Жанр: История
Россия распятая
...ых при раскопках черепов. Советовал бы
молодым историкам и археологам хотя бы пробежать глазами одну из работ ученого,
в которой он подвергает научному анализу 23 черепа, находящихся в музее
организованного им Томского университета. Меня потряс в этой коллекции череп,
найденный на дне Иссык-Куля, - бесспорно индоевропейский, точнее, арийский!
Разумеется, для науки крайне важны форма и орнаменты древней посуды, предметов
быта. Но ведь это лишь камешки из сложной мозаики. Разве, например, археологи,
которые будут вести раскопки через тысячу лет после нас, сочтут исчерпывающей
характеристику истории народов мира, опираясь на факт нахождения бутылок пепсиколы
в Москве, Париже, Нью-Йорке, Риме или Нью-Дели? Будет ли правильным их
вывод о том, что повсюду жила "американская раса"? Один наш археолог рассказывал
мне, сколько не так давно тратилось усилий и средств, чтобы непременно найти
норманские (шведские, немецкие и т.п.) предметы быта в наших древних поселениях
и курганах. Так и не нашли - кроме, если не ошибаюсь, двух-трех мелочей, в
частности в Смоленске. А вот Флоринский, сравнивая находки в курганах
первобытных арийских племен в Сибири, считал, что именно отсюда за долгие века
до Рождества Христова ушли в Германию племена, которые через наш Север достигли
побережья Прибалтики, где и поселились, дав со временем Тациту материал для
исторического описания германцев.
Естественно, позиция ученых-антирусистов диаметрально противоположна. К примеру,
француз Масон (Мазон), печально знаменитый тем, что считал великое "Слово о
полку Игореве"... подделкой XVIII века, в своей книге о кельтах, пришедших в
Европу из глубин России, иронически восклицал: "Уж не русские ли мы все по
происхождению?" Отнять у славян прошлое и сделать их "неисторическим" народом -
давняя мечта многих. Европа боялась и ненавидела непонятного им, доброго, но
могучего "русского медведя". Извне ни Дарий, ни татаро-монгольские орды, ни
Наполеон не смогли нас сломить и завоевать. Русского колосса свалила привитая
ему либеральная терпимость и несопротивляемость злу силою, сочетаемая с
воинствующей денационализацией нашего самосознания. Она проникла к нам и
осуществилась через идею классового самоистребления, изобретенную сатанинским
умом Карла Маркса. Именно поэтому я считаю наиважнейшим делом реабилитацию и
привлечение к нашей сегодняшней жизненной борьбе достижений тех русских ученых,
кто был вместе с проклятым прошлым "Тюрьмы народов" - царской России - сброшен с
борта современности.
В Сибири, как известно, центром научной мысли является Академгородок
Новосибирска. Кому, как не им, осуществлять и продолжать дело таких ученых,
каким был Василий Флоринский? Советская наука чтит труды ныне покойного
археолога академика Окладникова, специалиста по наскальным рисункам... каменного
века. Не могу взять в толк, как мог он написать неуклюжую и конъюнктурную статью
о творчестве Рериха, под именем которого, к сожалению, множатся антихристианские
силы, распространяются бредни о Шамбале и теософские сатанинские доктрины
Блаватской и Елены Рерих. Мне несколько раз довелось слышать выступления
Окладникова, корифея научной мысли Сибири. Говорил он скучно и вяло, окрыляясь
лишь во время благодарности партии и правительству за внимание к нашей науке. Я
долго изучал, когда он сидел в президиуме Колонного зала, его рослую фигуру
странно неподвижное и словно мертвое лицо... Для понимания атмосферы в советской
научной среде характерен весь Академгородок Новосибирска, который, когда это еще
было "запрещено", славился интересом к художникам-комиссарам авангарда 20-х
годов - и восхищался буддийскими работами позднего Рериха и его сына Святослава,
который в предыдущей жизни был якобы Тицианом. Перерождение, Шамбала и Махатмы -
какая это ересь!
