Жанр: История
Россия распятая
...ть известную социальную мысль о неоплатном долге высших
классов народу... И что же? К радости моей, весь страх мой оказался напрасным:
бурлаки, настоящие бурлаки и более ничего. Ни один из них не кричит с картины
зрителю: "Посмотри, как я несчастен и до какой степени ты задолжал народу!" И уж
это одно можно поставить в величайшую заслугу художнику. Славные, знакомые
фигуры: два передовые бурлака почти смеются, по крайней мере, вовсе не плачут и
уж отнюдь не думают о социальном своем положении... И знаете ли вы, милый критик,
что вот эта-то смиренная невинность мысли этого мужичонки и достигает цели
несравненно более, чем вы думаете - именно вашей направительной, либеральной
цели! Ведь иной зритель уйдет с нарывом в сердце и любовью (с какой любовью!) к
этому мужичонке или к этому плуту - подлецу-солдатику! Ведь нельзя не полюбить
их, этих беззащитных, нельзя и уйти, их не полюбя. Нельзя не подумать, что
должен, действительно должен народу... Ведь эта их бурлацкая "партия" будет
сниться потом во сне, через пятнадцать лет вспомнится! А не были бы они так
натуральны, невинны и просты - не производили бы такого впечатления и не
составили бы такой картины".
Как современна и актуальна позиция Достоевского, его неприятие вульгарной
"тенденции", выхолащивающей живое, искреннее чувство правды. Я не касаюсь
жизненного уровня бурлаков, который, несмотря на тяжкий труд, судя по отзывам
современников, был очень неплох. Как известно, остались сделав одну "ходку" по
Волге, многие из "несчастных" могли купить себе дом и обзавестись хозяйством.
Все познается в сравнении - скажем, быт политкаторжан царского времени и участь
узников ГУЛАГа.
После глубокой статьи Ф. М. Достоевского какой запрограммированной ложью звучат
сентенции народного печальника Некрасова:
Выдь на Волгу,
Чей стон раздается
Над великою русской рекой?
Этот стон у нас песней зовется,
То бурлаки идут бечевой.
Некрасов фигура сложная, но понятная. Тогда многие правдолюбцы и демократы,
масонствующие либералы своей "любовью к народу" расшатывали государственные
устои России!
Многие из заступников за народ не дожили до революции, которую они готовили и
ждали. Но на примере В.Г. Короленко можно убедиться, как правдолюбец и радетель
"освободительного движения", дожив до революции, ужаснулся творимому
большевиками массовому террору. Известны пять писем Короленко Луначарскому.
Возможно, именно они стоили русскому писателю жизни. В своем дневнике в Полтаве
13 ноября 1918 года 'Короленко записывал: "То, что большевизм преследует так
ожесточенно независимое слово - глубоко знаменательно и симптоматично... Он
говорит: только тот, кто прославит меня, имеет право на существование.
Подчинитесь, или погибнете". Как известно, Ленин предложил оградить заболевшего
нервной болезнью Короленко от общения с окружающим миром. Приехавшая к
почтенному писателю, находящемуся фактически под домашним арестом, бригада
врачей из Харькова провела курс лечения, после которого автора "Детей
подземелья" и других трогательных рассказов, отражающих мрак жизни в
самодержавной России, похоронили. Повторяю, мы можем только догадываться о
реакции многих "страдальцев за народ" и предположить, к примеру, что даже Лев
Толстой мог бы на этот раз не по масонскому внушению, а по глубине совести
великого русского писателя рявкнуть: "Не могу молчать!"
