Жанр: История
Донесённое от обиженных
...есхитростность. Старик всей душой за непримиримость к классовому врагу. Вот он,
мудрый-то народный опыт! Переданный со всей правдивостью - так, как открылся
сейчас, - он станет солью романа...
Что ж, пора подобраться и к одной наизанятной неясности.
- Мы говорили с товарищем Житоровым, с Маратом Зиновьевичем, -
приступил вкрадчиво Юрий, - говорили о том, что-о вы сторожите... - он сжал
губы, показывая мысленное усилие выразить нечто, требующее особо осторожного
внимания. - До вас сторожами были... люди нечестные. Нехорошие. Копались в яме,
обыскивали трупы, раздевали... Вы... - проникновенно вымолвил гость, - ничего
такого не делаете... - он замер, будто приблизился к птице и боялся вспугнуть.
Пахомыч взял из миски очищенную горячую картофелину, подул на неё, посолил и
стал есть.
- Не делаете... - повторил Вакер ласковым шёпотом и выдохнул: - Почему?
Голова, плечи старца затряслись, изо рта вырвались хрипящие, скрипучие звуки.
Юрий засматривал в глаза, блестевшие в окружении глубоких, собравшихся одна к
одной морщин: "Смеётся?.."
Да! Пахомыч - невероятно забористо для своих немощных лет - смеялся и даже,
бедово мотнув головой, уронил слезинку. "Что такое?" - неприятно огорошило гостя.
Странно-искромётное веселье утихло, дед пару раз кашлянул, перхнул и вдруг
поучающе произнёс:
- Вы спрашивайте у того, кто всё видит.
Гость, цепко поймав сказанное, сообразил: "Это об НКВД!" Нацелившись на то
затаённое, что было за словами, Вакер испытал привычную гордость за свой талант к
инженерии душ.
Опыт убедил старика - от НКВД проделок с трупами не укрыть. Он смеялся над
теми, кто хитрил, - до поры, до времени, - смеялся, что я мог предположить и в нём
такую же глупость. Итак, Марат-дорогуша, вот почему чист твой любимец. Страх!
Страх разумного, умеющего представлять неотвратимое человека... Ни в какой бой за
твоим отцом он добровольно бы не пошёл!
В романе, безусловно, этого и следа не будет, как и ямы с расстрелянными. Но
мысли о всевидящем контроле, о страхе перед справедливым возмездием не пропадут.
Их можно прирастить к образу какого-нибудь изобличённого врага.
Гость оживлённо готовил в уме новые вопросы хозяину, расположенный
засидеться за столом.
38
За столом засиделись. Анна, дочь Байбариных, и её муж Семён Лабинцов в острой
скорби сопереживания слушали Прокла Петровича и Варвару Тихоновну. На ресницах
Анны, шатенки с наивными глазами, задрожали слёзы, когда мать рассказала -
красные перехватили их лодку, старший закричал: "А ну, поклянись Богом, что вы -
не белые и к дочери едете?"
Анна протянула руку, сжала запястье матери:
- Бедная ты моя! - и расплакалась, представляя, как та, целуя нательные
образок и крестик, была на волосок от смерти.
Лабинцов, симпатичный слегка курносый мужчина, порывисто запустил пятерню в
шевелюру замечательной гущины:
- Происшествие... - он с трогающим участием качал головой.
Рассказчики добрались до момента, когда красные остановили их уже недалеко от
Баймака. Прокл Петрович передал, как придирчивый красноармеец тотчас
переменился - лишь услышал имя Семёна Кирилловича.
Инженер в приятном смущении провёл ладонью по каштановой, без сединки,
шапке волос:
- Тут славный народ! Я давно с рабочими занимаюсь - внеслужебно... Местные,
- заговорил краснея, в терпеливой готовности к возражениям, - большевики
местные - люди отнюдь не злонамеренные.
Байбарин скрыл пытливость недоумения и осторожно поинтересовался:
- А вы - не большевик?
