Жанр: История
Россия распятая
... акварели Фортуни или Врубеля. Но этот
пример я привожу здесь только для того, чтобы наглядно показать сущность
живописи.
Каким образом достигается цельность живописи, то есть изображение формы и цвета
предметов в пространстве? При рода настолько разнообразна, что если, условно
выражаясь, передавать ее мазочками наподобие мозаики, то не только каждый
мазочек не будет похож на другой, но и любая видимая точка не будет похожа на
другую. Но мы прекрасно знаем, что в живописи изображение форм и цвета предметов
находит свое выражение в обобщенной форме.
Очень часто обобщение и единство некоторыми художниками понимается прямо
противоположно тому, как следует понимать. Когда-то этих качеств достигали при
помощи асфальта (краска смолистого происхождения). Если ее примешать к любой
краске, получится очень красивый тон, с белилами она звучит прекрасным серым.
Художники, прибавляя ее всюду, как бы объединяли картину серо-жемчужным тоном.
Получалось своего рода искусственное единство. Правда, через некоторое время
авторы очень жалели о своих погибших и почерневших вещах. Но дело-то даже не в
этом, а в том, что они принципиально неверно понимали цельность и единство.
Природа настолько многопланова, предметы ее настолько разнообразны, состояние ее
настолько неповторимо, что разобраться во всем ее блеске, разнообразии, подходя
с какими бы то ни было готовыми рецептами, невозможно. Надо подойти к ней не с
рецептами, а с методом живописи, который позволит написать с натуры все что
угодно.
Я позволю себе напомнить присутствующим о реалистическом живописном методе
писания с натуры, который нам, учившимся в Московской школе живописи, дали
лучшие педагоги этой школы, превосходные художники, в особенности К. А. Коровин,
горячий поклонник метода живописи, построенного на воспитании и развитии глаза.
Коровин часто восклицал про великих колористов: "Ах, какой глаз!" Его любимым
художником был Веласкес. И это понятно, ибо трудно найти в мировой
реалистической живописи такого артиста живописать непосредственно с натуры,
художника с таким удивительным глазом, такого безошибочного снайпера
художественной точности. Так попадать без промаха в цель мог живописец
невероятной способности к широкому зрению.
"Широкое видение" - это тайна искусства дана немногим. Она приходит при упорной
работе над собой, обычно в зрелом возрасте мастера, а к иным и вовсе не
приходит. В картине "Менины" Веласкес написал самого себя в зеркале. Обратите
внимание на оси зрения его глаз. Они становятся у художника такими только тогда,
когда он овладел искусством общего видения.
Но вернемся к тем принципам живописи, которым нас обучали в Московском училище
живописи.
Когда мы обучались в головном, фигурном или натурном классах, мы писали, "как
бог на душу положит". Учились больше друг у друга. Замечания наших учителей
сводились к тому, что здесь следовало бы прибавить, там убавить; здесь слишком
темно, там слишком рыжо, и т.д. и т.п. Все указания были правильные. Никаких
сомнений у нас не было. Мы и не подозревали, что существует метод живописи. И он
открылся нам, когда мы попали в мастерскую К. А. Коровина. Он никогда
последовательно не излагал своего метода, а говорил о нем к случаю, в процессе
писания с натуры. Например, подходит к одному ученику и говорит: "Почему это у
вас в этюде все тени черные? Разве в натуре так? Вероятно, вы полагаете, что
слово "тень" происходит от слова "тьма". Тень есть ослабленный свет - рефлекс на
предмете. Это ясно каждому. Но дело не в этом, важно, как написать ее".
Можно ли тень написать верно, взяв ее изолированно от окружающего?
Нельзя. В живописи не существует ничего отдельного. Чем точнее связь, тем
красивее. Тень нельзя написать отдельно от полутона и света так же, как нельзя
ее написать без сравнения с другой тенью.
Представьте, что перед вами в классе сидит обнаженная натурщица на фоне
различных, со вкусом подобранных тканей; несколько впереди ее стоит новая
табуретка, очень близкая к тону тела, имеет зеленоватый оттенок. Самое трудное в
живописи - передать близкие друг к другу тона. Они - камень преткновения для
всех неопытных художников. Стараясь написать их возможно точнее, художник
незаметно для себя впадает в однообразие. Он так пристально вглядывается в
изображаемое, желая возможно точнее воспроизвести его, что получается обратный
результат: вместо точно найденной разницы близкие тона становятся как две капли
воды похожи друг на друга.
