Жанр: История
Донесённое от обиженных
...адыш со специальной выемкой,
чтобы откупоривать, удерживая в ней головку, бутылки с нарзаном, с ситро.
Остаётся добавить, что на столе помещалась мраморная доска с углублениями, в
которых стояли круглые чернильницы с никелированными крышечками. Посреди
доски возвышался эбонитовый четырёхгранный кубок с выпуклым силуэтом Спасской
башни Кремля на каждой грани; из кубка торчали перьевые ручки, заточенные
карандаши и линейка из плексигласа.
Посетитель заметил от двери, что раскрытая папка лежит не прямо перед
Житоровым, а немного смещена, и тот смотрит в неё вкось. "Притворяется, будто
читает. Ждал меня, но хочет внушить, что это - не главное!" - был сделан вывод.
- Не помешал? - сказал гость с самой малостью насмешливого умиления.
Житоров взглянул исподлобья:
- Здравствуй, Юра. Присаживайся, - и опять опустил глаза к бумагам, слегка
наклонив к плечу голову, остриженную под бокс: по сторонам волосы сняты, а от лба к
затылку оставлена "щётка".
Вакер обратил внимание, что у стены выстроены обычные стулья, а напротив стола
стоит мягкий. Он сел на него, занимаемый двумя возможными ответами на вопрос:
почему Марат вызвал его прямо в кабинет и притом в форме какой-то натянутой
вескости? Первая мысль была: "Не мог же он не предстать передо мной в ореоле
положения! Приберегал эффект". А вторая: "Хочет повнушительнее преподнести
признание, которое выбил из полутрупов". Не исключалось, что верно и то, и другое.
Глядя в папку, Житоров спросил:
- Истекает командировка?
Юрий ответил, что как ни лиричны пейзажи Оренбуржья, но Белокаменная зовёт.
Марат закрыл папку чуть поспешнее, чем требовал характер сцены.
- Ну что же, Юра... я тебя не подвёл - но меня подвели! От этого - будь ты семи
пядей во лбу - не застрахуешься. Такова моя работа! - начал он угнетённо, а
закончил сурово и даже горделиво.
Друг в многообещающем предчувствии, боясь, что его выдаст лицо, отвернулся к
окну, в которое рвалось солнце, и сощурился.
- А моя работа? - сказал огорчённо и жалобно, тем выражая солидарность. -
Намотаешься по районам, доберёшься до человека, напишешь о нём красиво, а он на
другой день, в пьяном виде, с трактором в реку - и очерк в ж...
Марат выслушал, суровость чуток уступила мягкости:
- Я хотел тебя посвятить сразу после ЧП, оно было трое суток назад, но ты, - и
он дружелюбно обыграл выражение Вакера, - мотался по районам.
Тот, откинувшись на спинку стула, беспокойно перекладывал ноги с левой на
правую и наоборот, и не стерпел:
- Что было-то?
- Давить надо котов, которые при мышах спят... - проговорил Житоров
затруднённо от прилива неутолимо-безмерной лютости.
Ему виделся в этот миг один из стражей внутренней тюрьмы: сельский парень,
бывший милиционер. Тот последнее время страдал чирьями и поморщивался, когда
движения причиняли ему боль, - что заметил Савелий Нюшин, которого конвоир
водил "на помывку". Нюшин углядел и бинт, когда парень расстегнул ворот, чтобы
почесать под повязкой.
Помывочная находилась в части здания, которая на своём веку не однажды меняла
облик и назначение. Так, внутри появилась стена, отделившая пространство, каковое и
стало помывочной. Строили стену сразу после Гражданской войны, в разруху, и
употребили бросовый кирпич разбираемых руин. Скрепляющий раствор качеством не
уступал кирпичам. Нюшин, ногтями соскребая слизь с заплесневелой стены,
обнаружил, что один можно вынуть...
В то время как узник омывал себя под душем, страж покуривал, прохаживаясь по
предбаннику. Когда положенное время истекло и конвоир открыл дверь, чтобы отвести
подопечного в камеру, - кирпич сделал своё дело. Нюшин сорвал с упавшего
гимнастёрку, снял бинт, свернул в жгут и привязал его к креплению, что держало трубу
душа. Затем он намылил петлю и, оседая, удавил себя. Конвоир же с тяжёлой травмой
черепа был доставлен в госпиталь, долго оставался без сознания, но вчера врачи
сообщили: опасности для жизни нет.