Семён Кириллович ответил с натянутостью:
- Я принципиально против того, чтобы инженеры, обобщённо говоря,
технические интеллигенты участвовали в партиях. У нас имеется собственная -
надклассовая - задача...
Тесть непринуждённо выказал такт:
- Вы дружественно беспристрастны. Как того требует европейский взгляд на
прогресс...
Однако разговор политической окраски не пришёлся под настроение согревающего
родства. Варвара Тихоновна продолжала расслабленно делиться, сколько они "лиха
нахлебались". Анна то промокала платком глаза, то обнимала мать, то принималась
потчевать уже сытых родителей десертами. Разгорячённо-ласковый интерес стариков
обратился на внучек: старшей было лет восемь, младшей - шесть. Обе, нашли дед с
бабушкой, больше походят на мать, чем на отца.
- Аннушка, а ну возьми на руки Василису! - вдруг расхлопоталась Варвара
Тихоновна.
Дочь посадила младшую на колени, девочка бойко повернула к матери голову,
рассыпав обильные локонцы. Анна прижала её к себе, застенчиво-умилённая.
Бабушка с затаённой праздничностью, словно опасаясь сглазить, прошептала:
- Одно лицо!
На другой день гости поднялись в десятом часу. Пили чай без Лабинцова,
ушедшего на завод. Дед и бабушка навестили внучек в детской, после чего те
отправились с бонной кататься на качелях.
В открытое окно гостиной плыла теплынь, заглядывало солнце - разноцветные
узоры обоев играли мягкими световыми тонами. Прокла Петровича потянуло
прогуляться.
С крыльца, запрокинув голову, он стал смотреть в глубокое небо, не шевелясь,
побледнев от чувства: "Господи, дал же передышку, дал!.." Сознание, что вокруг
посёлка, всюду, вширь и вдаль, неотвратимо происходит хаотически страшное,
сливалось с ощущением в себе чего-то родственного лучистому спокойствию неба. То,
что недавно для него едва-едва не потух этот мир, представало в обаянии
таинственного, как намёк и благословение: живущее в нём, Прокле Петровиче, знало
иные миры и будет знать и далее. Он растрогался, усиливая яркость изумления тому,
что чудесное чувство бессмертия не кажется обманом. В потребности находить в
окружающем благорасположение, поглядел по сторонам: над заводскими трубами
разной высоты и толщины не было "лисьих хвостов". Далеко, за горбящимися
крышами отдельных корпусов, вытянулось реденькое белое облако-веретено. Воздух
сохранял прозрачность благодаря тому, что завод не жил своей жизнью.
Проклу Петровичу подумалось: крах и запустение не обоснованы ли тем, что люди
должны заново оценить быт созидания, радуясь, если в дереве, изуродованном
осколками, бегут соки и оно залечивает тяжёлые раны?
Он прошёлся по садику перед домом, прикоснулся пальцами к стволу яблони,
подёрнутому бурым бархатистым налётом.
Когда они с Варварой Тихоновной приезжали в Баймак в прошлый раз, стояла
нещадно холодная зима; по сторонам дорожки, расчищенной от крыльца, поднимались
сугробы вровень с плечом...
С тех пор убыло немало лет. Тогда Анна только-только обвенчалась с Лабинцовым,
родители приехали по приглашению зятя. Хорунжий знавал его старшего брата, тоже
инженера, жившего в Оренбурге. Анна училась в частном пансионе с дочкой
Лабинцова-старшего, иногда гостила у неё: как и та, бывало, гостила у Байбариных. В
доме брата Семён Кириллович и познакомился с Анной. Тесть и зять стали на "ты" без
затруднений, они понравились друг другу. Но вчера Прокл Петрович отчего-то
сконфузился, говорил Лабинцову "вы" и теперь сетовал на себя за это, направляясь к
заводу.