Отчего это происходит? Глаз живописца имеет свойство в процессе пристальной
работы терять остроту восприятия. В таких случаях рекомендуется обежать глазом
целое, тогда точнее поймаешь искомое.
Как же правильно поступать при писании с натуры предметов, близких друг к другу
по общей тональности, например обнаженное тело, новую табуретку и ткань, близкую
по тону к телу? Секрет здесь заключается, повторяю, только в том, чтобы выискать
различия между всеми оттенками сначала в тенях: насколько тень табуретки
отличается от тени обнаженного тела; затем, насколько тень табуретки, отличаясь
по тону и оттенку цвета от тени тела, отличается, одновременно от тени ткани,
близкой по тону к телу; то есть процесс письма будет заключаться только в
отыскивании разниц тонов по силе и оттенку цвета между тремя предметами -
сначала в тени, потом тот же процесс в отыскании разниц по силе тона и оттенку
цвета в полутонах и затем тот же процесс в отыскивании различий, только различий
по силе тона и оттенку цвета в светах.
Направленность воли художника, который ясно отдает себе отчет в том, что
живопись есть разнообразие переходов тонов, заключенных в самой природе,
приводит к единству правды натуры. Для того, чтобы извлечь живопись, заключенную
в природе, на холст, надо знать, как это делать. Чем точнее следует этому методу
художник, тем правдивее, разнообразнее и красивее становится его живопись,
воспроизводящая правду натуры.
Мы мысленно проделали этот опыт только тремя близкими по характеру цвета и тона
предметами, а в поле нашего зрения попадают их десятки и сотни, притом в
различных планах по отношению друг к другу, - и.со всем этим необходимо
справиться. Приучая себя работать методом сравнения, методом выявления различий,
заключенных в самой природе, не упуская из орбиты своего зрения целое, общее,
художник все ближе и ближе подходит к истине. Сначала, подмалевав, он находит
какую-либо сотню верных, но грубоватых отношений тонов между собой, выражающих
формы предметов, их цвет в пространстве, - так сказать, находит сотню крупных
камней мозаики. Затем каждый крупный камень как бы дробит по цвету и тону на
детали, на части все более и более мелкие. При этом живописец не имеет права
хотя бы на минуту забыть о целом, иначе он напестрит и разобьет единство.
При большом опыте работы с натуры, абсолютно веря в непогрешимость рассказанного
метода, приучив свое зрение всегда видеть целое, художник уже не ломает голову
над тем, как он будет писать. Он знает, как подойти к натуре. Главная его забота
- передать точно свое целостное ощущение увиденного, причем это цельное
представление о предмете состоит из тысячи тончайших отношении, которые наносит
на холст его рука - верный друг глаза художника.
Ни тени фальши не должен допускать его глаз, эта фальшь должна так же резать
глаз, как фальшивая нота слух музыканта. Художник обязательно будет мучиться,
будет искать выражение точности своего ощущения от природы на холсте.
Быть может, некоторые возразят мне: о каком методе вы говорите? Какой может быть
метод в выражении живого чувства? Был бы талант, темперамент, хороший глаз
художника да хорошие краски. А остальное - все слова, слова... Таким самоуверенным
живописцам-недоучкам я хочу возможно нагляднее показать метод обучения живописи,
которым я руководствуюсь в своей педагогической практике. Основы этого метода я
воспринял от К. Коровина в то счастливое время, когда он бывал ежедневно у нас в
мастерской в Московском училище живописи.
Однажды он подходит к ученице, этюд которой был написан сплошной грязью.
"Неужели вы так видите? - спрашивает Коровин. "Нет, конечно, но я не умею, у
меня ничего не выходит. Ах, если бы вы показали, Константин Алексеевич, как это
делается". Девушка была очень привлекательной внешности, а Коровин был вообще
эстет, он любил все красивое. И он согласился дать нам наглядный урок живописи.
В классе стояла все та же обнаженная натурщица со светло-пепельными волосами,
перед ней стояла новая табуретка, около - красивая ваза с искусственными розами
- и все это на фоне различных тканей, одна из них близкая по тону к обнаженному
телу, другая - густого черного бархата.
"Прежде всего очистите от грязи палитру, а кисти вымойте в нефти. Сам же я
займусь вот чем". И Коровин начал ножом снимать с холста всю грязь, мало того,
чистой тряпкой он стер ее елико возможно. На чистую палитру выложил свежие
краски фирмы Лефранка (как вам ни покажется странным, но мы, студенты, писали
лефранком). И приготовился к бою. В процессе письма Коровин его все время
объяснял: "Я люблю начинать с самых густых темных мест. Это не позволяет влезть
с белесость. Колорит будет насыщенный, густой".