- Он попросил и принял пищу - мне передали, - брезгливо сказал Житоров, и
выражение у него стало такое, что Вакер представил, как он заталкивает суповую
ложку в горло пострадавшему. - В глазок не глядел... ну так ответит! - было
произнесено без крика, но с резкостью, осязательной, как свист плётки у самого лица.
Житоров заговорил с угрюмым пафосом:
- Я продолжаю считать, что очные ставки двоих дали бы полную размотку!
"Бы!" - сказал про себя Вакер, купаясь в особенного рода волнении. Друг был
оставлен с носом, и истинное чувство дружбы обернулось в душе Юрия честной и
пылкой похвалой узнику: "Так дерзко выразить свою индивидуальность!"
- Попробовать бежать он не мог? - спросил гость в остром сожалении о
несбывшемся.
- Ты что себе навоображал?! - прозвучало апофеозом презрительного
возмущения: - У меня побег невозможен!
Конвоир, согласно правилу, которое делает честь предусмотрительности властей
предержащих, оружия не носил, и у Нюшина, когда он свалил его, на дальнейшее
имелся бы только тот же кирпич. Меж тем в коридоре караулил надзиратель, а выход
из коридора запирала решётка, за которой стоял вооружённый охранник. Позади него,
за запертой опять же дверью, находился двор, откуда можно было выйти лишь через
охраняемый проход сквозь здание.
- Переодеться мог... - сказал Вакер, чтобы услышать, почему форма конвойного
не выручила бы Нюшина.
- У меня не работают - кто своего не отличит от зэ-ка! - произнёс Житоров с
прокалывающей усмешкой.
Юрий представил, каким должно быть лицо арестанта после допросов, и
согласился.
Марат заговорил об Аристархе Сотскове:
- Я могу применить к нему средства... довести его до нижайшей точки - и тогда
он скажет всё. Я могу это получить и без очных ставок! Но память отца, идеалисталенинца,
- глаза его загорелись надменно-сладостной скорбью, - не позволяет мне
ковыряться в падали.
Юрий кивнул с истовостью благоговения - испугался, что переборщил, и,
засуетившись, ущипнул себя за переносицу. Помолчал.
- В чём ты твёрд, так в том ты твёрд! - произнёс он затем с непререкаемой
уверенностью.
Меж тем перебирал в уме: что мог его друг испробовать на Сотскове? Загонял ему
иголки под ногти? Уродовал гениталии? Пытал электрическим током? А арестанту,
скорее всего, нечего было скрывать. Он действительно не знал - кто истребил отряд
Житора...
Вакер ошибался, но не в главном. Марат применил способ пытки, неизвестный
журналисту. Сотскова с умеренной силой ударяли по голове гирькой, завёрнутой в
слой ваты нужной толщины. Средство вызывало нарушения мозговой деятельности и,
как слышал Житоров от тех, кого считал знатоками, пытаемый утрачивал
самоконтроль, говоря абсолютно всё, что удерживала память. Способ, однако, не был
достаточно опробован и, вне сомнений, требовал незаурядного мастерства, ибо
существовал риск обратного результата: память могло "отшибить". Так и случилось:
Сотсков помнил своё имя, немного рассказывал о детстве, но когда ему задавали
вопросы о войне, заговаривали на другие темы - молчал с бессмысленной улыбкой.
Он совершенно ничего не помнил о семье, не понимал, где и почему в настоящий
момент находится. Врачи удостоверили, что это не симуляция.
Житоров не стал перегружать разговор такими подробностями.
- Отпустишь его? - спросил Вакер невинно.
- Он не подпадёт под "вышку"! - сказал Марат холодно. - Но отпускать
виновного? За ним - антисоветские разговоры, это вскрылось. И на следствии
проявил себя выпадами... Пойдёт в ссылку! - он опустил то, что ссылку Сотскову
предстоит отбывать в лагерном лечучреждении, в бараке для душевнобольных.