День был будний, но посёлок рассеянно отдыхал, повсюду виднелся спокойный
народ. Мужчины постаивали группками и в одиночку перед приоткрытыми калитками,
за которыми в ином дворе маячила старуха, наблюдающая за курами, в ином - цепная
лохматая дворняга спала, свернувшись на земле. Старики посиживали на завалинках
изб с солнечной стороны. Женщины, казалось, шли из дома по делам, но,
встретившись одна с другой, забывались в захватывающей беседе, не переставая
лузгать семечки.
Дюжина мальчишек, любопытствуя, толпилась вокруг пожилого человека с
винтовкой. Он был в серой козьей папахе и в солдатской шинели, правую руку выше
локтя охватывала широкая красная повязка. Байбарин прикинул его возраст: для
фронтовика староват. Стало быть, получил оружие, вступив в Красную гвардию.
Мужчина с безмерным увлечением показывал зрителям "приёмы". То брал
винтовку "на руку", как часовой при приближении постороннего, то эффектно
прицеливался в заводскую трубу. Прокл Петрович тоскливо ждал - воин привяжется.
Тот азартно разъяснял мальчишкам о штыковой атаке:
- Ты кинулся - и он на тебя! Поспей наперёд него крикнуть, чтоб он про...ся!
Красногвардеец глянул на Байбарина как на вовремя подвернувшуюся фигуру и с
наслаждением продемонстрировал устрашающий вопль. Голос был тонкий, вышло
похоже на предсмертный заячий крик. Хорунжий изобразил дикий испуг, прянув в
сторону и осчастливив человека. Затем, словно запоздало поняв, в чём дело, перевёл
дух и воскликнул с рвущимся из души восхищением:
- Твой верх, товарищ! Твоя победа!
Мужчина с винтовкой отдался тихому торжеству, и Прокл Петрович
беспрепятственно пошёл своей дорогой.
Дом из тёсаного известняка, сам за себя говоривший своей внушительностью, был
заводоуправлением. К нему вела аллея кедровых сосен, называемых на Урале кедрами.
Байбарин увидел идущего навстречу зятя, оба издали обрадованно приветствовали друг
друга.
- Хотел поглядеть, что тут у вас делается, - сказал тесть.
- А я домой. Выдались свободные часы, - сообщил Лабинцов.
- Так ты без работы не остался?
Зять обернулся к заводоуправлению:
- Там ныне - совет рабочих депутатов. Я в нём состою.
Байбарина разбирала любознательность:
- И какую же ты играешь там роль?
Лабинцов с задумчиво-приветливым выражением, предваряющим рассказ,
пригласил тестя пройтись по парку заводоуправления.
Они приблизились к маленьким миловидным ёлочкам, позади которых дымчатые
стволы тополей перемежались серовато-меловыми стволами берёз. Землю здесь
сплошь покрывала прошлогодняя листва, уже подсохшая после снеготаяния. Кое-где
над нею расправил ветки кустистый чистец, что в свою пору пустит "петушьи
головки".
- На нашем заводе и прилегающих рудниках - семь тысяч рабочих. Как видишь
- цифра! Разруха парализовала работу - к концу прошлой осени нечего стало есть,
- повёл речь Семён Кириллович, и хорунжий уловил в себе чувство некоего
начинающегося действия, когда он не останется только зрителем.
Но, однако, прежде, чем продолжать, мы приведём сведения о Лабинцове, лице
немаловажном в нашем повествовании.
Семён Кириллович родился в Сибири, куда сослали когда-то его отца. Тот
происходил из рязанских разночинцев, в молодости вступил в тайное общество
революционных демократов "Земля и воля", из-за чего подвергся аресту. В Сибири он
занялся предпринимательством, в чём обнаружил завидные способности, и нажил
состояние.
Семён окончил Томский технологический институт, учился в Берлине, за границей
же приобрёл и практику. Был он книгочеем и театралом, читал не токмо родную
литературу, но и английскую, немецкую в подлинниках. Увлекался всемирной
историей. В особенности же его захватывали социальные учения. У него выработалась
собственная система взглядов, которая в нынешнее время, при опыте "народного
капитализма" и иных форм отношений, никого не удивит, но тогда она выглядела
передовой.
