний
приятель, сын известного советского архитектора Страментова, до своего отъезда
за границу, где он уже многие годы живет постоянно, рассказал мне кое-что о
Костаки. Я не буду приводить факты (Много чести!) - скажу только, что одно из
пророчеств Костаки, пожалуй, сбудется. В связи с углублением диктатуры
демократии мы доживем таки до открытия памятников красным комиссарам от
искусства - Кандинскому, Малевичу, Татлину и другим отцам "авангарда"...
Я прекратил свои хождения по московским жэкам, поняв, что никто не возьмет меня
работать в бойлерной и не предоставит комнаты хотя бы с временной пропиской.
Оставалось неприкаянно ждать и надеяться на победу в борьбе за выживание. Старая
Москва, оставшаяся островками среди океана современного города, столицы
прогрессивного человечества, все более очаровывала меня своей красотой, открывая
мир трагической русской истории и былого величия православной русской
духовности. Выросшие в Петербурге, мы с Ниной с упоением открывали для себя
нетленную красоту Новодевичьего и Донского монастырей, где, как на кладбище,
хранились спасенные обломки когда-то всемирно известных святынь нашего
церковного зодчества. Какое скорбное чувство вызвали фрагменты скульптурного
убранства фасадов храма Христа Спасителя... Среди старых надгробий и столетних
деревьев, шумящих под ветром черными голыми ветвями, мы, утопая в снегу,
подходили к монастырской стене, где запорошенный снегом мраморный Сергий
Радонежский благословлял на Куликовскую битву коленопреклоненного Дмитрия
Донского. Над кладбищем Донского монастыря, как и при Иване Грозном, кружилось в
вечернем небе воронье, а на ветвях сидели нахохлившиеся от мороза неизменные
спутники русской зимы - воробьи. Начались наши поездки в Загорск, как тогда
назывался Посад Троице-Сергиекоговой лавры, в Переславль-Залесский и, наконец, в
потрясший наши души Ростов Великий - одно из чудес света, несмотря на тогдашнюю
мерзость запустения его дивного кремля и храмов.
Что может быть страшнее, чем попранная красота национальных святынь народа, к
которому ты принадлежишь как частица его соборной жизни? Мы все виноваты и в
ответе за обрушившееся на нас национальное бедствие. Тогда, в те страшные годы
борьбы за выживание, я понял, что героями являются те, кто не смирился и не
принял условий, предложенных новыми хозяевами России. Я считал и считаю, что
истинные герои нашего времени это пастыри русской православной церкви, монахи и
непреклонные миряне, приближающие время Русского Национального Возрождения, - но
как окружающий нас мир ХХ века не хочет этого! Самое страшное для них -
воскресающее русское национальное самосознание. Сколько заслонов создано для
тех, кто стремится к возрождению былой славы и процветанию отечества! Сегодня, в
дни демократической перестройки, множество лжепророков и лжеучителей ядом
сатанинских ересей пытаются повернуть нас на ложные пути "спасения" духа и
государства. Муны и асахары, колдуны и пророки, - словно воронье, терзают они
еще живое русское национальное тело...
По подсчетам великого патриота России Дмитрия Ивановича Менделеева, приведенным
в его "Заветных мыслях", численность русских к концу ХХ века должна была
приближаться к 500 миллионам человек. Как известно, на 1 января 1995 года в
России осталось 147 миллионов, а вместе с русскими "ближнего зарубежья" - 172 -
174 миллиона человек. И сегодня каждый день приносит новые волны демографической
катастрофы. Как никогда нам нужна твердая государственная власть, которая бы
исходила только из национальных интересов России. Пусть наши политики помнят
недавнее изречение одного американского лидера: "В своей мировой политике мы
исходим только из интересов Америки!" И это нормально для любого государства.
Нас слишком долго приучали к мысли, что Россия должна быть трамплином для
коммунистического будущего во всем мире. Сегодня нам оставили два пути:
американской капиталистической демократии или возвращения к былой диктатуре
КПСС. Но есть третий путь, есть третья сила возрождения великой исторической
России. Как боятся этого пути и этой силы наши враги! Как жаждут новых великих
потрясений!
Но возвращаюсь к тому времени, когда я, сидя в чужой четырехметровой кладовке,
боролся за жизнь и право быть художником. После успеха в ЦДРИ были люди, которые
хотели мне помочь, и, как я уже говорил, я жил только случайными портретами,
которые мне заказывали представители московской интеллигенции. Известный актер
Максим Штраух, так в
...Поділитися у соцмережах