Но я отвлекся от темы "Достоевский и живопись". В то время вызвала большой
общественный шум картина Николая Николаевича Ге "Тайная вечеря". Глубоко и верно
вскрывал Достоевский суть и воплощение художником исторического евангельского
сюжета. Вот что писал Федор Михайлович: "Всмотритесь внимательнее: это
обыкновенная ссора весьма обыкновенных людей. Вот сидит Христос, но разве это
Христос? Это, может быть, и очень добрый молодой человек, очень огорченный
ссорой с Иудой, который тут же стоит и одевается, чтобы идти доносить, но не тот
Христос, которого мы знаем. К Учителю бросились его друзья утешать его; но,
спрашивается: где же и при чем тут последовавшие восемнадцать веков
христианства? Как можно, чтоб из этой обыкновенной ссоры таких обыкновенных
людей, как у г. Ге, собравшихся поужинать, произошло нечто столь колоссальное?
Тут совсем ничего не объяснено, тут нет исторической правды; тут даже и правды
жанра нет, тут все фальшивое.
С какой бы вы ни захотели судить точки зрения, событие это не могло так
произойти: тут же все происходит совсем несоразмерно и непропорционально
будущему. Тициан, по крайней мере, придал бы этому Учителю хоть то лицо, с
которым изобразил его в известной картине своей "Кесарево Кесареви"; тогда бы
стало тотчас понятно. В картине же г. Ге просто перессорились какие-то добрые
люди; вышла фальшь и предвзятая идея, а всякая фальшь есть ложь и уж вовсе не
реализм. Г-н Ге гнался за реализмом".
Николай Николаевич Ге удивительно верно, до щемящей боли в сердцах зрителей,
передал одиночество Иуды, оставшегося на ночной дороге и смотрящего вслед
уводимому стражей Тому, кого он предал. Выход Христа из дома, где была тайная
вечеря, словно излучает таинство лунной ночи, полной мистического смысла и
глубокого религиозного чувства. Меня всегда поражал "Христос на Голгофе",
несмотря на то, что это неоконченное произведение.
Но картины "Распятие" или "Что есть истина?", с моей точки зрения, далеки от
воплощения образа Христа, Сына Божьего, и сути евангельского повествования. В
образе Христа Спасителя угадываешь истерическую боль и забвение основ
православного русского искусства, ушедшего от величавого образа Того, чьим
именем названа наша цивилизация. Не случайно масонская доктрина, включающая в
себя положения теософии, видела и видит в Христе лишь одного из великих учителей
человечества и основателя христианства. Это Лев Толстой оказал на Н.Н. Ге, как
мне думается, пагубное влияние: теряя в душе образ Христа, художник видел в нем
лишь мятущиеся страдания русского интеллигента, и это привело к тому, что Россия
потеряла еще одного великого художника. Превратившись в исправного толстовца, Ге
стал больше заниматься деятельностью "прогрессивного помещика", и его все дальше
и дальше уводили от высокого предназначения русского художника его "братья",
неизвестные нам...
Проповедь Льва Толстого, заставлявшего не бороться со злом силою, а создавать
коммуны и лечиться трудом, на многих оказывала самое тлетворное воздействие. Из
русских писателей в ХХ веке только двоим были оказаны великие всемирные почести
- Льву Толстому и Максиму Горькому. Один - "зеркало русской революции",
другой"жаждал бури". Они оба отдали все силы уничтожению самодержавия и
"свинцовых мерзостей" русской национальной жизни. Достоевский же победил мир
вопреки воле темных сил "мировой закулисы". Его светоносную проповедь по сей
день пытаются исказить и замолчать. Но трудно замолчать правду, как трудно тучам
закрыть свет солнца!
Я горжусь тем, что в меру своих скромных сил проиллюстрировал почти все
важнейшие произведения великого писателя. В моей работе над образами
Достоевского мне помогал Петербург, люди, которые меня окружали, желание
вникнуть в суть вопросов добра и зла, терзающих нашу жизнь. Когда мне было 25
лет, я создал три столь волнующих меня образа: князя Мышкина, Настасьи
Филипповны и Рогожина и начал работать еще над одним - Неточки Незвановой.