Несколько лет назад вышла роскошно изданная книга, посвященная раскопкам кургана
в районе Иссык-Куля. Это было большое открытие. Найденный там костюм из золота,
принадлежавший представителю, как сказал бы Флоринский, "курганного" племени,
буквально потряс меня. Но особое волнение вызвал браслет из кургана с надписью
буквами неизвестного алфавита. - Но почему же, подумал я, ученые не опубликовали
крупным планом текст на браслете? Лихорадочно снова пробегаю текст, надеюсь
найти комментарий к этому великому научному открытию. Читаю: "Участница
экспедиции Рабинович высказала предположение (! - И.Г.), что буквы на браслете,
очевидно, носят следы влияния финикийского алфавита". Каков пассаж!
Брошенное вскользь замечание участницы экспедиции госпожи Рабинович я могу
сравнить лишь с категоричностью госпожи Жуковской, которая в свое время "раз и
навсегда" заклеймила текст Влесовой книги, назвав его поздней подделкой. Не так
ли поначалу многие ученые Европы реагировали на научный подвиг своих коллег,
которые впервые опубликовали текст Авесты! Теперь смешно и недостойно говорить,
что тексты Авесты и Ригведы - подделка. Но сегодня в России, как и в бывшем
СССР, провозглашается научная анафема тем, кто стремится изучать Влесову книгу.
Я помню в Киеве разговор с ведущим специалистом древнеславянского языка,
лингвистом Высоцким. У него подлинность алфавита Влесовой книги не вызывает
никакого сомнения. Исторические факты, я считаю, надо изучать, не пачкая себя
досужими разговорами о подделке "дощечек" неким Сулакадзевым, офицеромколлекционером,
пристававшим в свое время к Пушкину с просьбой купить у него
что-нибудь из древностей.
Моя глава о Сибири была бы не полной, если бы я в конце ее не напомнил читателю,
что только с 111 и IV века н.э. южная Сибирь стала населяться татаромонгольскими
племенами, не имеющими никакого отношения к древним арийским
курганам и городищам, верность которым сохранили славяне до времен, уже
известных истории.
В степях Хакасии, куда я попал из тайги и с берегов могучих рек Красноярского
края, там и сим неожиданно вдруг появлялись уходящие в небо заснеженные вершины
горных хребтов, отчего голубое небо казалось особенно бездонным, а волнуемые
ветром ковры степей своей бескрайностью возбуждали подсознательное желание идти
все дальше и дальше, удивляясь безграничности и красоте мира. Здесь ощущаешь
биение сердца Азии, вековечную загадку бытия. В моем русском "я" как бы
просыпалась тревожная историческая память.
Повитые легендами далекие таинственные земли Монголии породили одного из самых
безжалостных и кровавых завоевателей, знаменитого Темучжина, ставшего известным
всему миру как Чингисхан. Великая имперская идея мирового господства монголов
была внушена ему знаменитым шаманом Кокочу. Он всегда приходил к владыке и
говорил: "Бог повелел, чтобы ты был государем мира!"
Чингисхан не знал жалости даже к своим близким, подымаясь по трупам на престол
всемирного владыки. (Не случайно Бухарин называл Сталина Чингисханом!) Он
объединил монгольские, татарские и тюркские племена, которые со временем стали
называть себя монголами, за исключением сильных в своей племенной идее татар,
ассимилировавших под своим именем многие тюркские племена. Но великое
государство, созданное Чингисханом, именовалось Да Менгу го - Государство
великих монголов. Это было в конце XII и в начале XIII века. Историки до сих пор
спорят, почему у Чингисхана были серо-зеленые глаза и рыжая борода. Он отличался
исполинским ростом, образованностью и изумительным, я бы сказал, знанием людей.
