Жанр: История
Донесённое от обиженных
...единяющие поле к полю, так что
другим не остаётся места, как будто вы одни поселены на земле.
Хозяин взял у гостя книгу, въедливо перечитал, лукаво улыбаясь. Думал: "Видать,
было у тебя не менее полтыщи десятин. Притеснял голытьбу, батраков голодом морил,
а как отобрали землю - Бога вспомнил! Обличения покаянно на самого себя читаешь
- авось Бог простит, и вернётся земелька".
Поутру он потребовал с постояльцев раза в четыре больше, чем, с учётом
дороговизны, прикидывал Байбарин. Тот хмыкнул:
- Я ожидал - втрое запросишь, а ты похлеще хват! Таких денег не дам!
Поселянин не удивился. Глянул на своего батрака, что возле хлева точил вилы,
кивнул на закрытые ворота.
- Не отопру! Хотите - перелезайте и идите пешком жаловаться вашим. Пущай
меня накажут! Но есть и другая власть, за ней - вся Россия!
Прокл Петрович поморщился и швырнул деньги, желая как можно скорее уехать.
Сколько уж раз пришлось ему испытать это жгучее, тяжёлое чувство. Скорый отъезд
- средство, которое и в былые времена помогало утишить безысходную душевную
тошноту.
16
Надо заметить, Прокл Байбарин вообще был охоч путешествовать. Его детство
проходило близ Балтийского моря. С первой поездки, в которую взял его с собой отец,
помнится чистая мощёная дорога, могучие частые дубы по сторонам, красивые витые
из медных прутьев ворота, громадная красновато-бурая, с белым пятном на ляжке
корова, её набухшее розовое вымя. К отцовским дрожкам подошёл дородный
господин, обутый в башмаки с жёлтыми гетрами, одетый так богато и с такими
закрученными усами, что мальчик решил - это сам барон, к которому у отца есть
дело. Неожиданно господин снял шляпу и почтительно поклонился. То был старший
слуга барона...
Отец Прокла, по происхождению казак, способный образованный человек, служил
в гарнизоне Риги, занимаясь его продовольственным и вещевым обеспечением.
Старшего Байбарина снедал страстный интерес к тому, как ведут хозяйство
лифляндские землевладельцы, он ненасытно восхищался их плугами, боронами.
Негодовал, что в России убеждены, будто "Европа нашим хлебушком жива".
- Не хотят и знать, что, к примеру, в Восточной Пруссии с нечернозёмных
бедных земель берут урожаи прекрасной пшеницы, неслыханные для российского
тучного черноземья!
Когда отцу приходилось съездить по делам в Россию, он возвращался чуть не в
нервном расстройстве:
- Отдельные люди стараются, но косность и головотяпство зажимают прогресс.
Куда ни глянь - всё то же неустройство. Чем дольше живёшь, тем гаже становится.
Сталкиваясь с очередной "гадостью", Байбарин-старший бывал упрямонепримирим.
В полковом хозяйстве голодных бычков выгнали пастись, не
позаботившись сначала сводить их на водопой. Паслись бычки в зарослях отавы,
наелись этой грубой травы - и животы у них вспучило. Животные погибли. Их мясо
местное начальство велело отправить на солдатскую кухню.
Узнав об этом, Байбарин, как и при других подобных случаях, "раздул" дело... Он
мешал сослуживцам жить, слывя "чистоплюем", "ходячей занозой", "злостником". В
конце концов обзавёлся влиятельными врагами, и его вынудили уйти в отставку.
Перебравшись с семейством к себе на родину в Оренбург, искал место управляющего у
здешних капиталистов. Наружно не набожный, в глубине души продолжал верить в
"честный пример" и возможность "хорошего и правильного жизнеустройства". Он
вчитывался в Библию, стремясь по-своему уяснить её образы и притчи (чем подал
пример сыну), остро интересовался людьми, которым вера помогала "держаться
смысла" среди "неразрешимости явлений".
К нему между тем приглядывался, наводил о нём справки богатый купецстарообрядец.