Как я уже упоминал, ключ к образу князя Мышкина дала старая фотография моего
дяди Константина Прилуцкого, которого в семье называли князем Мышкиным. Каким
аккомпанементом к основной идее "неудавшегося христианства" вплетается в
действие романа реально дошедшая до нас историческая правда событий,
разворачивающихся не только в Петербурге, но и в столь любимом мною Павловске! А
Настасья Филипповна... Она загадочна, как загадочна вообще душа женщины. В ней
переплетается образ, я бы, сказал, "красоты страшной силы" с мистическим
реализмом чувства любви, преданности, своеволия, истерического накала - словом,
все, что было свойственно женщинам, которых любил Достоевский. Это его тип
женщины...
Вместе с тем этот образ вечной женственности, как сказал бы Гете, не может быть
понят вне атмосферы Петербурга. Я помню выражение глаз некоторых женщин, в
которых был в ту пору влюблен. Помню присущую им тиранию любви и таинственной
нежности. Трагична и бездонно опасна душа Евы, которая внимала внушениям Сатаны
и дала Адаму вкусить плод от древа познания добра и зла... И мы потеряли Рай.
Считаю, что в мировой литературе нет более сложного и волнующего образа, чем
Настасья Филипповна. Она как больная птица, не могущая лететь; она и жертва, и
насильница.
Каким могучим контрастом князю Мышкину вылеплена фигура бешеного в своей
страсти, по-русски беззаветно, до смертной черты любящего женщину купца
Рогожина! Думая над этим образом, я почему-то нашел некоторые его черты в
фактуре лица у друга моих юных лет художника Евгения Мальцева, который,... правда,
давно перестал быть моим другом. Жил он тогда (не по совпадению ли?) недалеко от
Подьячевской улицы, на берегу канала, в районе, где томились и страдали многие
герои Достоевского. Там же, на Подьячевской, находится мой самый любимый дом с
невероятно мрачным колодцем двора, который с моей точки зрения, воплощает всю
атмосферу жизни униженных и оскорбленных, мятущихся героев петербургских романов
Достоевского.
Я помню, как приехал в Москву в музей Достоевского, расположенный в квартире,
где некогда жил отец писателя. Это одна из памятных дат в моей жизни: мне
посчастливилось тогда познакомиться с великим русским интеллигентом, писателем и
историком - петербурговедом Николаем Павловичем Анциферовым. Да, с тем Н. П.
Анциферовым, который написал лучшие книги, посвященные нашему великому городу.
Сегодня почти все знают их: "Душа Петербурга", "Петербург Достоевского", "Быль и
миф Петербурга". Годы репрессий и советских лагерей не сломили его. Меня
поразили его серые, как Нева в белую ночь, глаза, моложавое лицо с большим лбом
мыслителя, тихий задумчивый взгляд, выразительность которого подчеркивали
белоснежная борода и усы". "Он сам как персонаж Достоевского. Редко теперь
встретишь такое лицо", - думал я, расставляя на полу музея три принесенные
иллюстрации к "Идиоту".
Четвертой была чуть позже сделанная работа одному из самых любимых мною
пронзительных творений Достоевского - "Неточка Незванова". В темноте
петербургской комнаты трепетно горит свеча. Маленькая девочка с ужасом ощущает
близость мертвого тела. Ребенок и смерть... Работая над этим образом, я вспоминал
дни ленинградской блокады, нашу ледяную квартиру и все то, что мне довелось
пережить самому, будучи почти сверстником Неточки Незвановой. Выставил я также
на суд Николая Павловича и сотрудников музея Достоевского вертикальный холст,
изображающий моего любимого писателя, стоящего облокотившись на чугунный парапет
на набережной канала смотрящего в ветреные сумерки на плывущие воде весенние
льдины. За Достоевским рваное сумеречное небо и громады мрачных наемных домов...