Страшное сочетание ума, стальной воли и безграничной жестокости! Четко
организованная им государственная машина существовала только за счет грабежа
завоеванных и истребленных народов.
...Сидя на земле с альбомом в руках, я рисовал море диковинных трав, стараясь
передать в своих этюдах бездонную синеву небес и далекие бирюзовые отроги горных
вершин.
Чингисхан особенно чтил небо. Он до конца дней исповедовал шаманизм с его
культом духов и приемов черной магии. Приведу программные слова завоевателя
мира: "Счастливее всех на земле тот, кто гонит разбитых им неприятелей и грабит
их добро, любуется слезами людей, им близких, и целует их жен и дочерей".
Современные историки считают, что войска Чингисхана насчитывали не меньше
миллиона воинов, словно сросшихся с лошадьми.
Несколько слов - о простых, но очень действенных приемах укрепления
государственности безжалостных монгольских ханов. Чингисхан, борясь за
владычество над всеми монгольскими племенами, однажды схватил непокорных ему
князей, как бы сейчас сказали, сколачивающих оппозицию против него, и сварил их
в семидесяти котлах. Любопытно, что влюбленный в "великую степь", Л. Н. Гумилев
трактует этот акт чуть ли не как свидетельство пассионарности руководителя столь
любимого им этноса, немало сделавшего для "обогащения духовности" славянских
варваров. Стараясь оправдать жестокости великих монголов, он обмолвился однажды,
что это просто была жестокая эпоха и, между прочим, провел параллель между
Чингисханом и походами крестоносцев, стремившихся освободить гроб Господень в
Иерусалиме. И далее - просто поразительные слова: "Ожесточение монголов
объяснимо как психологическая реакция" И, наконец, вывод "историка", не
требующий комментария: "Винить победителя, перенесшего поле сражения на
территорию противника, бессмысленно и аморально" (Чего не сделаешь ради любимого
героя! - И.Г.) [81]. Гумилев ради своей "концепции" закрывает глаза даже на
всеобщую резню при взятии городов. Известен факт, когда племенные писцы после
резни в Мерве тринадцать дней подсчитывали убитых. А кто дал право забывать
уничтоженные, стертые с лица земли русские города?!
Чингисхан, окрыленный утверждением шамана, предсказавшего, что он будет
повелителем мира, сформулировал четко: "Для врагов государства нет лучше места,
чем могила". Свидетель тех лет констатирует: "Во времена же войны они убивают
всех, кого берут в плен, разве только пожелают сохранить кого-нибудь в качестве
рабов". Соприкасаясь с великими мировыми религиями, христианством, буддизмом,
мусульманством, он всегда оставался шаманистом. Таким же был Батый...
Страшный человек, порождение сатаны! И не кощунственно ли изображать свирепого
убийцу чуть ли не безобидным носителем культуры, благодетелем для темных русских
варваров? Стыдно, господа. Печально, что таких, с позволения сказать, историков
многие до сих пор считают патриотами России. Боже, избавь нас от подобного
"патриотизма"!
Сибирь напоила меня густыми запахами своих трав, очаровала бескрайней тайгой,
могучими реками, голубыми грядами гор на далеком горизонте. Благословенные,
влекущие края!
Вспоминается Абакан, столица древней волшебной Хакасии. Там, среди неохватных
ковыльных степей, впервые родился образ, который много лет спустя помог мне
глубже осознать значение и смысл Куликовской битвы, Эскиз к моей будущей работе
я назвал тогда "Юность Чингисхана".
Хакасия... В конце 50-х она была охвачена "целинной" лихорадкой. Могучие трактора
вздымали вековой чернозем - во имя сиюминутных экономических выгод, обрекая
землю на оскудение и эрозию. Я видел эту жестокую битву с природой во время
дипломной поездки в Сибирь. Сколько же лет - или десятилетий - понадобится,
чтобы вернуть хакасским степям их красоту и плодородие.