Взяв Байбарина на службу, убедился, насколько полезен этот
многоопытный, умелый в делах и притом не крадущий человек. Тому, в свою очередь,
стали симпатичны "не потерявшие устоев" старообрядцы, он принял их веру.
Однажды на Пасху, когда Байбарин выходил с купцом из церкви, тот неожиданно
объявил:
- За честность даётся вам, раб Божий Пётр, награда!
Он знал о мечте управляющего: накопить денег на покупку имения и устроить
образцовое хозяйство. По-видимому, несмотря на всё тщание в трудах, тому недостало
бы века - заработать необходимую сумму. Но купец помог, и около станицы
Изобильной были приобретены тридцать семь десятин земли. Пётр Байбарин, будучи
уже пожилым, успел поставить в станице дом, как заболел горячкой (ею в обиходе
именовали воспаление лёгких). Подняться ему не довелось.
К тому времени жизнь порядком поиспытала Прокла. Он напоминал один из тех
"непостижимо неожиданных" характеров, что отчасти запечатлели себя в русской
житийной литературе - предоставив богатые возможности вообразить человека,
который, пройдя солдатчину, побывав в плену, а нередко и в разбойниках, становился
монахом и приступал к жизнеописанию: житию. Размышления о перенесённом
обыкновенно соседствуют здесь с описанием детских переживаний, которые (не будь
они затаёнными) весьма раздражали бы окружающих.
Так, Прокл Байбарин с раннего детства был пронзительно жалостлив. Когда резали
свинью, убегал куда-нибудь подальше, чтобы не слышать её визга. Ненавидел
охотников. Если представало перед глазами окровавленное убитое животное,
обращался к словам Екклесиаста: "Нет у человека преимущества перед скотом, как те
умирают, так умирают и эти. Кто знает: дух сынов человеческих восходит ли вверх, и
дух животных сходит ли вниз, в землю?"
Взрослея, стал особенно болезненно таить в себе ранимость, боясь, что его сочтут
"немужественным". Из вызова себе ("надрыва" - как стал он об этом думать
впоследствии) улизнул, бросив гимназию, в Туркестан и семнадцатилетним
волонтёром совершил с отрядом генерала Скобелева поход 1875-76 годов на Коканд.
Удостоенный медали "За покорение ханства Коканскаго", Байбарин скрыл, что его
отец - старообрядец (раскольникам выход в офицеры был заказан) и окончил Казачье
училище. Однако, как ни превозмогал он себя, душа не принимала порядков и духа
воинской службы. Об участии в походе, когда плодородная Ферганская долина была
вытоптана, думалось с отвращением. Нагляделся до мути на заколотых штыками, на
зарубленных местных жителей, которые восстали против своего правителя Худоярхана
и претерпели кару от русских. Солдатские лица в их большинстве казались
Байбарину добродушными, и его поражало: сколько злобы открывалось в этих людях,
стоило им войти в селение нищих дехкан, с каким азартом солдаты, исполняя приказ
офицера (зачастую немца русской службы), преследовали и убивали прячущихся -
будь то женщины, старики, малые дети...
Не находя мира с собой, Байбарин искал пекла: пошёл в войска, которые
отправлялись штурмовать труднодоступную туркменскую крепость Геок-Тепе. После
её взятия в 1881-м - доказав, что храбрости ему не занимать, - уволился в отставку в
чине хорунжего. Отзывчивость на чужое страдание привела его к тому, что он сделался
ходоком по делам обиженных ("Открывай уста твои за безгласного", - сказано в
Священном Писании). С прошениями, ходатайствами челночил он по присутственным
местам, досаждал судьям, стучался в двери к самым высокопоставленным сановникам.
В этом занятии перемещался по России, обычно оставаясь в том или ином городе
до необоримой неудачи. Она погружала в маятное состояние расстройства, когда
помогала дорога: он переезжал из Перми в Екатеринбург, из Читы в Хабаровск. В
такие шаткие периоды постился, не употребляя в пищу ничего, кроме ржаного хлеба.
Но с опытом удачи всё вернее преобладали - и Проклу Петровичу счастливо
чувствовалась осмысленность жизни.