Марат обратился к изначальному:
- С книгой как теперь быть? - он не скрывал расстроенности. - Я, конечно,
буду и дальше копать во всех направлениях, но сколько это продлится?
Юрий который день думал о собственном, о "чисто художественном" раскрытии
тайны. Сейчас, в чувстве словно бы завоёванного права, заговорил свободно и даже с
оттенком небрежности:
- От меня требуется - что? Роман! А у литературы - истина доказанная! - есть
свои способы устанавливать правду и делать её нетленной. Чутьё художника,
художественный поиск... Тут главное - чтобы найденное имело плоть и кровь живой
жизни.
- Видишь ли, - продолжал он со скромным видом и самоуверенной интонацией,
- я владею тем, чего нет... нет у следствия, - уточнил он. - На отряд твоего отца мог
предательски напасть другой - тоже как бы красногвардейский - отряд. Он состоял
из анархистов, уголовников и кулаков. Сделав гнусное дело, банда опять
замаскировалась под красных и выявила своё истинное лицо лишь, скажем, в двадцать
первом году, восстав против советской власти.
Житоров, слушавший снисходительно, мгновенно навострился: "А не так ли и
впрямь? Красные части восставали, это задокументировано. Оренбуржье помнит мятеж
кавдивизии Сапожкова в двадцатом. Но чтобы учинили в восемнадцатом - и ничего
не всплыло... Маловероятно - но допустимо ли исключать? И потом, почему это
должен быть отряд, впоследствии восставший? Он мог рассыпаться, раствориться..."
На лице Марата чуть заметно отразилось усилие.
- Ты знаешь что... ты мне черновики присылай, чтобы все концы были увязаны и
не было наива, - сказал он тоном заботливости. Мысль приятеля годилась для
разработки, а уж тем более подходила роману.
Юрия задело слово "наива".
- Не доверяешь моим возможностям?
- Почему же... но вот сам смотри: хорунжий Байбарин. У анархистов и -
хорунжий?
- Мы подправим чуть-чуть. Сделаем - Хозяин-Барин. Вполне уголовная кличка!
"Что значит - писательский дар!" - оценил, не показывая этого, Житоров.
Закругляя встречу, вспомнил:
- Пахомычем ты доволен? Полезное знакомство? Мне доложили: он к
сотрудникам пристал - пусть товарищ московский литератор ещё зайдёт, не всё было
рассказано. Разговорчивый оказался дед?
"Я бы не сказал", - подумал Юрий, но удовлетворённо, с достоинством
улыбнулся:
- У меня подход!
Попрощавшись, увидел мысленно, как прощался с дедом и тот спросил, когда он
уезжает из города. Собрался что-то поведать? Почему не сделал этого сразу?
Присматривался?.. И тут Юрий поймал догадку: старик соображал, как заарканить его
просьбой - к примеру, похлопотать о прибавке к пенсии... "Хитрец старый! -
подумалось весело. - Что может быть хитрее нехитрой приманки?"
52
- Приманка! - остерёг Прокл Петрович зятя. С улицы, откуда доносился сквозь
ставни торопливый тяжёлый топот, кричали:
- Выходи-и на переговоры!!!
Байбарин приоткрыл дверь и, держась сбоку, напрягся и крикнул:
- Полезете - убьём ваших!
Снаружи всё чутко примолкло. Вдруг саданул выстрел - со стены над входом,
куда стукнула пуля, осыпалась штукатурка. Тут же послышалось выразительное
ругательство - явно по адресу того, кто стрелял.
Хорунжий со штуцером вгляделся через щель приоткрытой двери, приметил суету
таившихся извне забора. Отступив в прихожую, приложился и спустил курок -
темноту рассёк белый разящий блеск: там, куда он кинулся, вскричали пронзительно,
щемяще-протяжно.
- В живот? - крикнул кто-то другой с прорвавшимся ужасом.
- Не задело его ни ...я! так обоср...ся! - осадили громко и озлобленно.
Жёсткие хлопки посыпались со стороны улицы, пуля попала в дверную щель - и
тонко прозвеневший удар сказал о конце зеркала. Прокл Петрович, прижимаясь к
стене, закричал, надсаживая грудь: повторил о заложниках. Стало так тихо, что стук
крови слышался, будто шаги. Но тут же долетел суматошный перебой голосов:
совещались, спорили. Затем раздалось:
- Даём пять минут! Выпускайте товарищей и по одному - выходи-ии!!!