Так, Семён Кириллович полагал: наряду с государственной и частной, должна
развиваться "групповая" собственность. Предприятие, на котором трудятся пятьдесят,
сто, полтораста человек, может управляться своим коллективом - принадлежа ему. Но
для этого нужно вырастить сознательных, образованных рабочих. Вот нравственный,
исторический долг интеллигенции!
Владельцы крупных заводов "должны быть взяты под законный контроль
культурного слоя общества". "Прямым требованиям цивилизации отвечал бы", к
примеру, закон: наследовать предприятие может лишь человек с высшим техническим
образованием, выдержавший экзамен на управление. В противном случае, получай
какую-то часть дохода, а управлять заводом будет группа специалистов - сотрудничая
с наиболее развитыми представителями рабочих.
Семён Кириллович, инженер отменный, не мог не цениться хозяевами, к нему
прислушивались. Он убедил компанию открыть бесплатную техническую школу.
Учащихся-сирот и тех, кто не имел отца, бесплатно же и кормили, одевали. Лабинцов
находил время преподавать в школе некоторые предметы. Помимо того, организовал
воскресную школу для взрослых: читал рабочим лекции о природных богатствах
Урала, осторожно касался экономических и политических вопросов.
В 1917 на маёвку в Баймак приехал большевик - агитатор из Екатеринбурга, -
броско наговорил вещей, трогательных для неимущей публики, и по его отбытии
осталась свежеоформленная партийная ячейка из трёх рабочих. К Октябрьскому
перевороту она выросла до двух десятков. Семён Кириллович знал, что люди это
незлые. Их привлекало большевицкое требование - немедля выйти из не нужной
народу войны. С этим и Лабинцов был всецело согласен, порадовался декрету о мире.
Что до дел внутренних, то, мыслил Семён Кириллович, новая власть, дабы устоять
"при эдаком всеобщем разброде и колыхании", должна будет во всём блюсти
умеренность и искать опору в самоуправлении на местах.
Мы оставили Байбарина и Лабинцова в весеннем парке, полном щебетанья
воробьёв, писка трясогузок и других свежих проявлений жизни в погожую полуденную
пору. Семён Кириллович рассказывал о том, как споспешествовал превращению
обиженного человека в исторически необходимого свободомыслящего созидателя.
Когда осенью завод, где столько народа зарабатывало на хлеб, встал, Лабинцов
увидел, что не может смириться с бессмысленностью социальных отношений,
загнавших массу жизней в ловушку. Владельцы завода постоянно в Баймаке не жили,
управляя из неблизкого большого города; теперь же они хранили молчание -
вероятно, готовясь убыть или уже убыв куда подальше. В пустые заводские корпуса
врывался сквозь разбитые стёкла холодеющий день ото дня ветер, колёса вагонеток и
рельсы схватывались яркой влажной ржавчиной, и для Семёна Кирилловича
становилось всё невыносимее, что нет - и сколько ещё времени не будет? -
возбуждённой толкучки, очередей у касс. Крестьяне перестанут привозить на базар
продовольствие, ибо здешнему заводскому люду нечем платить за муку, за крупную
перловку, прозываемую "шрапнелью", за топлёное молоко и говяжьи ноги.
Семён Кириллович представлял множество унылых изб посёлка в зиму, в долгую
немилостивую уральскую зиму, когда скоро будут съедены картошка и капуста с
огорода, исчезнет домашняя птица. Небольшое хозяйство здесь только подспорье - до
сего дня жили-то заработком. То же топливо, чтобы в неотступную стужу жилища не
заросли изнутри льдом, требовало отчислений из получки: на себе из лесу дрова не
привезёшь.
Лабинцов проникал мысленным взглядом на месяцы вперёд, и
"противочеловечность положения" причиняла ему страдания, для многих непонятные.
Сами баймаковцы - те, кому не миновать было потери детей, и те, чья собственная
жизнь навряд ли протянулась бы до весны, - не разделяли душевных мук Семёна
Кирилловича, защищённые умеренностью воображения.