Он брал с более-менее имущих умеренное вознаграждение; тем, кто ничего не
имел, помогал бесплатно. Заработка хватало, чтобы прилично одеваться. Долговязый,
гибкий, с тёмными горячими глазами, он одержал немало сердечных побед.
Солнечным, ещё тёплым днём осени, когда расцветали астры, Байбарин
познакомился на народном гулянии в самарском городском саду с Варварой.
Воздушное белоснежное платье, доходившее до щиколоток, делало её, рослую, ещё
выше и стройней. Широкополая соломенная шляпа, отделанная палевой лентой,
подчёркивала зеленоватый блеск её глаз. Поверх платья на девице была узкая
кружевная блузка, и она тоже очень шла ей.
У давнего холостяка стала крепнуть мысль о женитьбе. Родители Варвары были
старообрядцы, но не из истовых - многих запретов не соблюдали. Отец девушки,
служивший старшим приказчиком у владельца нескольких москательных и скобяных
лавок, не пришёл в восторг, когда выяснил имущественное положение Байбарина.
Дочь, однако, была влюблена в него. Родитель, желавший для неё не такого жениха, не
уступал.
Тогда Байбарин решился на манёвр: взялся похлопотать для владельца лавок по
одному запутанному тягомотному делу. Он здорово поусердствовал - тяжба
выигралась, после чего произошёл разговор хозяина с приказчиком. Отцу Варвары
было объяснено: бедность Байбарина проистекает всего лишь от доброты - мало
берёт!
- От тяги к вину нельзя отбиться, а от доброты - можно, - заключил купец. -
Станет брать как положено - к моим годам богаче меня будет.
Приказчик отметил выражение убеждённости на лице богача - и весной Варвара
была выдана за Прокла Петровича. В медовый месяц, когда молодожёны отправились в
путешествие на пароходе по Волге, их нагнала весть о кончине Байбарина-старшего.
Тот оставил сыну именьице и наказ: "сделать культурное хозяйство". В последнее
время Прокл и сам подумывал "сесть на землю". Он и жена приехали в Изобильную,
преисполненные охоты въесться в труд.
У Прокла имелись две младшие замужние сестры: одна жила в Саратове, другая в
Воронеже. Чтобы стать полноправным владельцем имения, надо было выплатить им по
трети от той суммы, в какую оценивается земля.
Молодожёнам пришлось впрячься в крестьянскую работу, а мысли о технических
новшествах отложить - нет на них денег. В муже и жене оказалась заложенной
страсть к земле, благодаря своему рвению они стали уважаемой семьёй в Изобильной.
Прокл Петрович к тому же, когда просили, писал за притеснённых жалобы, давал
советы, всегда к месту цитировал Священное Писание, чем вселял трепет в
старообрядцев.
Вскоре в станице прижилась потребность отзываться о нём почтительно.
Небольшой чин, в котором он вышел в отставку, получил несвойственное ему
значение. "Хорунжий!" - произносилось с той серьёзностью, с какой говорят:
"Атаман". И, что было неслыханно, любой местный богатей первым снимал шапку
перед отставным хорунжим: имея пахоты вчетверо больше, чем он.
В несколько изнурительных лет Байбарин рассчитался с сёстрами. За это время
умерла жившая с ними мать - она непрестанно брюзжала, очень недовольная
крестьянским бытом. Варвара Тихоновна родила дочь, а там и сына: росли крепкими.
Прокл Петрович сумел выиграть десяток казавшихся бесконечными тяжб, и его,
"народного стряпчего" (так писали о нём губернские газеты), принимали в Оренбурге
чуть не все влиятельные люди. Он продумывал планы, как преобразовать хозяйство, и
часто ездил к передовому хозяину Михаилу Артемьевичу Калинчину.