В зале музея воцарилось молчание. Я с волнением ждал реакции на расставленные
работы, выполненные черным соусом [78] и пастелью. Тишину нарушил спокойный
вопрос Николая Павловича: "Сколько вам лет?" - "Двадцать пять", - ответил я. "Вы
родились в Петербурге?" - "Да", - подтвердил я затаив дыхание. Добрая и грустная
улыбка озарила лицо Анциферова. Обращаясь к сотрудникам музея, он произнес: "Это
феноменально. Считаю это лучшим из того, что сделано в области иллюстраций к
произведениям нашего любимого классика. Им место в музее. Сопереживание
художника с писателем потрясает. Из иллюстраторов Достоевского я любил до сих
пор только одного художника, которого считаю гением, - он посмотрел на меня, -
Добужинского. Его "Белые ночи"...".
Директор музея Галина Коган - маленькая женщина с живыми одухотворенными
глазами, приветливо улыбаясь мне, подвела итог: "Я согласна с Николаем
Павловичем. Мы не можем выпустить эти работы из музея. Они должны находиться
здесь, но так как вы студент, то мы не можем заплатить больше трехсот рублей за
работу. Суммы выше - прерогатива министерства культуры". Я залепетал, что хотел
бы подарить эти работы, но Николай Павлович, отечески положа мне руку на плечо,
произнес: "Вы должны согласиться принять эти деньги, ибо, судя по всему, вы
нуждаетесь. Возьмите их и постарайтесь посоревноваться с Добужинским. Я уверен,
что у вас "Белые ночи" должны получиться по-своему. - И, ободряюще посмотрев на
меня добавил: - Я бы на вашем месте не искал натуру для Мечтателя. Нарисуйте
себя. У вас самого лицо петербургского мечтателя". Опустив глаза долу,
вспотевший от волнения, я не знал, куда деваться от смущения - столь высокой
была оценка моих студенческих работ Н. П. Анциферовым.
На всю жизнь мне будут памятны часы работы над портретом Николая Павловича.
Бедная обстановка московской квартиры, книги на столе, гора листов бумаги,
исписанных твердым почерком. Николай Павлович сухо прокомментировал, что лишился
всего, когда его посадили в лагерь. И если мне не изменяет память, он оказался в
числе первых, сосланных на Соловки. Я счастлив, что судьба свела меня с этим
великим представителем русской патриотической интеллигенции.
Следующие мои работы были посвящены "Белым ночам". Да простит меня читатель и
поймет правильно, что я привел выше столь лестный отзыв обо мне Н. П.
Анциферова. Позднее я слышал много хулы в адрес моей работы, в частности над
Достоевским. Это ставили мне в вину, когда в 1957 году на моей первой выставке в
ЦДРИ и позднее появились иллюстрации к "Идиоту" и "Бесам". Вспоминали при этом,
как ненавидели. "Бесов" Ленин и Горький, клеймили писателя как мракобеса,
монархиста, религиозного фанатика, уводящего Русь в монастырь, клеветника на
русское освободительное движение.
Когда меня в Москве в очередной раз "прокатили" при вступлении в Союз художников
(а шел я по секции графики), один из партийных лидеров Московского союза (МОСХа)
хамовато и бесцеремонно спросил: "А что это вы так на Достоевском зациклены?
Почему не иллюстрируете Хемингуэя, Ремарка или хотя бы Шолохова? Иллюстрируя
мракобеса, сами стали мракобесом - достоевщина, одно слово!"
"Белые ночи" с моими иллюстрациями вышли, когда Анциферова уже не стало. Работая
над этой чудесной повестью, живя уже в Москве, я снова погружался в магию
петербургских белых ночей, ощущал всю реальность мечты и ирреальность яви. В
памяти вставали громады наемных домов, марево над Невой, и слезы наворачивались
на глаза, когда я вспоминал, как видел на канале перед зарей нового дня девушку,
которую любил, но которая уходила с другим, скользя рукой по чугунной решетке
канала...