Хакасия... Позже, уже в Москве, открылись для меня и страницы ее истории - жуткие,
леденящие душу. Один мой друг родом из тех мест, поведал мне как сражался с
большевиками отряд атамана Ивана Семенова. На подавление его был направлен ЧОН
(часть особого назначения) - кровавая "гвардия" чекистов. Особой свирепостью
отличался среди них юный командир - каратель Аркадий Голиков. Впоследствии
страна узнала его в совсем иной, благостно-умильной "ипостаси" детского
писателя.
А псевдоним его, Гайдар, происходил от хакасского "хайда" (куда). "Куда?" -
спрашивал чоновец Голиков местных жителей о передвижениях семеновской "банды".
За сокрытие, за отказ от ответа - к стенке! Женщин, стариков, детишек - в
заложники, под пулеметные очереди. Трупами безвинных набивали колодцы... Много
сегодня уже написано о преступлениях Гайдара на берегах Соленого озера в
Хакасии. Это была жуткая "шоковая терапия" лицемерного сочинителя трогательной
сказки о Тимуре и его команде, борца за новый мировой порядок. Но в Хакасии
помнят навечно злодеяния Аркадия Голикова - Гайдара - карателя и садиста...
Итак, заканчивается мой рассказ о том, как открыл для себя Сибирь, какую
неповторимость сыграла она в моей судьбе. И в этом открытии духовным поводырем
моим был В. М. Флоринский - один из влюбленных в нее сыновей России, всю свою
жизнь отдавший тому, чтобы богатство России, по завету Михайлы Ломоносова,
"прирастало" Сибирью.
В 1992 году друзья из Исторической библиотеки подарили мне авторское издание
"Библиографии опубликованных трудов В. М. Флоринского", принадлежащее перу не
известного мне Е. В. Ястребова. Я был ошеломлен энциклопедической широтой
научных интересов основателя Томского императорского университета. Помимо трудов
по археологии, в библиографии значились "Собрание медицинских рукописей ХVI и
XVII столетий", "Проект соединения Каспийского моря с Черным и Азовским",
"Русская дорога на Индию", "О торговле с Китаем" и целый ряд других
фундаментальных работ. И все это находится втуне, никогда не переиздавалось...
Какой родник истинного подвижничества, струящийся из-под коросты забвения!
Из публикации Ястребова узнал я и адрес, по которому жил когда-то в Петербурге
великий ученый: улица Итальянская, дом 20. Могу только гневно скорбеть, что на
доме этом нет мемориальной доски, увековечивающей память В. М. Флоринского,
вдохновенные труды и многогранная просветительская деятельность которого должны
быть известны не только у нас в России, но и во всем мире. Слава русской науке!
Москва! Как много в этом звуке
Для сердца русского слилось,
Как много в нем отозвалось...
Александр Пушкин
Я как в Москву приехал... - прямо спасен был... Я на памятники как на живых людей
смотрел - расспрашивал их: "Вы видели, вы слышали - вы свидетели"...
Стены я допрашивал, а не книги.
Василий Суриков
МОСКВА
Неприкаянность
Я хотел бы объяснить читателю, почему в моей книге, столь личной и откровенной,
так много исторических материалов, основанных на трудах забытых или
замалчиваемых историков России.
Во- первых, сегодня делается все, чтобы после ночи марксистско-ленинской
историографии лишить нас не только исторической памяти, но, более того,
воспитать в русских сознание национальной неполноценности, когда нам вроде бы
ничего другого не остается, как стесняться проклятого прошлого и проклятого
настоящего, которые якобы вытекают друг из друга. Во-вторых, у нас до сих пор
нет настоящих учебников русской истории -советские учебники устарели, а новые не
написаны. И все те же "благодетели", в свое время организовавшие "великую
русскую революцию", пытаются всеми силами пресекать всякую возможность
возрождения религиозных, экономических и культурных основ нашего исторического
бытия. Небезызвестный Сорос, метастазы "культурного фонда" которого раскинуты по
многим странам мира, очевидно, как и многие "спонсоры" новой России, видит самую
страшную угрозу для западного мира в возрождении русского национального начала.