Трудолюбивый, предприимчивый Калинчин был известен гостеприимством и
открытостью. Владея поместьем в шестидесяти верстах к западу от Оренбурга, он с
четырёх тысяч десятин не лучшей земли снимал урожаи, вызывавшие зависть соседей,
причём и тех, кто имел более десяти тысяч. Работники Михаила Артемьевича
пользовались первоклассным инвентарём, в хозяйстве исправно действовали паровые
молотилки, производственный (мельничный) элеватор, построенный по последнему
слову западноевропейской техники. Сам Калинчин умел поработать и за механика, и за
бухгалтера.
Небольшого роста, но отнюдь не щуплый, он был тщательно выбрит даже в разгар
хлебоуборки, когда показывал приехавшему Байбарину очередные
усовершенствования:
- Нынче у меня и куколеотборники действуют от электричества!
- Ну-ка! - моментально вырвалось у гостя, чьё нетерпение объяснялось
жизненно важной задачей куколеотборников. Если семена куколя, зловредного
сорняка, попадут, пусть и в малом количестве, на перемол вместе с зерном, мука
окажется отравленной. Поев испечённого из неё хлеба, можно слечь.
Хозяин повёл Байбарина на элеватор. Гость так и залюбовался: полновесное
пухлое зерно рекой шло на очистку; огромные тяжёлые блестящие барабаны, медленно
вращаясь, выливали в одну сторону поток чистой золотисто-серой ржи, а в другую -
иссиня-чёрную струю куколя. Из-под куколеотборников горячая от всей этой
перетряски рожь снова поднималась под самую крышу мельницы, где её в открытых
жёлобах, в прохладном токе электрических вентиляторов, винты Архимеда двигали к
цилиндрическим резервуарам (силосам), куда зерно падало обильным дождём.
Калинчин упёр в бока боксёрские кулаки.
- Намедни здесь был - кто, вы думаете? Князь Белосельский-Белозерский!
Прокл Петрович заинтересовался:
- Я знаю, он командирован в нашу губернию...
Разговор происходил в конце июля 1904. Россия увязала в войне с Японией, всё
государево окружение демонстрировало патриотизм. Князь Белосельский-Белозерский
вызвался возглавить комиссию по закупке провианта и фуража для действующей
армии.
Спустя неделю после поездки к Калинчину хорунжий посетил по делам Оренбург и
увидел в дворянском собрании князя: стареющего, с животиком, мужчину -
напудренного, с подкрашенными бакенбардами, остриженного под машинку
предельно коротко, чтобы сделать незаметным намёк на плешь. Его сиятельство,
выступив, похвалил дворянство и казачество "за верноподданническое служение на
благо Российской империи", а затем, отмечая "добросовестных тружеников губернии",
назвал и Михаила Артемьевича Калинчина. Стало известно: комиссия, закупая у него
рожь, выделяет ему поощрительную доплату за качество зерна.
Вскоре, однако, Прокл Петрович прослышал: другие землевладельцы, что продали
зерно невысокого качества, получили из государственной казны ту же самую доплату.
Князь Белосельский-Белозерский принял от них взятку.
Прокл Петрович примчался к Калинчину. Гостя встретил изжелта-бледный
осунувшийся, больной человек. Байбарин едва не воскликнул: "Вы ли это, Михаил
Артемьевич?!" В кабинете, плотно закрыв дверь, хозяин излил душу. Все его
достижения князь использовал, чтобы обосновать перед комиссией доплату как
прогрессивную, государственно мудрую благородную меру поощрения. За этим
"благородством" стояло желание жирного куша, какой и хапнул князь с десятков
поставщиков. Самое же страшное: многие поставщики решили - коли они дали
взятку, об очистке зерна заботиться излишне. Их засорённая куколем рожь была
смешана с той отборной, которую продал Калинчин.
Он то хватался за голову, то яро обмахивался полотенцем, будто в кабинете стояла
духота.
- Меня попросту употребили для наживы! Там, в Маньчжурии, солдаты будут
массой попадать в лазареты, причина вскроется - среди поставщиков назовут и моё
имя... О-о, позор!
Байбарин осторожно и вместе с тем требовательно остановил:
- Простите, вы о слухах или есть доказательства?