В образе Мечтателя, как мне советовал Н. П. Анциферов, я старался передать
частицу жизни своей души. "Это вы себя рисовали?" -спрашивали потом многие. "И
да, и нет", - отвечал я. Но расскажу об одном интересном совпадении. В бывшем
Гослитиздате я просил дать мне заказ проиллюстрировать "Неточку Незванову".
Главным художником издательства была тогда женщина по фамилии Вебер. Не любя
меня, она с иронической улыбкой отвергла мое предложение: "У нас нет в плане
такого издания. А вы посоревнуйтесь пока с Добужинским. Займитесь "Белыми
ночами". Они у нас в плане". - "Но зачем это предлагать мне, когда уже есть его
гениальные иллюстрации к "Белым ночам"?" - пытался возразить я. "Но ведь всегда
приятно посоревноваться с гением", - раздался чей-то сладкий голос из-за
соседнего стола. Но художники Гослита Данилов и Кононов стали моими друзьями.
И все-таки мне выпала честь "посоревноваться" с моим любимым художником,
произведения, которого я так трепетно люблю, как и иллюстрации Бенуа, Билибина,
Кардовского. Главная тема Добужинского - город и человек. Например, мы видим,
что Настенька у Добужинского повернута спиной к зрителю, и можно только
сожалеть, что нельзя рассмотреть ее лицо - и то, что отражено в нем. Какая
бездна настроения... Я же хотел решить свою задачу по-другому: не город и человек,
а человек и город. Я старался увидеть Настеньку, стоящую у такой же решетки
канала, где на противоположном берегу навис мост со знаменитыми крылатыми
львами. Хотел вблизи, в упор показать лицо героини, которая ждет своего
Мечтателя, а думает о другом, которого любит. Как всегда, я работал, обуреваемый
желанием сделать внутренний образ, как он мне представлялся, - зримым. Как
труден труд художника-иллюстратора!...
Я всегда не мог начать работу, пока в душе не видел ее всю - законченной. Это
очень трудно - выразить свое понимание образа, создавая иллюстрацию, так чтобы
потом большинство читателей сказало: "И я так чувствую, и я так вижу - да, это
Настенька". Как нужно любить или ненавидеть тот или иной образ!
Традиции русской иллюстрации, как и вся наша культура, понесли огромные утраты
за последние восемьдесят лет. Разве сегодня мы видим наследников иллюстраторов,
какими были великие Врубель, Бенуа, Добужинский и Кардовский? Высокое искусство
художника книги выродилось в заученные штампы оформительства. Работа художника
над книгой - это сложная творческая задача, требующая сопереживания с писателем.
Организм книги должен быть живым, эмоциональным и глубоко духовным. Художник
книги - это как пианист или дирижер, который должен, осмысляя произведение,
раствориться в нем, чтобы органично выявить присущую ему индивидуальность, не
превращая себя в такого оформителя, амбиции и своеволие которого довлеют над
духовным миром писателя или поэта. Страшно прокрустово ложе манерки-художника!
Не говоря уже об искусстве оформления священных книг Древней Руси, можно по
праву гордиться русскими художниками-иллюстраторами рубежа XIX - ХХ веков. Особо
велика заслуга художников круга "Мира искусства" в создании высочайшей культуры
оформления книг, журналов, открыток. Какое восхищение вызывает, например, "Песнь
о вещем Олеге", проиллюстрированная Виктором Васнецовым! Сказки Ивана Билибина
вошли в ткань души многих поколений русских людей. Они - наши великие учителя.
Немногие сегодня говорят о работе в этой сфере Нестерова, Рябушкина, Сурикова. А
в качестве непререкаемых авторитетов признаны В.Фаворский с его так называемой
"школой", да еще, пожалуй, А. Гончаров, калибром поменьше - Бисти или Митурич.