Понятно, с какой целью щедро рассылаются бесплатные учебники фонда Сороса. Те,
кто читал их, говорили мне, что нет предела возмущению от "бесплатной"
фальсификации нашей истории, в том числе в созданных ныне школьных программах по
русской литературе и истории. Доколе будем терпеть глумление над всем, что
связано со словом "русский".
Я понимаю, что для многих, может быть, было бы гораздо интереснее прочесть, как,
например, я писал портреты королей и кинозвезд, заглянуть в "замочную скважину"
моей личной жизни. Но, думаю, все-таки важнее понять, как в борьбе и неустанном
познании вырастала и крепла моя бесконечная любовь к России, во имя которой я
живу и работаю, считая, что и один в поле воин - тем более когда миллионы моих
современников, или, как их сейчас называют - "россиян", поддерживают меня,
поскольку я выражаю их самосознание, следуя неотступному отражению правды жизни.
Знакомя читателя с обширными конспектами и записями моих исторических изысканий,
я ввожу его в "святая святых" моего внутреннего мира, в ту келью души, где зреют
многие мои работы - от "Вечной России" до "Поля Куликова". 3айдя однажды в гости
к одному актеру, я был поражен, что во всех комнатах, включая туалет и ванну,
были развешаны его фотографии в разных ролях, сыгранных им в кино и театре. Я
видел подобное у многих художников, у которых стены мастерских завешаны их
картинами. В этом, разумеется, нет ничего плохого. у меня же другой склад души:
в моей мастерской и квартире не висит ни одной собственной работы - я их храню
на стеллажах и счастлив, когда мои гости и друзья хотят их видеть. С туманной
юности по сей день в моей мастерской, когда я работаю, звучит музыка, которая
дает мне великую силу, помогает сосредоточить творческую волю и энергию. Такую
же роль в моей жизни играют труды историков и философов России. Они формируют
мой внутренний мир, становятся самыми сокровенными страницами жизни художника и
гражданина.
Возвращаюсь, однако, к тем дням, когда я, получив тройку за диплом и назначение
преподавателем в ПТУ города Иваново, в 1957 году приехал в Москву по приглашению
Комитета молодежных организаций на Всемирный фестиваль молодежи и студентов.
Столица, как всегда, потрясла меня своей кипучей деловой жизнью. Оставив в
камере хранения рулон с картиной "Дороги войны", я и Нина сели в такси, которое
должно было доставить нас в здание университета на Ленинских горах, где в
студенческом общежитии размещались прибывающие гости фестиваля. Чувствовалось по
всему, что зреет великое событие: на улицах развевались флаги многих стран мира,
проносились автобусы, набитые участниками фестиваля, там и сям фланировали
милицейские патрули. Улыбаясь во весь рот, шофер такси сказал нам: "Вчера в
гараже инструктировали: если мужик в юбке сядет, не удивляйся - шотландец, ежели
баба в штанах - а ты ноль внимания, только вежливо обслуживай".
В ЦПКиО в многочисленных павильонах разместилась выставка молодых художников
разных стран, а руководил ею известный советский художник-мэтр Павел Петрович
Соколов-Скаля, человек высоченного роста, в немалых годах и с очень
выразительным лицом. Мне показалось, что он чем-то похож на коршуна. Удивило,
что он назвал меня по имени. Он сказал, что три мои работы вывешены, и разрешил
привезти в один из пустующих павильонов мои "Дороги войны" и показать ему, но ни
под каким видом не показывать больше никому. Похлопав меня по плечу (я вполне
ощутил его богатырскую силу), он пронзительно посмотрел на меня и сказал: "С
открытием фестиваля будешь работать в студии молодых художников - рисовать
портреты гостей. Там работают главным образом московские ребята".