Байбарин пальнул с колена и отклонился от щели - стегнула пара выстрелов,
темнота насторожилась молчаливым беспокойством. Он запер вход.
- Живы ли? - донёсся возглас Мокеевны из глубины коридора.
- Живей живого! - отозвался хорунжий и сказал зятю, который стоял у стены: -
Перед дверью не окажись - пробивает пуля!
Они ушли в коридор, и Семён Кириллович проговорил болезненно-надтреснутым
голосом:
- Сейчас подберутся и... - мгновения пекли, доводили до боли ожога, будто он и
тесть из последних сил подпирали горящим шестом что-то огромное, шаткое: вот-вот
шест треснет - и повалится криками, грохотом безудержное...
- Станут ломиться, чтобы получить гостинец сквозь дверь?! - сказал Байбарин с
ободряющей уверенностью.
То, что могло случиться - не с ним, а с близкими, - было так жутко, что рассудок
заслонялся от представления терпеливо-мрачной злостью к тем, в кого нужно стрелять.
Стрелять - думая лишь о том, чтобы попасть. Инстинктивное усилие жить только
этим привело к странному и неосознанному: точно кто-то чуть-чуть отодвинул
реальность и оберегает его свободу понимать, решать, действовать.
- У них - разброд! - знающе сказал он Лабинцову. - Одни пуляют - другие
не дают. Не хотят быть виноватыми, если мы их начальство убьём.
Семён Кириллович поднял руку к лицу и словно бы осторожно смахнул соринку:
- Но они так не оставят...
- Им нужно, чтобы кто-то взял ответственность! - заявил тесть. - Они будут
ждать телеграмму из Оренбурга: брать дом, не считаясь с угрозой жизни дорогих
товарищей... чего-то в этом роде.
Семён Кириллович как-то весь подтянулся и сказал с выражением благодарности:
- Да, да-а... а такой телеграммы не будет. Предрика - это как-никак предрика. И
другой - облечён их доверием, их коммунист! Да и неизвестно им - не жив ли и
третий? Жертвовать тремя жизнями...
- Ты прав, - одобрил тесть, не сомневаясь в убеждённости большевиков, что меч
должен карать, а над павшими товарищами должны звучать клятвы и залпы. - Может
быть, перерезаны провода, - добавил он о том, на что и в самом деле надеялся, - или
губкому сейчас не до Баймака.
- Я пойду к нашим, - Лабинцов измученно улыбнулся.
Тесть пошёл с ним, но тут же остановил его:
- Всё-таки им может взбрести, и они сунутся... Ты будешь глядеть за окнами в
сад. Полезут - стреляй сквозь ставни!
Лабинцов давеча получил от Прокла Петровича револьвер комиссара и свой
бельгийский пистолет, оружие оттягивало карманы.
- Могут попытаться дом поджечь... - он замолчал тревожно и выжидательно.
- И тем опять же вызовут, что мы убьём заложников: они понимают! -
парировал Байбарин. - Ты убедился, что их - не отряд? - спросил он с лихостью в
голосе.
Семёну Кирилловичу хотелось, чтобы был не отряд, и ещё обострённо-волнующе
вспоминалось то, как зимой он направил пистолет между глаз оренбуржцу.
Тесть произнёс:
- Плотность ружейного огня... я сужу по нему, - он словно бы забыл, что сказал
перед этим: стреляли отнюдь не все красноармейцы. - Их десятка два, не больше!
Лицо Лабинцова напряглось; он объяснил паузу тем, что мысленно подсчитывает,
сколько может быть в запасе патронов.
- Для пистолета, в коробке, - с полсотни.
Вошли в комнату, в которой подрагивал бледно-жёлтый свет слабой керосиновой
лампы. Кровать Варвары Тихоновны была отодвинута от окна, а к нему прислуга и
Анна прислонили тяжёлый добротный платяной шкаф.
- Три раза ставень пробило, а в шкафу пули-то завязли, во второй стенке, -
сказала Мокеевна, - вон одна выглядывает.