Их работа, с моей точки зрения, отмечена не вдохновением, а ремесленничеством -
по заданным рецептам и штампам, которые пронизаны идеями, отвечающими "духу
времени" - но не духу самого произведения. Вот почему иллюстрации художников
этого возобладавшего направления, причем к произведениям самых разных авторов и
эпох, несут на себе печать унылой одинаковости заученных приемов... Почему это
"современно"?
Из ныне живущих художников книги мне нравятся эмоциональные и глубокие,
продолжающие традиции русской иллюстрации, работы Дегтярева. Об искусстве и
принципах иллюстрирования книги у нас очень мало написано. Нагло-примитивное
стереотипное оформление не только книг, но и даже спектаклей во многом убило
образность, эмоциональное воздействие искусства художников книги и театра.
Сегодня русское понимание задач художников книги накрыла черная волна бездушных
"фотоиллюстраций", а также американских комиксов с их исполняемой ловкой рукой
ремесленника раскадровкой ужасов, ковбойских приключений и похождений главного
героя вроде мышонка Микки-Мауса: вот дожили, докатились...
Забыто духовное богатство, красота фантазии многогранного и доброго мира русских
сказок. Забыты гениальные иллюстрации Врубеля к Пушкину и Лермонтову. Кого
сегодня можно назвать истинным иллюстратором произведений русской классической
литературы? Не знаю, не знаю...
Увы, это не только наша беда - это поистине моровое поветрие ХХ века.
Возвращаюсь вновь к теме Достоевского. Спустя многие годы я снова пришел в музей
писателя. Его работники радушно встретили меня, сообщив; что мои иллюстрации к
Достоевскому пользуются большим успехом у посетителей: "Кстати, что вы думаете
об иллюстрациях Шмаринова, которые мы здесь выставили?" - спросили меня. "Многие
мне очень нравятся, - ответил я. - Вот, например, старуха- процентщица, очень
петербургская работа, хотя в ней и сквозит душок современной коммунальной
квартиры". - "А мы не знаем, что и делать. Шмаринов раньше часто бывал в музее.
А когда увидел ваши работы в экспозиции, сказал, что это музей Глазунова, и
перестал ходить к нам". - "Но здесь так много работ и других художников, -
резонно возразил я. - Почему же только мои работы вызывают такую неприязнь? Я со
многими художниками не согласен, но все равно, это очень хорошо, что они
увлечены образами Достоевского". Пусть Достоевского иллюстрируют все художники!
После того, как моя картина "Вклад народов Советского Союза в мировую культуру и
цивилизацию" была подарена советским правительством ЮНЕСКО (в штаб-квартире этой
международной организации она находится и по сей день, соседствуя с работами
Пикассо и Миро), президент ЮНЕСКО попросил меня быть эмиссаром выставки памяти
Достоевского, открывавшейся в Париже в дни юбилея писателя. Я добросовестно
развесил разные работы. Поскольку места было не особенно много - снял часть
своих. От многих работ, честное слово, я содрогался, но пересилил себя, чтобы не
быть похожим на своих коллег. Раньше в России художники были терпимыми и
уважительными друг к другу. Как хотелось бы, чтобы так стало и теперь!
А искусствоведы должны помнить, что "нет критики без любви"...
Говоря о хронологии моей работы над образами Достоевского, скажу, что следующей
была работа над "Неточкой Незвановой". Я помню, как в поисках модели долго стоял
около школы, находящейся вблизи моей мастерской, вглядываясь в лица современных
школьниц, идущих веселой гурьбой после уроков. На них я не прочел ничего. Но
художник, когда он работает над определенной темой, должен обязательно
оттолкнуться от живой реальности образа, найти искомые черты в окружающих людях.