И он составил на палитре тон черного бархата чернее черного; туда входила
берлинская лазурь в чистом виде, краплак темный и прозрачная краска типа
индийской желтой - желтый лак. На грязновато-буром холсте (вычистить его добела
не удалось) был положен исчерна-черный мазок, который смотрелся посторонним
телом на холсте. Далее, на палитре же он оставил теневые части различных материй
и теневую часть волос, находя все тона вокруг черного бархата, цвет которого
лежал на палитре, как камертон. "Видите, на палитре я приготовил эту кухню как
начало для предстоящих сложных поисков дальнейших отношений". Все найденное на
палитре было положено на холст, но на палитре остался след от найденного, и к
нему подбиралось дальнейшее. Такой способ поисков на палитре оказался для нас
новостью. Мы, как истинные поклонники непосредственной мазни и возни на холсте,
были удивлены таким строгим контролем над собой - и кого! - "самого" Коровина,
который, как нам казалось, с лету возьмет красиво любой тон. На самом же деле
под этой легкостью лежали кропотливые поиски точного. И, чтобы найти эту
предельную точность, мастер цеплялся за все.
"Надо в процессе живописи быть хитрым. Вы, вероятно, видите, что мне не удается
верно взять тон ножки табуретки в тени. Вот этот тон тела в тени взят, смотрите
теперь на палитру, я к нему подбираю разницу тона ножки табуретки в тени:
кажется, близко, но не то, не точно. Придется написать точно окружающее, чтобы
уж на верно найденном фоне безошибочно ударить". И пошли на палитре поиски
"окружающего" для того, чтобы безошибочно, одним мазком "ударить" тень ножки
табурета. Технически это было проделано так: когда все "окружающее" было найдено
на палитре, с "найденного" было соскоблено лезвием ножа то место, где точно был
составлен тон теневой части табуретки, - и все это с поразительной легкостью
перенесено на холст.
Палитра в грубом виде представляла нечто вроде эскиза или подмалевка. Временами
прямо на холст вмазывалась та или иная чистая краска, но основные цветовые
отношения были на палитре одно к другому впритирку.
Когда Коровин закончил писать, он спросил ученицу: "Ну как, нравится?" -
"Очень!. И она уже считала себя счастливой обладательницей этюда Коровина. Но он
неожиданно для всех взял мастихин и счистил все написанное им. "А вот теперь
пишите сами", - закончил он свой наглядный урок.
Этот рассказ. я привел к тому, чтобы не думали "таланты", что живопись -
"наитие" "вдохновение", "неведомое" и т.д. Вдохновение-то вдохновением, но под
ним лежит ремесло, школа, метод.
Порой с ужасом смотришь на безалаберную мазню "вдохновенников". Помню, был у
меня один ученик бурного темперамента. Он верил в "удар кисти". Отойдет, бывало,
на десяток метров от натуры, потом, думая, что что-то понял, стремглав несется к
холсту, опрокидывая на ходу банки с красками, табуретки, чужие палитры, так
сказать, "преодолевая трудности", задевая товарищей, и, наконец, с размаху - ляп
на холст! - потом несется обратно с такой же скоростью посмотреть, "что
произошло". Бедняга носился, как раненый зверь по клетке. Слышался
темпераментный треск ударов по холсту. От него шарахались как от чумы. Палитра
этого студента была загажена и не чищена годами, как будто она побывала в
курятнике. Сам он носил халат, о который вытирал кисти под мышками. Халат с
годами получился такого густого наслоения, что, когда он его снимал, халат стоял
на полу, как колокол.
Но самое главное то, что на холсте ничего хорошего не происходило -
беспорядочная серая мазня, и только. Я его уверял, что живопись - в общем "тихое
дело". Нужно только взять краску верно, какую надо, и положить, куда надо, и
все. "Не могу, темперамент не позволяет!" - отвечал он мне.
Каждый художник вырабатывает в жизни свою систему. Она будет хороша тогда, когда
ведет к наиболее разумному преодолению трудностей, связанных с воплощением на
холсте чувства натуры, с искусством видеть целое. Это целое - точнейшая цепочка
взаимосвязей элементов живописи.
Но живопись мы понимаем не только как искусство брать точнейшие соотношения и
тем самым творить живую форму предмета в пространстве. Не только разнообразие
тончайших соотношений играет роль при писании живой формы натуры, но и все то,
что способствует выявлению характера видимых предметов.