Анна вскочила со стула:
- Папа, Семён! ну что? что-оо?.. - глаза были круглы, недвижны, и в них
искрились слёзы.
Семён Кириллович, вспыхнув той же нервностью, как-то испуганно обнял её:
- Их сдерживает, что двое в наших руках...
Байбарин, кивнув дочери, глядел на жену, которая не шевельнулась на кровати,
дыша мелко и осторожно, словно боялась причинить себе боль. Она, казалось, просила
потускневшим взглядом не отвлекать её.
Поодаль за креслом, будто спрятавшись, сидела на подушке старшая из девочек,
вторая лежала на постели, устроенной на полу.
- Маме совсем плохо! - Анна прикусила нижнюю губу и беззвучно зарыдала.
У Прокла Петровича рванувшей тоской сжало горло, и он ничего не говорил,
чтобы не выдать себя голосом. Мнилось ли или и вправду так: вблизи дома и дальше
стоит разлив ровного топота, будто коварно скапливаются полчища. А то вроде бы это
- сплошной шёпот, опять же из тысяч уст, непрерывный и ненавидящий. Он взглянул
вопросительно на зятя, на Мокеевну и понял, что они этого не слышат.
Подойдя к кровати, наклонился над лицом жены, и она, видимо, узнала его, хотела
тронуть рукой - распухшая рука соскользнула с постели и бессильно повисла. Он взял
её, уложил поверх одеяла - кисть отекла до остекленения, мякоть безымянного пальца
глубоко всосала обручальное кольцо.
- Мать! скажи словечко, мать...
Она опустила веки, дыхание стало маятно-медленным.
- Без памяти, - прошептала у него за спиной Мокеевна, - икону бы поставить...
Женщина помогла ему установить в изголовье Варвары Тихоновны икону,
прислонив её к спинке кровати. Это была Богородица всех скорбящих радости, взятая
из дома в бегство. Дева, облачённая в одеяние пурпурного и чёрного цветов, держала
правой рукой скипетр, а левой протягивала хлеб страждущим. "Приидите ко Мне все
труждающиеся и обремененнии, и Аз успокою вы", - мысленно произнёс Прокл
Петрович.
Старшая девочка встала из-за кресла и, замерев, не мигая, смотрела на икону. Анна
подошла к дочери, прижала к себе её голову.
- Мамочка, не мешай - я молитву читаю, - сказала девочка с предостерегающей
серьёзностью. Потом прошептала: - Хорошо Василисе, что она сейчас спит.
Младшая, лежавшая на постели на полу, открыла сонные глаза:
- Я слышу, что вы про меня говорите...
Семён Кириллович сказал страдающим голосом:
- Спите, дорогие, надо спать.
От его покорно-жуткой улыбки Байбарину стало невыносимо трудно, жалость
напрягла до слезы. Он наклонил голову, будто проходя в низкий ход, и поспешил по
коридору к наружной двери. Было чувство, что её жадно караулят с той стороны,
целятся. Поставив штуцер к ноге, прислушался. Не у самой двери, а подальше -
вероятно, стоя в калитке, - переговаривались приглушёнными голосами, речь
перемежали паузы. Он представил в темноте несколько фигур: как затягиваются
самокрутками, огоньки озаряют лица...
Его беспокоили комнаты с окнами в сад. Мокеевна, когда запирала ставни, зажгла
везде свечи, и сейчас он присматривался, переходя из одной комнаты в другую. Зять с
пистолетом в опущенной руке стоял в детской и указал свободной рукой на окно. В
свете свечи Байбарин увидел, что стекло расколото пулей, пробившей ставень.
- Когда давеча стреляли, и сюда выстрелили, - сказал Лабинцов
ожесточившимся голосом. - Мерзавцы! А если бы здесь были девочки?
Прокл Петрович молча подошёл, чтобы подтолкнуть его к стене. Подчиняясь, зять
сказал:
- Сейчас тихо. Исподтишка ударили и скрылись.
Снаружи что-то ворохнулось, тут же - жгуче треснуло. Пуля прошила ставень,
оконную крестовину и ковырнула стену против окна, рядом с дверью.
- Вниз! - резко бросил Байбарин и лёг на пол. Зять сделал то же.