"Витамины жизни, витамины натуры..." Однажды я сидел в отчаянии у мольберта,
разглядывая свои рисунки. Закрывая глаза, я видел внутренним взором и ощущал
образ Неточки, но не мог найти его зримого воплощения. Вдруг раздался звонок в
дверь мастерской: На пороге стояла Неточка... Маленькая девочка смотрела на меня
встревоженными серьезными глазами. Моя жена Нина увидела ее на улице у
гастронома на Арбате. Стоя у коляски, в которой лежал малыш, девочка ожидала
маму, покупавшую в магазине молоко. Я не хочу утомлять читателя дальнейшим
повествованием об этом эпизоде. Каждый может познакомиться с моими иллюстрациями
в книгах, а часть оригиналов находится в фондах Третьяковской галереи.
Размеры настоящей книги не могут вместить полного рассказа о моем восприятии
образов великого Достоевского и работе над их воплощением. Но позволю себе
привести такой важный в моей жизни факт. В приложении к журналу "Огонек"
готовилось к выпуску собрание сочинений Достоевского (тиражом 600 тысяч
экземпляров). Я читал и перечитывал снова и снова все творения самого, с моей
точки зрения, великого в мире писателя. Ездил в Петербург. Изучал костюмы,
интерьеры того времени. Иллюстрируя "Бесов", я словно по- погружался в пучину
нашей жизни и, невольно вторя Федору Михайловичу, рисовал их "руками, дрожащими
от гнева"... Вспоминались слова писателя: "В России истина всегда имеет характер
вполне фантастический..."
Работая над образами Достоевского в течение долгих лет, я убедился, что
знаменитый "Дневник писателя", наиболее полно выражающий гражданскую и
философскую позицию Федора Михайловича, издававшийся им с 1873-го по 1881 год
предан мировой, в том числе и русской, критикой заговору забвения. А именно
"Дневник" и является ключом, открывающим двери ко всем произведениям великого
русского мыслителя, художника, пророка и гражданина.
Ожидая великих потрясений в Европе, он, увы, верил, что "чаша сия" минует
Россию. В то же время именно Достоевский провидчески говорил, что "без единящего
огромного своего центра - России - не бывать славянскому согласию, да и не
сохраниться без России славянам, исчезнуть славянам с лица земли вовсе".
"Дневник писателя" издавался Ф. М. Достоевским, являясь страстной и непримиримой
публицистикой, откликающейся на злобу дня в доверительном разговоре с
современником. До сего дня как могучий набат звучат такие статьи из гражданского
дневника писателя, как "Кое-что о молодежи", "Римские клерикалы у нас в России",
"Не всегда война бич, иногда и спасение" и проникновенная историческая и вместе
с тем столь современная статья "Еврейский вопрос". Особенно интересен дневник за
1877 год, который начинается рассуждением о "трех идеях", определяющих, по мысли
писателя, жизнь Европы и России во второй половине XIX века. Никто, как
Достоевский, не чувствовал великую пагубу идеи социализма, видя в ней воплощение
атеизма. Но даже он, верный сын мощной монархической и православной России, не
предполагал, что Европа худо ли, бедно устоит от удара, а десятки миллионов
расстрелянных и замученных представителей лучших людей всех сословий России
падут жертвою в борьбе с безжалостной силой мирового зла. Достоевский
предупреждал и видел, откуда идет смертельная угроза; но русское общество,
разлагаемое изнутри ядом "масонского либерализма", не видел подготовленное к
неожиданно смертельному удару, не вняло предостережениям вопиющего об опасности
писателя. Россия не смогла организовать ответного сопротивления, а когда
началась революция, уже было поздно... "Кругом была трусость, предательство и
измена". По горькому признанию свергнутого и обреченного на смерть государя.
Осмысление "Дневника писателя", верю, особенно необходимо нам сегодня, когда
новое поколение русских говорит и мечтает о возрождении России. Читайте и
перечитывайте Достоевского!
Второе рождение
Поколение, которому впервые открылась красота и значительность древнерусской
живописи, должно почитать себя счастливым.
П. Муратов
В Минусинске я сделал для себя открытие, сыгравшее большую ро
...Поділитися у соцмережах