Приятель доверительно назвал нескольких лиц: также и тех, кто занимался
погрузкой и перевозкой зерна. В голове Прокла Петровича взвихрились мысли. Он
взволнованно воззвал к гордости Калинчина: уж не собирается ли тот, богатый,
влиятельный человек, сдаться? Помещик разбито ответил:
- Вам ли объяснять: что значат моё состояние, местные связи перед положением,
именем... - он не стал его повторять.
Распалившийся хорунжий воскликнул:
- Ничего не предприняв, отдаться панике?
Он убедил Калинчина дать ему "полномочия на хлопоты" и, посетив в губернии
людей, какие должны были пригодиться, поехал в Петербург. Здесь ходил по
приёмным, вручал рекомендации, уговаривал, просил... В конце концов, проявив всю
свою недюжинную настырность, ходатай добился того, что его провели к коменданту
Зимнего дворца. Прокл Петрович красноречиво обрисовал его превосходительству
суть дела, особенно упирая на то, "что тысячи русских воинов, идущих на вражеские
пули, обречены есть хлеб с отравой", и передал пространную жалобу на князя
Белосельского-Белозерского, подкреплённую свидетельствами нескольких
мужественных людей.
- Ваше превосходительство, можете обещать мне, что эти документы дойдут до
государя императора?
Речь Байбарина подействовала на коменданта, и он внушительно заверил: бумаги
будут доставлены его величеству.
Четыре дня ждал Прокл Петрович ответа, жил в номерах на Большой Вульфовой
улице, неподалёку от Аптекарского моста. Рано утром раздался требовательный стук в
дверь - Байбарин крикнул с постели:
- Я раздет!
- Так оденьтесь скорее! - повелительно произнёс голос за дверью.
Спустя пять минут в номер вошли жандармский штаб-офицер в дорогого сукна
пальто с золотыми погонами, два ражих жандарма и два господина в партикулярном,
одетых у превосходного портного. Штаб-офицер, видный, надменный, лет тридцати с
небольшим, спросил резко, зло и презрительно:
- Байбарин Прокл, сын Петров?
- Он самый. К вашим услугам.
- Предъявите все вещи для осмотра.
"Стряпчий", в первую минуту немного растерявшийся, запальчиво потребовал:
- Где основания, что это не произвол?!
Офицер уставился на него вдруг побелевшими бешеными глазами:
- Молча-а-ать!!! - обтянутая белой перчаткой рука сжалась в кулак.
Два жандарма схватили Байбарина своими ручищами, а один из агентов
бесцеремонно обыскал его. Второй принялся рыться в вещах. Прокл Петрович
выворачивался, как уж, всеми силами пытаясь освободиться:
- Я жаловался его величеству императору! От него скрывают, но до него
дойдёт...
Штаб-офицер усмехнулся высокомерно и ненавидяще:
- Я исполняю высочайшую волю! И советую быть спокойнее - если не желаете
угодить в сумасшедший дом.
Слова о "высочайшей воле" подрезали ходатая. Однако он старался, несмотря ни
на что, не уронить себя:
- Па-а-звольте, ваше имя?
Офицер сделал знак, и Байбарина повернули, держа за руки, к стене, притиснули к
ней носом. Только после этого хорунжий услышал чётко и гордо произнесённое:
- Подполковник жандармского корпуса барон фон Траубенберг!
У Байбарина забрали, за исключением паспорта, все бумаги и даже письменные
принадлежности. Затем ему было сказано:
- Сейчас вы отправитесь с нашим служащим на вокзал и незамедлительно
покинете Санкт-Петербург! Вам оплачен проезд в вагоне второго класса до станции
Тосно, - подполковник протянул железнодорожный билет.
Это могло свидетельствовать, что жалоба действительно попала к царю. Прогоняя
"народного стряпчего" прочь, государь сопроводил высылку поистине царственным
жестом. Обида, возмущение разрывали грудь Байбарина, и он излил это в возгласе:
- Почему - Тосно? Что мне делать в Тосно?
- Катиться оттуда, куда будет угодно! - с холодным безразличием указал фон
Траубенберг.