- Словили?! - крикнули из-за ставней; голос был высокий, и в нём глумливо
переливалось злорадство.
Хорунжий толкнул Лабинцова, выдохнув чуть слышно: - Бей! - Сам он не хотел
стрелять из штуцера, чтобы не разнести вдребезги ставни: они пока что мешали
нападающим вскочить в комнату.
Семён Кириллович, лёжа на полу и поддерживая левой рукой правую, прицелился
в окно из пистолета:
- Прочь - или я стреляю!
Тесть в сердцах ударил лбом ружейное ложе. За окном шумно двигались, с силой
задевая кусты; хлобыстнуло раз-другой, третий... Стёкла мелкими осколками повыпали
внутрь, пули подёргивали воздух над лежащими и слышно вонзались в стену. Байбарин
подполз под самое окно:
- Ваших убью-у-у!!!
- А сам не попадёшься? - крикнули из сада.
Другой голос, низкий, с сипотцой, мрачно посулил:
- Ждите хор-р-рошего! - и сорвался в ярящийся крик: - Кар-р-ру предателям!!!
Семён Кириллович встал на колено:
- Подлецы! - и выстрелил в сад через изрешечённые ставни.
Там зашелестели кусты, никто не ответил. Издали донёсся невнятный призыв, в
той стороне во весь опор проскакала лошадь. Вблизи различался сыпкий шорох шагов.
Лабинцов, с пистолетом наготове, сидел на полу и глядел на окно исступлённонегодующим
взглядом. Сбоку от подоконника, на тумбочке у стены, расплывался
огарок в подсвечнике, рядом торчала незажжённая свеча. Прокл Петрович, не вставая
на ноги, подобрался, зажег её и дунул на огарок.
Оставив зятя в детской, он пошёл послушать у выхода на улицу. Доносило лай
собак; вдалеке прокукарекал петух, ещё дальше - второй. Потом по дороге
прогромыхала подвода. "Боже святый, Боже крепкий, помози... Агнец Божий, взявший
грехи мира, помилуй нас..." - неожиданно для себя начал молиться Прокл Петрович.
Он сопротивлялся дикому изнурению, что звало повалиться на пол и не вставать.
Покалывало веки, в затылке тяжелела боль. Прислонившись к двери, простреленной в
нескольких местах, он забылся стоя. Очнувшись, насторожился, подождал и выглянул
наружу: в неверной серой полумгле были видны открытая калитка, пустая дорога, за
нею очертания дома.
Следовало поглядеть, что в саду, и, пройдя на кухню, он с предосторожностями
приоткрыл дверь. Птичий щебет, близкий, переливчатый, вольно грянул в уши, словно
отчаянно спешил возвестить: нет тревоги. Байбарин не опускал ствол ружья.
Светало на глазах; на ближней клумбе зияли глубокие следы сапог, полегли стебли
пахучей медвянки.
Он обернулся на шаги - Мокеевна, застёгивая телогрейку, смотрела на него с
выражением степенной скорби.
- Пойду за доктором!
- А если они рядом? - сказал он изумлённо-растерянно.
- Теперь время не ночное - так-то не стрельнёшь! А взять с меня чего?
Он был тронут:
- Нет-нет, выходить опасно...
Мокеевна выслушала это как благодарность учтивого человека.
- Без доктора нельзя! - заключила с убеждённостью, что дело хотя и
бесполезное, но достойное, и пошла в прихожую.
Прокл Петрович нагнал её и сперва выглянул сам: улица по-прежнему была
безлюдна, низко нависало скучное небо. Он проводил Мокеевну до дороги и вернулся.
Ноги подкашивались, коридор показался утомительно длинным. В комнате, где лежала
Варвара Тихоновна, караулило давящее молчание. Анна, заплаканная, сидела на стуле
около кровати, спёкшиеся губы приоткрылись с больным выражением:
- Папа, она не приходит в себя...
Его оглушило окаменелой беспамятностью пустоты. Жена, укрытая одеялом до
подбородка, закрывшая глаза, казалась неживой. Он перекрестился на икону, что
стояла у неё в изголовье, взялся рукой за лоб и зажмурился.
Девочки крепко спали на постланных на полу постелях. Ему подумалось об
удобном, мягком кресле - а он уже полулежал в нём в мёртвом сне. Это длилось
недолго, но поддержало.