Мы прекрасно знаем, какую огромную роль занимает в живописи силуэт, особенно в
композиции. Греческие вазы, помпейские фрески, китайское и японское искусство
основаны на силуэте, на изыске его декоративной художественной формы.
Итальянское искусство эпохи Возрождения - Леонардо да Винчи, Рафаэль - также
придавали огромное значение силуэту, понимая его организующую роль в структуре
композиции.
На ином в основе принципе построено искусство Рембрандта. Здесь, если так можно
выразиться, как из аквариума, наполненного драгоценного тона живописью,
выступают объемные головы, освещенные куски одежды, руки... Все это великолепно по
густой лепке. Но силуэт не играет в картинах Рембранда значительной роли. Разве
частично иногда выступит где-либо и сейчас же пропадает.
В живописи Веласкеса соединились два принципа: объемность реальной формы и
силуэтность. Это проходит красной нитью по всем его произведениям ("Взятие
Бреды", "Пирующие", "Бахус", великое множество портретов и т.д.).
По- видимому, соединение этих двух начал: силуэта темного на светлом и наоборот
-светлого на темном, с глубиной пространства - наиболее совершенный принцип
реалистического искусства, завоевавший себе прочное положение. Шедевры мирового
искусства XIX и ХХ веков - яркая иллюстрация этого принципа.
Понимают ли значение этого принципа наши студенты; наши выпускники? По-моему,
почти нет. Разбирали ли наши заведующие кафедрами живописи значение этого
принципа, анализировали ли на примерах мирового реалистического искусства
организующую роль силуэта в композиции? Сомневаюсь. Вот поэтому-то так банально
по композиционному построению большинство наших дипломов (на расстоянии их
видишь как сумбурную смесь или заслонку). Иногда диву даешься, насколько
заброшено это великое средство выразительности. Я не раз приводил в качестве
шедевра композиции картину Федотова "Сватовство майора". В этой маленькой
картинке настолько угадан принцип соединения силуэтного пятна и глубины
пространства, что она приобретает монументальное звучание. В библиотеке Академии
художеств в Ленинграде есть тысячи репродукций, которые являют яркие примеры
значения силуэта, и тем не менее все это происходит как бы перед пустыми глазами
студентов. Виноваты, конечно, педагоги, не объясняющие учащимся организующей
роли силуэта в композиции. А иные преподаватели и сами в этом деле не
разбираются".
Не правда ли, читатель, как мастерски раскрыты в этом докладе-монологе многие
"тайны" реалистической живописи? Мне кажется, он интересен не только для молодых
художников. Есть над чем подумать всем нам в дни, когда высокое понятие школа
утрачивается все быстрее и быстрее...
Когда я закрываю глаза и засыпаю, словно переходя границу жизни и смерти, я
вдруг вспоминаю, как обратился к Борису Владимировичу, приезжавшему к нам из
Москвы с просьбой посетить вместе со своими студентами Эрмитаж. Эта дерзость
была продиктована тем, что я, будучи одним из любимых учеников Иогансона, хотел
узнать, что наиболее ценит известный стремлением к колориту и многофигурности
ученик Константина Коровина. Иогансон приезжал к нам, в свою мастерскую (здесь
когда-то располагалась мастерская И. Е. Репина), раз в месяц. Там работали мы,
студенты четвертого и пятого курсов. А Илья Ефимович Репин раньше тоже ставил
здесь постановки для своих учеников, среди которых были Кустодиев, Куликов и
многие другие. Все вокруг нас было овеяно памятью и духом великих русских
художников.
Мы заранее оповещались, когда к нам войдет грозный вице-президент Академии.
Открывалась дверь, и заявлялся он - в гробовой тишине, сопровождаемый своим
неизменным ассистентом "Александром Дмитриевичем Зайцевым, который, как всегда,
держал правую руку в кармане и чуть иронично улыбался, вертикальным шрамом на
щеке. Весь вид его как бы говорил: "Ну вот, опять Борис приехал - наш великий
гастролер, которого вы так боитесь и чтите. Но он-то уедет, а я останусь с вами.
Поймете, кто здесь настоящий хозяин и воспитатель".
Иогансон, перешагивая порог мастерской, почему-то всегда держал руки так, как
премьер В. С. Черномырдин на недавнем предвыборном плакате "Наш дом - Россия".