После шумного открытия великой международной акции по сплочению молодежи и
студентов, которые, как предполагалось, тянутся к светлому будущему всего мира -
коммунизму, я приступил к работе в студии. Нас было человек тридцать. К нам
приводили почетных гостей фестиваля, и мы за двадцать минут должны были сделать
портреты, затем выставлять их вдоль стены, а гость сам выбирал лучший, чтобы
увезти потом в свою далекую страну на память о Москве. Я был очень смущен, но в
течение двух дней приводимые гости почему-то всегда выбирали мой портрет. Если
не ошибаюсь, на третий день к нам в студию привели знаменитую французскую
актрису вьетнамского происхождения. Я с упоением рисовал, как и мои коллеги, ее
пряное, острое и выразительное лицо, обрамленное словно бы тропическим ливнем
черных длинных волос. Как со всеми нашими гостями, с ней был переводчик. Глядя
на выстроенные портреты, гостья, поражая всех красотой фигуры, как пальма под
ветром, склонилась над моим портретом. Отбросив водопад волос на спину,
распрямившись, она что-то сказала переводчику. Тот, обведя толпу молодых
художников глазами, произнес: "Наша гостья в восторге от этого портрета и будет
счастлива увезти его в Париж, - а кто автор?" Я, покраснев, вышел из толпы тут
же расступившихся направо и налево напряженно молчавших моих молодых коллег. Она
протянула мне руку, и улыбающийся переводчик спросил: "Как ваше имя и фамилия?"
"Илья Глазунов", - ответил за меня директор студии. "Она говорит, что вы очень
тонко почувствовали ее душу", - сказал переводчик. Я, не зная тогда ни одного из
языков, пробормотал "мерси" и, стараясь не запачкать ее углем, по-петербургски
галантно поцеловал протянутую руку.
Возвращаясь на место, ощутил на себе исполненные зависти взгляды своих
соратников по студии. А ведь с большинством из них я даже не успел как следует
познакомиться...
На следующий день утром я, как всегда, одним из первых пришел в студию. Староста
мастерской, который впоследствии стал одним из крупных деятелей Союза
художников, бросил через плечо: "Глазунов, тебя просил зайти директор". "Сейчас
или позже?" - спросил я. "Сейчас", - сухо ответил мой сверстник. Директор был
лаконичен: "Товарищ Глазунов, мне известно, что вы используете работу в
международной студий для личных жалоб иностранцам, занимаясь при этом
недопустимой саморекламой. - Он был невозмутим и спокоен. - Справедливо написано
в каталоге нашего советского павильона, что ваши работы, если не ошибаюсь,
"Сумерки" и "Любовь", резко выпадают из мажорного оптимистического тона
творчества молодых". Тем же равнодушным ледяным тоном он заключил: "Ваши работы
не могут быть названы советскими. И я, получив заявление ваших коллег, считаю,
что двери нашей студии должны быть закрыты для вас - такие художники нам на
фестивале не нужны".
Я отправился к Соколову-Скаля. "Павел Петрович, я не знаю ни одного иностранного
языка, никому из иностранцев не жаловался, работал вместе со всеми". Великий
соцреалист развел руками: "Ничем помочь не могу, братец мой, отвечаю за
экспозицию, и три твоих работы выставил вопреки воле многих. Студия не в моем
подчинении... Вдруг он улыбнулся своим словно провалившимся ртом, наклонился ко
мне и сказал на ухо: "Не надо так хорошо рисовать. Белых ворон не любят. Так что
не обессудь".
Мой друг, сотрудник КМО Коля Дико, проявил ко мне трогательную заботу и
внимание. Вечно закрученный вихрем неотложных дел, он всю свою необычайную
энергию отдавал работе на фестивале. В ответ на мои слова, что я вынужден
уехать, только не знаю, куда и когда, он замахал руками: "Даже и не думай, не
забывай, что я твой друг. Тебе и Нине дадим комнату на Ленинских горах в
общежитии, будешь рисовать один, без "дружеского" коллектива".