Агент в щегольском костюме, взяв извозчика, проехал с Проклом Петровичем на
Московский вокзал. В купе франтоватый господин, усаживаясь, упёр в пол модный
дорогой зонт, который, будучи сложенным и помещённым в футляр, выглядел
тростью, накрыл рукоятку ладонями и принял непроницаемо-скучающее выражение.
Байбарин был вынужден притворяться таким же спокойным. По его требованию,
помощник кондуктора принёс ему билет до Москвы. Господин, выходя в Тосно, сказал
вместо прощания:
- Советую не задерживаться в Белокаменной. Езжайте домой! В Петербурге, в
Москве никогда больше не показывайтесь!
Марат показался Юрию в то утро юношески воодушевлённым. Предстояла очная
ставка Сотскова с Нюшиным. В столовой НКВД завтракая с приятелем, Житоров
возбуждённо глянул ему в глаза:
- Много бы дал, чтобы присутствовать? Но... и ради тебя не могу нарушать.
Вакер вяло кивнул, подумав: "Знай, что непременно блеснёшь, - нарушил бы".
Томясь и подгоняя время, он занялся тем, ради чего его сюда направили: материалом
для очерков "Дорогами революционного отряда". Вспоминая героизм Житора и его
красногвардейцев, требовалось рассказать, какая, благодаря заботам партии и
правительства, благословенная колхозная жизнь расцвела в местах, где восемнадцать
лет назад беспощадно столкнулись новое и отжившее старое.
Марат многое связывал с этим днём. От избытка трепетного огня он едва не
вскочил из-за стола, когда к нему, в специально предназначенный для допросов
кабинет, привели Нюшина.
Видать, в своё время это был казак большого здоровья, "дядя, что надо". Но сейчас
Житоров отметил: исхудавшее лицо с землистым оттенком, глаза заморённо запали.
- Пра-а-шу садиться! - проговорил ехидно, натянуто-звенящим от нетерпения
голосом.
Казак сел на табуретку, положив тяжёлые руки на колени, тягостно смотря в пол.
На остриженном под "нулёвку" черепе белели два шрама: вероятно, следы клинка.
- Расскажите, как вы решили вернуться на родину!
Нюшин не поднял глаз:
- Много раз рассказывал, гражданин начальник. Всё у ваших записано. - Голос
захирел в покорности.
- А вы лично мне расскажите. Уж уважьте! - Марат подчёркнуто говорил "вы",
играя издевательски-любезной интонацией.
Арестованный сказал с тоской:
- Никому не дай Бог по чужбинам странничать, быть бездомным и для людей
чужим. Всяко натерпелся. Конечно, мечтал про родину, думал... А тут ваши послы
сагитировали, обещали...
- Дальше пока не будем! - прервал Житоров. - Остановимся на ваших словах,
что всегда вы желали на родину. Было?
- А как иначе?
- Тогда почему вы на родине, в станице Изобильной, носа не показали, а хотели
затеряться в Ташкенте?
Нюшин не глядел на начальника. Молчал.
- Боялись?! - в крике выразилась высшая степень злорадства.
Пригнув придавленно голову, арестованный стал объяснять:
- Мать умерла ещё в германскую войну, отца убили ваши в девятнадцатом... Два
брата были со мной у Дутова - убиты в боях. К кому мне ехать-то в Изобильную?
- У вас сестра имеется, - напомнил Марат; он не сказал, что сестра Савелия и её
"кулацкая" семья были отправлены в тридцать первом году к низовьям реки Лены.
Нюшин ответил со старанием передать искренность: сестра, по его
предположению, должна быть замужем за советским; зачем же ему, бывшему
белогвардейцу, бросать на неё тень своим появлением?
Житоров подпустил в крик бешенство нападения:
- Не вра-а-ть!!! Ты боялся - в Изобильной тебе припомнят эпизод... как ты,
вместе с другими, предательски напал на отряд Житора!
Внезапно арестант тоже закричал, и неожиданно громко:
- Не участник я ни сном, ни духом!
Марат едко рассмеялся.
- Сотсков Аристарх повинился, всё нам раскрыл. О тебе - тоже!