В верхнем свете мастерской его глаза были серыми - а иногда, особенно весной,
даже голубыми (тот самый рефлекс, о котором Энгр говорил, что это - господин,
стоящий в дверях и который вот-вот должен уйти. Как известно, импрессионисты
утверждали прямо противоположное: все в мире - рефлекс. И потому многие
художники по сей день понимают живописность не как единство цвета и тона, а как
набор дребезжащих разноцветных мазков, разрушающих это единство; "Натура",
Эрмитаж и русский музей учили нас видеть по-другому. Я и по сей день считаю, что
разложение цвета - это начало катастрофы искусства: субъективность впечатления,
становящаяся каналом навязывания "манеры" видения. Иогансон любил рефлексы, но в
меру).
Глядя поверх нас, но прежде всего на обнаженную модель, которую мы писали, Борис
Владимирович почему-то сразу подходил к моему соседу (нас было 15-20 студентов),
румынскому студенту Петрику Акицение, с которым я дружил и даже изучал с его
помощью азы румынского языка. Иогансон неизменно спрашивал его: "А вы к нам
откуда приехали?" "Я приехаль из Румыния", - всякий раз смущенно отвечал Патрик.
Скользнув мимо его холста взглядом, Борис Владимирович, не переставая держать
руки домиком, нервно ударяя пальцами о пальцы, убежденно и душевно
констатировал: "Это хорошо: пишите, пишите!" Через несколько минут он подходил
ко мне и, кладя сзади руку на плечо, другой надевал очки: "Ну, а что тут наш
Илья делает?" Притихший Зайцев и студенты удивлялись, что он называл меня по
имени.
У нас в ту пору позировала для портрета черноволосая студентка из консерватории.
Я хотел, используя технологию старых мастеров, вначале уделить внимание только
форме, делая темперой так называемую гризайль, как учили старые мастера в
Эрмитаже. А. Д. Зайцев не одобрял моих стремлений использовать уроки Ренессанса:
"Не выкобенивайся, пиши все а ля прима, без всяких подготовок и "подкладок"! Все
равно Рембрандта не переплюнешь. Бери прямо краски с дощечки на холст, не
мудрствуй лукаво".
Вытащив руку из кармана пиджака, грозно предупредил: "Вот приедет Иогансон, он
тебе даст по башке за твои кривлянья". Его кулак словно стукнул по воздуху. И он
продолжал в тишине притихшей мастерской: "Тебе же поставили тройку на обходе за
увлечение Врубелем; перед тобой натура, передавай ее без дураков, в упор, а ля
прима".
Вспомнив эти слова Зайцева, высказанные накануне приезда мэтра, мои товарищи с
интересом смотрели из-за мольбертов на Иогансона, подошедшего к моей темперной
гризайли. Через очки он внимательно посмотрел на мою начатую работу и вдруг
неожиданно обернулся к застывшему и, как всегда, держащему руку в кармане
Зайцеву: "Саша, ты ему не мешай - я понимаю, чего он хочет. Он молодец". И,
обращаясь ко мне, деловито спросил: "Ты темперой, что ли, подготовку делаешь?"
"Темперой", робко ответил я, внимательно следя за сузившимися глазами Зайцева.
"Венецианцы любили делать подготовку темперой", - ни к кому не обращаясь, сказал
Борис Владимирович. И тут же бросил почтительному ассистенту: "Его работа
"Последний автобус", - он домиком сложенных ладоней показал на меня, - говорит о
его романтизме, стремлении увидеть в буднях их внутренний смысл. Пускай ищет, не
грызите его".
Этот портрет девушки, к слову сказать, сохранился у меня и по сей день. Он был
несколько раз напечатан в монографиях, посвященных моему творчеству. Завершая
анализ моего скромного холста, профессор Иогансон заключил: "Конечно, мой
учитель -Костя Коровин не так писал. "Смотри на натуру глазом быка", - говаривал
он нам. Это значит - передать красоту отношений, взяв их точностью
реалистического видения! Ну, а венецианцев изучать надо, здесь нет ничего
плохого".
Я стоял близко от своего учителя и рассматривал его лицо: лысеющая голова,
прилизанные волосы, делающие его покатый лоб большим, очень нервный рот с
тонкими губами. Мне иногда казалось, что он похож на усталого клоуна из
персонажей Вертинского. Лицо его напоминало маску, которую он должен смыть, как
грим после спектакля. Очень непростое лицо. О чем он думает на самом деле? Он
никого не пускал в свою душу.