Прокл Петрович услышал разговор зятя с Мокеевной в коридоре. Они вошли, и
женщина сказала деловито:
- Доктор следом будет!
- А эти, - Лабинцов кивнул на окно, блестя глазами, - эти ретировались!
Мокеевна перекинулась словом с прислугой доктора, заглянула к знакомым и
принесла то, что уже передалось по Баймаку, как обычно и передаётся подобное:
удивительно, мгновенно и безотказно. Красные ночью в самом деле телеграфировали в
Оренбург. Что им ответили, да и поступил ли какой ответ - осталось неизвестным. Но
из посёлка Преображенск, который расположен в десяти верстах от Баймака,
телеграфист отстучал: к ним входят казаки в большом числе... Решили красноармейцы
принять в поле неравный смертный бой, а может, был у них другой план - но они
стремительно выступили из Баймака.
Байбарин был один с доктором, который осматривал Варвару Тихоновну. Лицо
врача выражало пристальную озабоченность.
- Печально, - он закончил осмотр, но вновь наклонился над больной. - Да-с...
- дружески-участливый, повернулся к Проклу Петровичу: - Одним только могу
утешить - она без сознания и не страдает. Кровоизлияние в мозг. Удар, как в быту
говорят. Паралич.
- Надежд на улучшение... - Байбарин не договорил.
Доктор отрицательно помотал головой.
- Чудес не бывает, - он нахмурился и со вздохом развёл руками.
Прокл Петрович остался возле жены. Пришла Анна, осунувшаяся, с синевой вокруг
глаз.
А доктор в коридоре остановился с Семёном Кирилловичем. Выразив ему
соболезнование, вдруг весь изменился и, нетерпеливый, срывающимся шёпотом
спросил:
- Как вы отбились?
- Кошмар! - ответил тоже шёпотом, но с тягостным видом инженер. Он потёр
пальцем висок и болезненно поморщился: - Их старший, комиссар из Оренбурга,
убит...
- Что вы говорите?! - с жаром выдохнул доктор. - Нельзя взглянуть?
Пропустив его в столовую, Семён Кириллович остался у порога, бледный,
загнанно-изнемогающий. Доктор, сказав: - С вашего позволения... - открыл ставни и
в хлынувшем свете оглядел труп с разных сторон.
- Кобура расстёгнута. Что он хотел?
- Их пришло шестеро, все с оружием, - начал рассказывать инженер. - Стали
рыться, обвинять меня, хотели увести...
- Шесть человек? - в глазах доктора скользнуло сомнение. - Как же вам
удалось?..
- Это тесть. Он в прошлом военный.
Гость двинул губами, словно воскликнул: "Хоп-ля!"
- Решительный человек, однако!
Полюбопытствовал, из чего стреляли. Лабинцов сказал, на что гость заметил:
- Двустволочку вашу я знаю, а штуцера не видел.
Семён Кириллович принёс ружьё, и доктор, оттянув затвор умелой рукой охотника,
вынул патрон.
- Штука-с! - произнёс уважительно. - А этот получил своё! - указывая
похолодевшими глазами на труп, сообщил: вчера вечером был убит бывший
полицейский урядник. Его кто-то предупредил, что лучше бы ему срочно скрыться из
Баймака, но запряжку перехватили на выезде. Говорят, распоряжался комиссар из
Оренбурга. Урядника отвезли на недалёкое кладбище и застрелили.
Лабинцов слушал неспокойно-задумчиво. "Тесть-то как в воду глядел..." От этой
ясности он почувствовал себя тверже.
- Двое у меня в погребе сидят, - сказал оживившись.
- Шутите? - остро, в подмывающем интересе воскликнул гость. А узнав, что в
погребе - предрика, едва подавил смешок: - Вития влип! Гм, а вы были с ним
товарищи...
- Этот товарищ привёл ко мне в дом убийц! - сказал Семён Кириллович с
обидой и на предрика, и на доктора.
- Ну так пусть готовится к последнему слову, перед казаками блеснёт
красноречием!
Лабинцов промолчал. Выйдя из дома вместе с доктором, он повернул к
з
...Поділитися у соцмережах