Казак был обречённо нем. Наконец медленно, будто в сомнении - говорить или
нет, - произнёс:
- Обо мне он может одно сказать: оно вам и так известно. Да, был я у Дутова,
воевал с вашими.
Житоров отрицательно помотал головой:
- Нет-нет, не это! Сотсков раскрыл, как ваша банда тайно готовилась напасть на
отряд... как ты добивал раненых...
- Не было этого! - теперь Нюшин смотрел противнику в глаза. - Зазря на
пушку берёте.
Тот, сидя, с необычайной быстротой пристукивал сапогом по полу.
- Чернуху налил на тебя?! - и как бы изумлённо выпучил глаза. - Значит... -
продолжил в остром волнении, словно ухватывая догадку, - сам он был среди
напавших? Убивал?! Что же ты молчишь о нём - могилу себе роешь? Чтобы его
спасти?
Арестант как-то весь потемнел.
- Зря вы, гражданин начальник. То, что про Сотскова сказали, я про него не
знаю!
Марат, жгуче подброшенный порывом, взлетел с места:
- Шаликин!
Лейтенант Шаликин и двое конвоиров ввели в кабинет Сотскова. Тот, сделав два
шага, увидел земляка и оцепенело остановился. Нюшин смиренно произнёс:
- Вот, привёл Бог свидеться.
Аристарх ответил опустошённо:
- Здравствуй, Савелий. Помоги нам Бог!
Сотскова толкнули в спину:
- Ну-ну-у!!
На середину кабинета передвинули стоявший у окна небольшой стол. Арестантам
было приказано сесть за него друг против друга. У каждого за спиной встал чекист.
Житоров подошёл сбоку к Нюшину, а руку протянул к лицу Сотскова, защемил у
того нижнюю губу большим и указательным пальцами. Аристарх не шелохнулся.
- Что же ты мою руку не отведёшь? - Марат улыбался улыбкой неумолимолютого
вдохновения и, не выпуская губу арестанта, повернув лицо к Нюшину,
прошептал одержимо-убеждающе:
- Гляди! Он говорит, ты причастен к гибели отряда.
Сотсков пытался возражать - его тянули и дёргали за губу. Он, не смея с силой
схватить, взял обеими руками руку чекиста, однако тренированные железные пальцы
не разжимались.
Будто из-под спуда вырвался мучительно-упрекающий голос Нюшина:
- Пустите его, гражданин начальник, пусть он мне в лицо скажет!
- Скажи! Скажи ему! - Житоров, выпустив губу Сотскова, без взмаха ударил
его кулаком по носу.
Скрежетнувший болью вскрик, казалось, родился где-то рядом с человеком, что
залился кровью помертвело-беззвучно. Кровь бежала из носа, струилась изо рта:
нижняя губа полуотодранно отвисала страшным комком. Сплёвывая, не утираясь,
Аристарх одеревенело, не двигая ртом, выговорил:
- Нет ни одного мово слова... против тебя, Савелий.
Марат, клоня торс, бросил над столом руку - в правое подглазье Сотскову.
Конвоир у того за спиной не дал ему упасть, схватил за уши. Избитый прохрипел
Нюшину:
- Показываю лишь правду: в Буранной ты был!
Житоров метнулся к своему столу, рванул дверцу тумбы, выхватил стальную
трубку, на которую был натянут резиновый шланг.
- Выручаешь подельника? Заботишься? - плеснул глумливой злобой в
окровавленного. - Так пусть будет ему хорошо-оо! - повернулся к Нюшину, сплеча
рубнул его трубкой по скуле.
Казак качнулся в сторону и усидел на табуретке. Марат странно, словно собираясь
что-то съесть, приоткрыл рот, на побелевших щеках резко выделились розовые пятна.
Савелий не пытался прикрыть голову руками - после пятого или шестого удара
повалился боком на пол. Житоров самозабвенно наотмашь бил и бил его трубкой...
Вечером у начальника не нашлось времени встретиться с Вакером. Тот, втуне
пр
...Поділитися у соцмережах