Семён Кириллович же всё более желал восстать против "хищной абсурдности
установлений", но какое-то время сопротивлялся себе, называя побуждение "соблазном
стихийного разрушительства". Внутренняя распря влекла к тому надламыванию
жизни, когда из жестокой борьбы отрицания и утверждения рождается истина.
Сокрушение и притом неотложное, сказал себе, наконец, Лабинцов - позитивно, ибо
только отчаянное дерзание созидает права и обычаи.
Он заинтересовал совет посёлка мыслью созвать собрание рабочих - повод был
исключительно заманчивого характера...
Таким образом, Семён Кириллович пришёл любящим усилием к мигу, когда,
почувствовав поток чужих ожиданий, произнёс в теснившуюся толпу:
- Товарищи, наш завод, прилегающие рудники, Бегунная фабрика, а также земля,
на которой это находится, есть собственность рабочих!
Заметим, что ещё только перевалил за середину ноябрь семнадцатого, а заводы и
фабрики стали конфисковывать в восемнадцатом году летом. И потому народ в
банкетном зале заводоуправления обнаружил незрелость отсутствием слитно-могучего
"ура!" Благо бы - то, что они услышали, провозгласил приезжий человек властной
наружности и с вооружённой свитой.
Семён Кириллович и сам был не свободен от робости, осознавая себя безогляднорисковым
коммунистом, но ему помогало ощущение, что его душевный ритм диктует
текущую минуту. Он обратился к местному большевику, председательствующему на
собрании:
- По Карлу Марксу я говорю, товарищ?
Председатель, осведомлённый инженером об ожидающем сюрпризе, придал себе
ещё большую степенность и ответил фальшиво-невозмутимо:
- Следовает по Карлу Марксу.
Лабинцов налил в стакан воды из графина, бегло отхлебнул и, поставив стакан на
стол так, что вода расплескалась, объявил народу:
- Мне, по моей должности, известно: на Бегунной фабрике имеется запас
добытого золота. Семь пудов тридцать восемь фунтов!
Толпа то ли раздалась в обширном помещении, то ли, наоборот, стало ей особенно
тесно - такое множество людей сгрудилось здесь. Там и там голоса враз зазвучали
приглушённо и невнятно, и с силой разнёсся один, перехлёстнутый нестерпимым
желанием удачи:
- Почти восемь пудов?
Семён Кириллович счастливо подтвердил и добавил в порыве: он знает, где именно
хранится драгоценный запас.
- Это ваше достояние, товарищи! - произнёс он, тяжело задышав в блеске
крайней выстраданной решимости.
В массе рабочих ёжились служащие администрации, коллеги Лабинцова, и он
уловил то, что испытывают к отступнику. Раззадоривая себя вызовом - да,
отщепенец! - он преподал массе: эти пуды золота - лишь толика счёта, который
население Баймака должно предъявить капитализму, обрёкшему его на смерть от
голода и холода.
Семёну Кирилловичу виделось, что он строит мост, взойдя на который,
приниженное существо должно будет пойти к осознанию своей возвышенной
созидательской роли.
Председательствующий товарищ одобрил речь инженера отчётливым тоном
руководителя. Этот человек был из рабочих, посещавших воскресную школу, теперь
он имел перед собой тетрадь, ещё какие-то бумаги и записывал "тезисы", распоряжался
с таким видом привычности и понимания, будто собаку съел на подобном занятии. Кто
увидел бы его в эти минуты впервые, наверняка посчитал бы одним из тех малых, о
которых говорят, что они родились с пером за ухом и с чернильницей в кулаке.
- Значит, в результате, - авторитетно продолжил председатель, - в результате
следовает выдать товарищу Лабинцову мандат под расписку. И надо избрать
уполномоченных, чтобы дело было при их подписях.
Руководящий человек, из уважения к достоинствам Семёна Кирилловича, скромно
уступал ему первенствующую роль - и с нею отдавал главную долю ответственности
перед лицом весьма в то время неопределённого будущего.