Коля - крепкий, спортивный парень с глубоко сидящими усталыми глазами - навсегда
запомнился мне в те дни страшной "общественной мясорубки" сжигающим себя на
работе. Поселил меня Коля, который был тогда на комсомольском "олимпе", в
общежитии университета, недалеко от комнаты, которую занимал сам, день и ночь
проводя на фестивале. Никогда не забуду, как я зашел однажды к нему в два часа
ночи. Мой бедный друг сидел на кровати, и спина его сотрясалась от глухих
рыданий. Я ни за что не мог бы представить, что он может быть таким! Сколько
безнадежного одиночества было в его согбенной спине и мокром от слез загорелом
лице. "Коленька, что с тобой, что случилось?" - обнял я моего благодетеля. Какой
же силы была обида, чтобы железного Дико превратить в беззащитного, плачущего
ребенка! Отвернувшнсь от меня, пряча свое лицо, Коля отмахивался рукой, говоря:
"Прошу тебя, уйди. Завтра все будет по-прежнему... Но почему, почему столько
сволочей в мире?"
Я подарил Коле свою работу, написанную в Ботаническом саду в Ленинграде. На
следующий день он вернул мне ее и сказал: "Никогда ничего не дари мне - это
испортит наши отношения". И сегодня, много лет спустя, испанист, специалист по
Латинской Америке, Николай Дико неугомонно работает, стараясь принести пользу
обществу, несмотря ни на какие жизненные условия. Николай Сергеевич, как всегда
полный энергии, Всего себя отдает работе в Международном фонде гуманитарной
инициативы и Международном комитете гражданской дипломатии. Недавно
встретившись, мы снова и снова вспоминали 1957 год, фестиваль, МГУ на Ленинских
горах, где в корпусе "В" мне была тогда предоставлена большая комната под
студию. "Не надо меня благодарить - это Бог направил меня, чтобы я помог тебе
реализовать твой гений". Улыбнувшись доброй улыбкой, так преображающей его лицо,
словно не подверженное влиянию времени, он добавил: "Тогда операция "Глазунов"
прошла блестяще: в одной комнате были развешаны твои работы, в другой ты как
бешеный работал. Ты же сам знаешь, как тебе подло завидовали - ведь интерес к
тебе был огромен. Я помню, как мне, ответственному за научную студенческую
программу, Звонили многие и благодарили за то, что я тебя поддержал. Были и
другие звонки, в частности от моего шефа, Сергея Романовского, - он тогда
возглавлял Комитет молодежных организаций. Представляешь, он орал, что интерес к
тебе чуть ли не затмил интерес к фестивалю. Да что там! Требовали прикрыть твою
студию в университете, клеили политические ярлыки, угрожали... Я отбивался, как
мог. Кстати, - Коля вытащил из портфеля листочки ксерокса, - я принес тебе
документ тех лет - там есть о тебе. Вот:
"Большую эмоциональную роль играет колорит и в картине И. Глазунова "Сумерки".
Необычный зеленоватый свет за окном оттеняет бледность молодого художника,
стоящего лицом к зрителю. В руках палитра и кисти, а из-за спины выглядывает
молодая женщина. Ее хрупкое лицо похоже скорее на трагическую маску, чем на
живого человека. В лице художника с высоким лбом и скорбно сдвинутыми бровями
можно прочесть выражение мучительного раздумья и затаенной боли. в этом образе,
по-видимому имеющем автопортретные черты, переданы творческие муки художника,
его колебания и сомнения, его вечная неудовлетворенность.
Само собой разумеется, что проникнутый духом индивидуализма образ художника,
созданный И. Глазун
...Поділитися у соцмережах