Мой друг, работавший с ним в "творческой бригаде. по созданию картин,
рассказывал, как они трудились над огромным полотном "Ленин на съезде
комсомола". Эта картина должна быть известна читателям, потому что висела в
Большом Кремлевском дворце и всего несколько лет назад была снята. Иогансон
лично трудился над образом Ленина - стоя на лесенке, с засученными рукавами
клетчатой серой рубашки.
Образы Ленина у многих ленинградских художников чем-то напоминали друг друга.
Говорили, что это происходит потому, что все они были написаны с одного и того
же натурщика, удивительно похожего на Ленина. Да и ходил он одетый, как Ленин,
от кепки до ботинок с загнутыми вверх носами. Плату он брал во много раз
большую, чем другие натурщики, понимая свою значимость для создателей историкореволюционных
полотен. Я его однажды увидел в академическом коридоре, когда он
шел твердой ленинской походкой. Сходство поразительное - даже красный бант на
отвороте пальто с бархатным воротничком! И вот он, открыв дверь творческой
мастерской Иогансона, увидел мэтра с палитрой в руках, быстро уловил позу
Ленина, над которой трудился Иогансон, принял ее и громогласно спросил: "Вам
Ленин нужен?" Спустившись с лесенки, вице-президент Академии, пристально
разглядывая застывшего в позе Ленина, зычно рявкнул: "Мне такого Ленина не
нужно, пошел отсюда к едреной матери. Закрой, подлюга, дверь с обратной
стороны".
Другие очевидцы этой сцены рассказали мне, с какой поспешностью это проделал
незаменимый для многих ленинградских художников "Ленин".
Иогансона все боялись... И потому, возвращаясь к моему рассказу о просмотре им
наших работ, продолжу: услышав похвалу и одобрение моего желания приблизиться к
технике старых мастеров, я, набравшись смелости, выпалил: "Борис Владимирович,
мы все мечтали бы сходить с Вами в Эрмитаж".
Иогансон на минуту задумался, и я успел заметить лишь пробор побагровевшего
Зайцева, который тихо вздохнул: "Ну и ну".
Борис Владимирович вдруг очень просто ответил: "Ну что ж, айда, давайте сходим.
Я, кстати, давно не был в Эрмитаже". Обращаясь к Зайцеву, спросил: "Ну что,
завтра в два часа дня?" "Я не могу, - буркнул тот. - У меня в два совет".
Иогансон, как старый Пьеро, иронически улыбнулся: "Ну вот и сиди на своем
совете, а мы одни сходим".
Итак, на следующий день мы встретились у служебного входа Эрмитажа. Пришел и
Зайцев. Все пришли как на праздник. Проходя по залу Рембрандта, Иогансон
остановился перед "Блудным сыном": "Вот моя любимая картина". Словно с его лица
сняли знакомую нам неприступную маску Пьеро, исполненную, я бы сказал,
амбициозного пафоса, сознания значимости своей личности с истерически жестокой
надменной складкой рта. Это было лицо истинного художника.
Помню, была тревожная петербургская весна. За окнами Эрмитажа по синей Неве плыл
и крошился весенний лед Ладоги. Иогансон, словно спохватившись, сказал, подведя
нас к "Апостолам Петру и Павлу" Эль Греко: "Я вам лекций не намерен читать, я
лишь показываю, что я люблю и что на меня производит особое, неизгладимое
впечатление". И неожиданно для меня изрек: "После Эль Греко не плохо бы
посмотреть Сезанна с его густой живописью".
"Ну и ну, - на этот раз совсем как Зайцев удивился я, - при чем тут Эль Греко и
Сезанн?" Я не любил, не люблю и никогда не буду любить Сезанна, с которого
начинаются все монографии о "современном" искусстве. грубый материализм,
дилетантство формы и это пресловутое: все в мире можно разделить на куб, конус и
шар. Здесь рукой подать до Карла Маркса - материалиста и сатаниста, разбившего
человечество, подобно тому, как Сезанн природу, на вымышленных пролетариев и
буржуев. Сезанн открыл пути к кубизму и сменившему его авангардизму.
Я на всю жизнь запомнил и остался благодарен моему учителю, что он открыл для
меня значение великой картины Креспи "Смерть Иосифа". Какая великолепная
композиция, какие поэтические рифмы тона и цвета, как скорбно лицо умирающего
Иосифа! И сейчас, когда я пишу эти сгроки, словно стою в Эрмитаже перед этой
гигантской картиной и глаз не могу оторвать от дивной певучести ее композиции.
Как мало мы знаем о Креспи, дивный голос которого звучал в
...Поділитися у соцмережах