Логический ум и кроткая душа Семёна Кирилловича покорились любви и вере,
слегка дрожащая рука подняла факел, и за ним пошли потрясённые и
пробуждающиеся...
Золото было перевезено в заводоуправление, в полуподвал, чьи окна оберегали
решётки, кованные из первосортного железа. Народ раздобыл четыре армейских
винтовки, нашлось в Баймаке и малое количество принадлежащих прошлому веку
однозарядных берданок. Вооружённая дружина из четырнадцати человек начала
учения под окнами совета рабочих депутатов: "Заложи патроны, приготовьсь!" У входа
в полуподвал стояла на часах охрана, важничая от новизны своего назначения.
Лабинцов же, организовав обмен золота на рубли, озаботясь закупками муки,
солонины и дров, стал наижеланным в Баймаке лицом, особенно любимым
многодетными матерями. Гревшиеся вокруг него помощники не упускали случая
обмануть его, но если кто попадался - Семён Кириллович бывал гневен и
беспощаден. Жулика судил избранный жителями суд, краденое отбиралось, и
виновного лишали всякого пособия. Уважение к Лабинцову, который "на пуды золота
не позарился", крепчало, подпитываясь неосознанным удивлением и глубиной
искренности. Встречая восхищённые и ласковые улыбки, он, не отличавшийся ростом,
незаметно для себя приобрёл ту осанистость, которая, как говорили древние,
сопутствует щедрости благородно мыслящего.
Однажды, возвращаясь в заводоуправление из поездки за партией сухого гороха,
Семён Кириллович подумывал, не хлопнуть ли рюмку коньяку - по случаю
удавшейся торговой операции, а более потому, что мороз доставал и сквозь енотовую
шубу... Обметая в холле снег с обуви, он увидел расположившихся на дубовых диванах
незнакомых вооружённых людей. Старик-швейцар прошептал в ухо:
- Из Оренбурга. За золотом приехали.
Лабинцов в тяжёлой сосредоточенности взошёл на второй этаж и в помещении
руководителей совета застал, помимо них, нескольких приезжих. Один стоял у
изразцовой печи, грея протянутые к ней руки, на боку у него висела, к ошеломлению
Семёна Кирилловича, шпага в никелированных ножнах. Человек горделиво
притронулся к эфесу:
- Как оно вам? С барона снята! Хватит ей ходить по обедам - пускай теперь
здеся! - и прищёлкнул ногтем по рукояти.
Остальные присутствующие заседали за столом, и Лабинцов встретил взгляд, до
неестественности внимательный и тягучий. Маленькие глаза смотревшего, казалось, не
имели ресниц, что производило страшноватое впечатление. Инженер про себя назвал
незнакомца "гологлазым". Тот небрежно окликнул мужчину со шпагой, обнаружив
своё начальническое положение:
- Займи место!
Человек пошёл к столу, и Лабинцов увидел, что он украшен не только холодным
оружием: на другом его боку висела бутылочная граната.
Местный большевик, уже знакомый читателю, сидевший с чернильным
карандашом в руке, пригласил Семёна Кирилловича тоном обходительного
официального лица:
- Присаживайтесь, товарищ Лабинцов. - Бывший пролетарий, теперь
именовавшийся по должности председателем рабочего исполнительного комитета,
объяснил: - Требуют золото в Оренбург... - далее он говорил, уже смотря на
гологлазого и как бы пробуя пункт для полемики: - Требуется забрать от нас золотой
запас, то есть ценность трудового Баймака.
Семён Кириллович понял, что предрика никак не сочувствует желанию губернской
власти. Живо представились многолюдные революционные учреждения Оренбурга -
как там, при вести о пудах золота в Баймаке, до судорог взыграл аппетит. Отделы и
подотделы уже азартно готовятся к делёжке, подводя основания под запросы
финотчислений, прокладывая желоба, побежав по которым, золотые ручейки будут
споро превращаться в дополнительные пайки для советских служащих, в сахар, в
сливочное масло, в не менее жирные, чем оно, оклады. Жизнелюбие новорождённой
бюрократии лихо затмило претензии прежней, избалованной изобилием: примета,
которую успели оценить весьма многие, в их числе и Семён Кириллович.
- Губернское руководство чем-то помогло Баймаку в его бедственном
положении? - сдержанно-упрекающе обратился он к вожаку оренбуржцев. -
Губерния может поручиться, что в ближайший срок завод заработает и рабочим будут
выдавать жалование?
Предрика вставил с выражением косвенной поддержки:
- Так и запишем!
Оренбуржец с неприятными глазами сказал Лабинцову без раздражения:
- Эти знают, а вы ещё нет. Я - особоуполномоченный губкома и губернского
военно-революционного комитета! - он указал взглядом на лежащий на столе
документ.
Инженер понял, что должен с ним ознакомиться. Напечатанные на машинке
строчки читались с невольно заострившимся вниманием. Предъявитель мандата был
"облечён правом прибегать к любым революционным мерам, вплоть до расстрела
виновных в срыве его задания особой важности".
В ту пору подобные документы и персоны с неограниченными правами были
явлением, можно сказать, обязательным на просторах бывшей Российской империи, к
этому привыкали, и всё же у Семёна Кирилловича на минуту опустились веки от
болезненного гула крови в висках. Он укротил заплясавшие нервы.
- Мне доверились тысячи и тысячи рабочих семей, - усиливался говорить так же
спокойно, как гологлазый, - и я обязан довести до них о цели вашего приезда.
Немалая часть населения до весны вымрет - без того, что может дать золотой резерв.
Люди, которых жизненно касается вопрос, должны и решать его.
- Запишем! - предрика сладковато глянул на приезжих и стал старательно
работать карандашом. - Запишем о местной революционной инициативе... - добавил
он со значением.
Вожак оренбуржцев спросил Семёна Кирилловича по-прежнему флегматически:
- А ваш долг коммуниста-большевика?
- Я - не член партии большевиков! - ответил Лабинцов зазвеневшим голосом.
Особоуполномоченный помедлил и перевёл тягостно-привязчивый взгляд на
председателя:
- Кто у вас у власти? - бесстрастие теперь выглядело деланным, и за ним
угадывалось тихое ледяное бешенство.
Предрика обладал лицом, выразительно-подвижным до невероятия: в течение пяти
секунд оно могло быть прокурорски требовательным и ехидно-слащавым. Сейчас оно
выражало конденсированное глубокомыслие.
- На текущий момент - не состоит, а в другой момент будет коммунист. Как и
учит нас по диалектике Карл Маркс, - философски разъяснил он приезжему. - Мы с
вами как с представителем губернии, - продолжил поучающе, - должны учитывать
местный характер обстановки - раз! И революционную волю местного рабочего
класса - два!
Депутаты баймакского совета подхватили с прорвавшимся возбуждением:
- Само собой так!
- Оно действительно!
- Именно что надо учитывать!
Один из активистов бросил оренбуржцам, обернув злорадство в шутейность:
- Во-о, знали бы наши бабы сейчас про ваше дело!.. Успели б вы смыться, нет? -
он потускнел и закончил с тоскливой язвительностью: - Правда, можно огонь
открыть - по бабам.
Особоуполномоченный переглянулся со своими людьми: с тем, что при шпаге, и с
двумя другими. Пристальные, без ресниц, глазки вперились в инженера:
- А убедиться, как хранят золотой запас, губернская власть тоже не вправе,
гражданин р-рабочий р-радетель? - проговорил он с внезапной резкостью, ядовитояростно.
Семён Кириллович не мог и представить столь пронзительной, безграничной
ненависти, сконцентрировавшейся на нём. Его оглушило чувство словно бы
горячечного сновидения, когда в сумеречной неподвластности выделилась черта
совершенно чёрная - воздействие, оказанное гологлазым и оправдавшее его расчёт.
Натура Лабинцова не позволила
...Поділитися у соцмережах
